Наследницы

Дон сказал это таким тоном, словно Триша отправлялась в экзотический медовый месяц на Коста-Рику, а не спешила на поезд «Метро-Север», чтобы похоронить своего отца. Скорее всего, он почувствовал, как холодно прозвучали его прощальные слова, поэтому поспешил добавить что-то более человечное:

– Чем занимался твой старик, Суини? Адвокатурой?

«О, этим бы он никогда не стал заниматься».

– Отец был писателем.

Вот оно, прошедшее время. Мой отец был писателем.

– Да ладно? Что-нибудь, что я мог читать?

«Ну да, это ведь признак качества, если Дон Дональдсон слышал о тебе», – подумала Триша.

– Мой отец – Уильям Суини.

Его усталые глаза осенило светом.

– Тот самый Уильям Суини? Написавший «Никогда нет ничего»? И ту книжку о Вьетнаме? Как там она называлась? Хм, «Горький плод». Этот Уильям Суини?

Вот оно, дармутское образование, всплывшее из болота обыденных рабочих разговоров Дона Дональдсона. Да, Дон, ты не только слышал об Уильяме Суини, он наверняка поразил тебя в начальной школе в Хочкисе или во время выпускных семинаров в Ганновере. Тебя и миллионы других читателей – таких же умных, самодовольных, всезнающих белых парней, которые получили отличную взбучку, любезно предоставленную классиком Уильямом Суини. До этого вы думали, что являетесь героями собственной жизни, но благодаря Уильяму Суини осознали, что не более чем среднестатистические болваны, влачащие посредственное существование, которое в конце концов может вас к чему-то привести, а может, и нет, и эта мысль вдохновила вас на целый семестр, а если повезло, и на всю жизнь. Скорее всего, на полках в твоем лофте в Челси, который ты делишь со своей подружкой-юристом, до сих пор стоят его книги, хотя ты вряд ли прочел до конца хоть один роман с тех пор, как два лета назад обнаружил в съемном доме на Блок-Айленде Джона Гришэма.

– Да, этот Уильям Суини.

Адвокат сокрушенно опустил голову.

– Мне правда жаль. Он был… гениален. Я прочитал статью в «Нью-Йоркере», которую он написал несколько лет назад о Джетере. «Капитан». Я чуть ли не рыдал в поезде.

Тут Триша почувствовала, как слезы подступают к глазам. Все по новой, все как в те дни, когда умерла мама. Триша могла оставаться невозмутимой на людях лишь до тех пор, пока кто-то не говорил что-то приятное, что-то доброе, и тут вся печаль мира наваливалась на нее. Это могло случиться в продуктовом магазине, в обувном отделе «Блумиз» или во время покупки сэндвича в гастрономе. Одно доброе слово от незнакомца или знакомого пробивало ее броню и попадало в самое яблочко. Но не сегодня, не в офисе этого парня. Дон Дональдсон не заслуживает того, чтобы первым стать свидетелем ее скорби.

Триша прикусила губы, чтобы прийти в себя.

– Спасибо. Он был блестящим писателем. – Она только повернулась, чтобы уйти, как ее осенила мысль. – Могу ли я попросить вас не рассказывать никому? Мы бы хотели убедиться, что вся семья в курсе, прежде чем эта новость станет достоянием общественности. Как вы поняли, отец был публичной фигурой, поэтому у нас есть определенный протокол по поводу того, как делиться с прессой.

Конфиденциальность была единственной вещью, которую уважали юристы, даже ДД, как Дон часто называл сам себя во время совещаний.

– Конечно, Суини.

На самом деле Триша не хотела, чтобы Дон Дональдсон привлек внимание «Нью-Йорк таймс» каким-нибудь постом или твитом о том, что умер его литературный герой, вызвав тем самым ажиотаж в прессе. Отец заслуживал лучшего, по меньшей мере, достойного мемориала в новостях, за которым бы последовали излияния поклонников в социальных сетях.

Триша улыбнулась, подумав, что именно так Уильям Суини отозвался бы о каком-нибудь коллеге-писателе, чей важный некролог был бы подорван каким-то ноунеймом с двадцать третьего этажа. Она даже слышала у себя в голове его хамденский акцент: «Бедняга. Паршивый адвокат разболтал все в интернете. Даже не удостоился официального пресс-релиза. Ужасный способ уйти из жизни». Ее отец мог придумать историю буквально из ничего. Самая простая встреча могла превратиться в эпопею. Кто теперь будет рассказывать подобные истории?

– Спасибо, Дон. – Она не сомневалась, что теперь история о том, как он хранил новость о смерти Уильяма Суини, обязательно станет одним из его любимых анекдотов.

Выходя из офиса, Патриция Беккет Суини поняла, что, хоть забота об отце последние десять лет была не из легких, заботиться о его наследии будет еще сложнее.

Глава 4

«Этот день длится вечность», – подумала Лиза. Все произошло так быстро, но в то же время словно в замедленной съемке. Джулии, потрясенной смертью своего работодателя, потребовалось несколько часов, чтобы прийти в себя и поехать домой. Она только недавно ушла, в последний раз со слезами на глазах обнявшись с Лизой, и теперь девушка сидела одна на кухне родительского дома на Уиллоу-Лейн, запивая бокалом белого вина и заедая жареным арахисом этот длинный и грустный день, в который она мерила шагами комнату, заполняла кипу официальных документов касательно смерти отца и принимала быстрые мрачные решения. В один момент Лиза должна была отправить в какое-то государственное учреждение факс с подписями всех трех сестер Суини, чтобы тело их отца могли кремировать. Она даже не стала с ними связываться, так как обе, очевидно, находились в пути; она подделала их подписи, отсканировала документы и отправила по электронной почте в соответствующее ведомство. Лиза знала, что сестры поймут.

Телефон издал звук: Мэгги сообщала, что ждет Тришу на железнодорожном вокзале Саутпорта. «Будем в десять. Держись. Люблю, целую».

По привычке Лиза окинула взглядом старинную кухню и начала подсчитывать, сколько будет стоить ремонт. Она проделывала этот ритуал почти в каждом доме: от неогреческих особняков своих клиентов до типичной американской коробки родителей мужа. «Хотела бы я жить здесь? Стоит ли вообще пытаться его ремонтировать?» Ее собственный дом находился всего в нескольких кварталах, поэтому она миллионы раз проделывала этот путь с тех пор, как вышла замуж за Уита и переехала в трехэтажный викторианский дом на Уэствей-роуд. В детстве они называли его «Домик из мятного мороженого», так как он был выкрашен во всевозможные, но не самые эстетичные, оттенки розового и зеленого. Сразу после того как Лиза в двадцать два года удивила свою семью (и, возможно, даже саму себя) желанием выйти замуж за местного паренька Уитни Джонса III, ставшего инвестиционным банкиром, Лиза положила глаз на этот дом, усердно стараясь убедить миссис Дженнингс переехать в дом престарелых. В итоге здание даже не выставлялось на продажу. Уит сразу вмешался и сделал заманчивое предложение, после чего Лиза принялась за работу по реновации. Теперь это был традиционный белый особняк, очень просторный и уютный внутри, один из тех домов, мимо которых люди прокладывали свой путь, когда хотели впечатлить приезжих. Лизе нравилось наблюдать из окна, как прохожие достают телефоны и фотографируют их жилище.

Сегодня она лишь мельком поговорила с Уитом. Он уехал в Северную Каролину по работе и смог позвонить лишь в перерыве между встречами. «Мне очень жаль, милая. Мне приехать? Твои сестры ведь будут там, верно? Когда похороны?» Все это вполне резонные вопросы, но ей бы хотелось, чтобы Уит сказал, что уже сегодня ночью сядет в самолет и будет рядом с ней, помогая со всеми делами. Несмотря на то что они с отцом никогда по-настоящему не ладили, они вполне себе выносили общество друг друга. Уит восхищался интеллектом и взглядами Уильяма Суини, и Лизе казалось, что отец видит в ее избраннике достойного кормильца и отца – во всяком случае, когда Уит находился в городе. Впрочем, Лиза не могла знать наверняка. Суини не из тех семей, где все изливают друг другу душу – по крайней мере, если в дело не вмешивался виски, но все же Уит мог бы проявить больше участия.

Кроме того, на следующей неделе дети должны были уехать в лагерь. Подобные события редко откладывались в сознании Уита, особенно когда у него начинался разгар очередной сделки. За последние два месяца Уит практически не появлялся дома. Если она не посадит детей на лагерный автобус, ей придется самой везти их до Мейна. Лиза лишь надеялась, что близнецы Виви и Фитц нормально перенесут потерю в компании матери Уита, Лолли, согласившейся взять их с ночевкой. Ей хотелось сейчас находиться с ними. Они были очень близки с дедушкой, часто бегали к нему, чтобы занести ужин или поплавать и порыбачить с ним у причала. Как и многие мужчины своего поколения, Билл Суини оказался более внимательным дедушкой, нежели отцом. В жизни детей это была первая потеря, так как даже их лабрадор, Медвежонок, все еще оставался рядом, несмотря на преклонный четырнадцатилетний возраст, будучи на год старше самих близнецов. Лолли же не только взяла на себя заботу о детях, но и вызвалась приготовить ужин. «Ты сейчас должна быть со своими сестрами».

Главной чертой характера Лолли была доброта. Она никогда не ошибалась и всегда четко знала, что сказать в любых обстоятельствах, что написать в благодарственной записке и какое блюдо приготовить для книжного клуба. Лолли Джонс и Билл Суини подружились в мгновение ока. В его компании Лолли могла запросто рассказать грязную шутку, а Биллу нравилось, что женщина действительно читала его работы и не боялась давать конструктивную критику. Лиза осознала, что это одна из многих дыр, которые оставит после себя смерть отца: никаких больше семейных обедов с чуть более чем достаточным количеством вина и оживленных бесед на темы, на которые не полагалось говорить в приличном обществе: от политики до секса и религии. А иногда политики, секса и религии, которые волшебным образом пересекались – например, когда отец заводил разговор об администрации Трампа. Лиза всегда заставляла детей идти убирать со стола, чтобы они не услышали прозвища, которые Билли Суини придумывал для представителей кабинета министров. Лолли, у которой были свои убеждения на этот счет, и ухом не вела. Теперь за столом будет сидеть только семья Джонс, но отцу Уита, Уитни, никогда не удастся заменить ее отца. Честно говоря, Уиту тоже.

Иногда Лиза задавалась вопросом, не живет ли она с Уитом исключительно потому, что его мать очень милая женщина и ее не хочется расстраивать.

Послышался звук автомобильных колес, затормозивших на гравии подъездной дорожки. Вот и сестры.

«Считаешься ли ты сиротой, если тебе уже тридцать?» – задумалась Лиза. Она не знала ответа, но сейчас точно чувствовала себя осиротевшей. Она подозвала старого ретривера отца, стоящего позади в изумлении:

– За мной, Джек. Это Мэгги и Триша. Сестры. Пойдем поздороваемся.

Так сестры Суини вновь вернулись в Уиллоу-Лейн.

– Ты хоть когда-нибудь думала, что Уильям Суини уйдет тихо, во сне? – спросила Триша, когда они стояли на краю причала.

Слева от девушек начинался ряд кораблей, бросивших якоря в гавани Саутпорта, а справа начинались открытые воды пролива Лонг-Айленд. Лиза посвятила сестер во все детали сегодняшнего дня, начиная с того, как Джулия обнаружила отца утром в спальне, и заканчивая звонком Кэпа, рассказавшего об одной короткой детали в завещании – Билл хотел, чтобы его прах развеяли во время прилива. Впрочем, даже такие подробности не сделали ситуацию более реальной. Смерть отца в возрасте семидесяти четырех лет не то, к чему хоть одна из них была готова.

Один на один или все вместе они уже несколько лет вели разговоры о том, что делать, когда отца не станет, но это всегда были разговоры, нацеленные на далекое будущее, а не на ближайшую неделю. Это не казалось чем-то срочным. Хотя никто не мог обвинить Билла Суини в том, что он не заботился о своем здоровье, в последнее время он перестал пить и по-прежнему проходил пять миль каждый день, до пляжа Саутпорта и обратно, в компании Джека, своего золотистого ретривера. Его отец тоже всегда ходил пешком, и всегда с золотистым ретривером. Мать болела на протяжении многих лет, поэтому ее смерть в возрасте сорока пяти лет казалась чем-то неминуемым – но отец всегда производил впечатление человека, который никогда так просто не исчезнет. По крайней мере, не без шумихи.

– Человек, который не мог сходить на почту, не превратив это в событие, достойное страниц «Эсквайра», без единого слова покинул этот бренный мир, – заметила Триша.

– Жаль, что у нас нет возможности поговорить хотя бы еще раз, – вздохнула Мэгги.

В этой, пожалуй, самой банальной фразе была заключена вся тяжелая правда. Сестры замолчали, представляя, каким этот последний разговор мог стать для каждой из них, если бы они знали, что он последний. Лиза подумала, что, возможно, отец извинился бы за то, что выместил весь гнев из-за болезни Мэйв на ней. В своих финальных словах для Мэгги он выразил бы поддержку ее работы и таланта, что помогло бы ей двигаться дальше. А в разговоре с Тришей не помешала бы небольшая разрядка, позволившая бы им обоим хоть раз оказаться правыми, особенно в непрекращающихся спорах по поводу закона и социальной справедливости, а также преимуществ бейсбола перед баскетболом. Уильям Суини лучше выражал себя на бумаге, чем в личной беседе; когда дело касалось того, чтобы заглянуть внутрь себя и обнажить душу, он делал это через вымышленных персонажей, и его дочери знали, что любой воображаемый разговор принесет больше удовлетворения, чем реальный.

– Мы уверены, что это был сердечный приступ? – Триша всегда предпочитала факты домыслам.

– Скорая сказала, что похоже на сердечный приступ. А что?

– Я просто задумалась о годах депрессии.

– Он чувствовал себя нормально. Он бы не причинил себе вреда, – произнесла Лиза.

– Ты уверена?

– Ну, я не психиатр, – ответила Лиза, раздраженная намеком на то, что она каким-то образом могла пропустить, как их отец скатывается в депрессивное состояние.

– Я знаю, прости. Но об этом нужно было спросить.

– Мы виделись с ним два дня назад и обсуждали отпуск Джулии. Хотели дать ей немного выходных этим летом, чтобы она могла съездить домой в Пуэрто-Рико. Папа планировал снять хижину в Вермонте, куда ездил последние пятнадцать лет. Даже забронировал билеты на август.

– Думаю, он познакомился там с женщиной, – хмыкнула Мэгги, или, как называла ее Триша, Королева конспирологических теорий.

– Как тебе хватает… – начала Триша.

– Это правда. Помните ту приглашенную преподавательницу из Миддлбери, с которой у него что-то было? Как там ее имя, кажется, Надя, та юркая учительница по литературе, которую он звал на свой день рождения миллион лет назад. Думаю, у них было что-то вроде договоренности встречаться в то же время в том же месте каждый год.

– Правда? – Лиза была заинтригована и решила не обращать внимания на упреки Триши.

– Да. Когда я жила здесь несколько месяцев, он рассказывал мне, как плавал на лодке с Надей, а потом внезапно замолчал, как будто не должен был об этом никому говорить, нарушил кодекс чести или типа того, – уточнила Мэгги. – Я порадовалась, что у него кто-то появился.

– Даже не знаю, что сказать. За исключением того, что я уверена, что это не самоубийство. Ты действительно так подумала?

– Нет. На секунду эта мысль промелькнула у меня в голове, но только потому, что я никогда не думала, что он умрет вот так. В одиночестве.

Прячась от комаров, сестры поспешили к машинам. Лиза решила, что они переночуют у нее дома, а не в Уил-лоу-Лейн.

– Поверьте мне, будет ощущаться как место преступления. Лучше переночуйте у меня. Лолли принесла свой фирменный беф бургиньон. Она замораживает его огромными партиями как раз для таких случаев. Достаточно просто разогреть.

– Как думаешь, она захватила тот классный кофе и парфе с черникой и чиа из «Гранола Бара»? – спросила Мэгги. У нее были особые отношения со свекровью Лизы. Лолли постоянно приносила ей еду, дарила винтажную одежду семидесятых годов и отправляла благодарственные открытки.

– Думаю, да, – ответила Лиза и, поскольку она была любителем все планировать, выдвинула идею, о которой размышляла последние несколько часов: – Что, если мы устроим поминки у меня дома? Можно прямо в это воскресенье, чтобы опередить общественные церемонии и организовать все так, как хотел бы папа. Это будет легко, у меня уже все готово. Кэрол, повар, прекрасно знакома с моей кухней. И она так здорово справляется с приготовлением стола для собраний школьного совета, что я бы хотела подкинуть ей лишнюю работенку. Я могу все расписать до конца завтрашнего дня.

Мэгги и Триша переглянулись, прежде чем начать говорить, что не ускользнуло от взгляда Лизы. Такого рода тайные сговоры приводили ее в бешенство. «Они не понимают, как трудно спланировать крупное мероприятие, от цвета салфеток до меню и уборки», – подумала она. На каждый День благодарения все приходили с назначенными им блюдами, но Триша покупала свое в какой-то модной лавке на Верхнем Ист-Сайде, потому что, судя по всему, обжаривать и мять мускатную тыкву считала ниже своего достоинства. Мэгги же неизменно заявлялась в шелковой блузке, потому что знала, что в шелковой блузке никто не станет заставлять ее мыть противень от индейки. Если бы не Лиза, День благодарения, любимый праздник их матери, состоял бы из замороженного горошка, магазинного пирога и хипстерского салата из киноа, который придумала Мэгги. «И вот они снова усмехаются надо мной за то, что я беру все в свои руки». В этот раз Лиза не сдержалась, будучи совершенно опустошенной этим тяжелым днем:

– Ну? И что не так с моим домом? Не знаю, что вы там переглядываетесь. Я прекрасно понимаю, что вы считаете меня помешанной на контроле. Я слышала, как вы шепчетесь на кухне во время семейных посиделок. Но ведь кто-то должен обо всем позаботиться.

Мэгги, которая была всего на восемнадцать месяцев младше Лизы, своей самой верной подруги детства, решила промолчать. Она знала, что ей нечем крыть в подобных спорах. Последнее, чего она хотела, это оказаться должной покрывать даже самый ничтожный процент счетов за ужин, или цветы, или, боже упаси, выпивку, если на поминки придут собутыльники отца из «Башмака Лаундж», которую местные именовали просто «Башмак». Мэгги была на мели, и если искать в сегодняшних новостях хоть один положительный момент, так это то, что скоро ей придет денежное облегчение в виде части имущества. Но она знала, что лучше этого не говорить, особенно Лизе, поэтому просто ободряюще кивнула Трише.

Триша, как и любой хороший адвокат, поняла намек. Она умела спорить о чем угодно, и даже то, что она была на шесть лет младше, не останавливало ее.

– Лиза, тут и говорить нечего. Мы ценим все то, что ты делала последние несколько лет. Абсолютно все. Но Уиллоу-Лейн очень много значит для папы, для его друзей, для нас. Вполне логично устроить поминки здесь. Это единственное правильное решение. Мы можем вместе все организовать. Конечно, найми того, кому доверяешь. Но тебе не обязательно брать все заботы на себя. Мы же тоже здесь. Однако я полностью согласна с тем, что лучше провести поминки сейчас, – продолжила Триша, используя тактику ведения переговоров и слегка поворачивая разговор в другую сторону, показывая, что вопрос с местом уже решен и пора переходить ко второму пункту – времени. – Если мы хотим иметь возможность контролировать, кто придет, мы должны заняться этим как можно скорее. Я сегодня разговаривала с заведующей кафедрой английской литературы, там хотят провести официальную церемонию весной, когда возобновятся занятия. И, как ты и сказала, я тоже уверена, что библиотека Пекуот устроит что-то в его честь. Хотя они, вероятнее всего, захотят, чтобы мы выделили на это деньги, но с этим разберемся, как только Кэп ознакомит нас с завещанием. Оба этих мероприятия привлекут много людей и будут тщательно продуманы. – Триша потихоньку исчерпывала аргументы и пыталась найти тот самый эмоциональный крючок, чтобы зацепить Лизу. – Но да, мы обязательно должны сделать что-то личное. Что-то исключительно для папы. Что-то достойное его памяти. Для семьи, для его близких друзей и коллег. И для тех парней, которым он разрешал ловить рыбу с причала по воскресеньям. Думаю, папа бы этого хотел: феерия памяти Уильяма Суини. Помнишь поминки, которые устраивали маме? Мы должны превзойти их по размаху.

Лиза съежилась при упоминании матери. Она вспомнила, как они втроем нарядились в мамину одежду, которую отыскали в шкафу, и пели «Теперь с обеих сторон», хотя Триша до смерти боялась выступать перед публикой. Присутствующие не могли сдержать слез.

Триша была права. Конечно, поминки должны проходить здесь, в Уиллоу-Лейн, и вобрать в себя все: радость, слезы, песни и шалости и беспорядочные воспоминания во всей их красе. Конечно, Лиза просто устала и плохо соображает. Лиза была благодарна Трише за констатацию очевидного и Мэгги за то, что усмирила свой пыл и сохранила молчание. Если бы еще Уит вернулся домой… но он этого не сделал.

– Да, конечно. Устроим поминки здесь. Это был долгий день. Обсудим все детали утром.

Они уже рассаживались по машинам, когда у Триши запиликал телефон. Она по привычке тут же взглянула на экран.

– Ну что ж, официально. Колонка в «Нью-Йорк таймс». – Триша зачитала вслух: – «Известный американский писатель Уильям Суини скончался в возрасте семидесяти четырех лет.»

Остальную часть некролога она прочитает позже, когда сможет сосредоточиться и остаться одна. Она хотела насладиться похвальными отзывами; это все, что осталось ей на прощание.

Лиза посмотрела на сестер, помогая Джеку с его больными лапами забраться на заднее сиденье «Вольво».

– Мы справимся.

Глава 5

– Могу с уверенностью сказать, что Билл Суини с удовольствием поприсутствовал бы здесь сегодня, – раздался британский акцент Патрика Кеннерли, духовника церковной школы Йеля. – Взглянул бы на эти лица и поднял бокал за людей, которыми дорожил. Да, Уильям Суини, скорее всего, задержался бы здесь до самой ночи и был бы последним, кто ушел, если вообще ушел бы. А утром он бы тихонько выскользнул через заднюю дверь, оставив тебя наедине со своими мыслями. Он всегда так делал, не так ли?

Патрик и Билл были давними друзьями. Они познакомились в «Гринвич-Виллидж» и сразу сблизились за игрой в дартс в «Максорли» и спорами о философии. Спустя годы религиовед и писатель встретились в Йеле. Сегодня Патрику приходилось прощаться со своим другом.

– Сейчас я произнесу молитву, вы можете либо склонить голову, либо просто смотреть в сторону моря, как это делал Билл…

Стоял прохладный хмурый вечер. В этот день вместо «красного неба», обещанного старой рыбацкой песенкой, был лишь соленый береговой бриз; сестры заранее озаботились тем, чтобы поминки пришлись на время прилива. Около сотни членов семьи, друзей, соседей, приятелей по рыбалке, местных торговцев и достопочтенных коллег расселись на складных стульях вдоль лужайки в Уиллоу-Лейн, чтобы «отдать дань жизни и слогу Уильяма Суини», как говорилось в приглашении. В отличие от традиционных поминок, тела Билла Суини не было рядом, но его дух, несомненно, присутствовал. Совсем скоро начнутся пение, танцы, выпивка и тосты, но сперва следовало дать волю слезам.

Коллективные всхлипывания раздались, когда группа кузена Шона заиграла «Медленно бей в барабан». Мэгги выбрала музыку после разговора с Шоном, который днем работал биологом-исследователем, а по ночам вполне достойно выступал в качестве певца и скрипача.

Когда Мэгги вернулась обратно в Коннектикут после того, что окрестила «Калифорнийским экспериментом», она шесть месяцев жила в своей детской спальне, чтобы «пересобрать» себя. В список достижений периода «пересобирания» входило обучение отца пользоваться айподом. Она создала целую дюжину плейлистов для его ежедневных прогулок. Песня Эммилу Харрис была его самой любимой, и даже несмотря на то, что внешний вид солистки больше подходил для метал-вечеринки в стиле девяностых в СиГрэйпе, нежели для поминальной службы в Саутпорте, отличного голоса у нее было не отнять.

Мэгги сделала мудрый выбор; траурная переработка классической народной песни подтолкнула Кэпа Ричардсона к тому, чтобы рассказать об их пятидесятилетней дружбе с Биллом Суини, которая началась с соседства в Йеле, а потом переросла в нечто гораздо большее. Кэп был адвокатом отца, его духовником и бессменным помощником. Кэпу удавалось направить Билла в нужное русло: к написанию историй, смеху, любознательности и мрачноватому альтруизму, который заставлял его скептически относиться к сильным мира сего и доверять смиренным.

– Не то чтобы Уильям Суини сам был хотя бы в малейшей степени смиренным, но он ценил это качество в окружающих, – сказал Кэп под смех гостей, а затем добавил: – Единственное, что по-настоящему принесло ему смирение, – это отцовство. Он с трепетом относился к своим дочерям.