Серый

LI ON

Серый

Глава

«Огрызок и люди»

В школьном коридоре, осенним днём 1996 года, звенел звонок — резкий, будто треснувший. Гул голосов наполнял пространство, но казался каким‑то пустым, будто все говорили не по‑настоящему. Хлопали двери кабинетов, ученики спешили по своим делам, но в этой спешке не было радости — только привычка и усталость.

Алёна стояла у окна, наблюдая за двором. Под старой берёзой, уже наполовину сбросившей листья, две вороны дрались из‑за огрызка яблока. Одна клевала, другая скакала вокруг, затем они менялись местами. Огрызок был совсем маленьким, почти сгнившим, но птицы никак не могли поделить его.

Рядом с Алёной остановилась её одноклассница и лучшая подруга Катя. Она появилась тихо, без обычного смеха, и на мгновение Алёна даже не заметила её.

Катя была как солнечный луч, случайно пробившийся сквозь тучи: рыжие волосы заплетены в толстую косу, веснушки рассыпались по носу и щекам, а глаза — серо‑голубые, будто кусочек неба, забытого в этом хмуром дне. Обычно она улыбалась сразу и широко, но сейчас просто встала рядом, вздохнула и тихо сказала:

— Опять учителя на рынок ушли, — произнесла она негромко, почти шёпотом.

Алёна кивнула.

— Да, — подтвердила Алёна. — Видела, Лидия Петровна утром сумку взяла…

— Говорят, там в десять утра раздают то, что не продали, — добавила Катя, поправляя косу. — Представляешь? Как будто… как будто это всё, что у них осталось.

Они молча смотрели в окно, наблюдая, как Лидия Петровна выходит из школы, оглядывается и быстро направляется к рынку за углом. Её плечи были чуть сгорблены, сумка болталась на локте, а шаги — торопливые.

Алёна задумалась.

— Она вчера так здорово про растения рассказывала, — вдруг произнесла Алёна. — С таким увлечением… А сейчас идёт за этими… остатками.

Катя помолчала, потом тихо ответила:

— Ну, у неё же трое детей. Ей надо что‑то домой принести. И знаешь… — она вдруг посмотрела на Алёну, и в её глазах мелькнуло что‑то взрослое, недетское.

Алёна молчала, её взгляд был прикован к воронам. Птицы наконец разошлись, каждая унося по крошечному кусочку.

— Они просто хотят есть, — тихо произнесла Алёна.

— И учителя тоже, — также тихо ответила Катя. — И мы… мы тоже просто хотим, чтобы было нормально. Чтобы не стыдно было за то, что хочешь есть.

Вороны взмахнули крыльями и улетели. Алёна вздохнула.

— Пойдём в класс? — предложила Катя, но в её голосе уже не было привычной бодрости.

Алёна кивнула, и они направились в сторону класса, оставляя за собой осенний дворик, опавшие листья и мысли о том, как устроены судьбы людей и птиц.

В голове Алёны будто крутился невидимый кинопроектор: кадры с воронами сменялись сценами школьных уроков, а потом — титрами с именами учителей, каждый из которых нёс свой невидимый груз. Рядом шла Катя — рыжая, с косой за плечом, — и Алёна вдруг поняла: даже если мир унылый, в нём всё равно есть те, кто напоминает о солнце. Но от этого почему‑то становилось ещё грустнее.

16 сентября 1996

Сегодня на перемене с Катей стояли у окна. Видели, как учителя на рынок пошли. А под берёзой вороны дрались из‑за огрызка. Такой маленький, почти сгнивший, а они никак поделить не могут. И я вдруг поняла: и те и другие просто хотят есть. Не от жадности, а потому что надо.

И стало как‑то грустно. Лидия Петровна вчера так интересно про тропические растения рассказывала — глаза горят, руками размахивает. А сегодня идёт за гнилыми яблоками… Почему так? Почему тем, кто нас учит, приходится вот так? Неправильно это.

Но я не знаю, что тут можно сделать. Просто сижу и думаю: а если бы у нас в семье не хватало еды, я бы тоже, наверное, пошла за такими остатками. И мне бы было стыдно, что кто‑то видит.

Может, в следующий раз я просто подойду к Лидии Петровне и скажу: «Спасибо, что вы нас учите». Или улыбнусь ей как‑нибудь по‑особенному. Чтобы она почувствовала, что я её вижу и понимаю. Ладно, пойду спать. Завтра опять в школу.

25 сентября 1996

Вчера был мой день рождения. Тринадцать лет.

Все вокруг говорили: «Какой важный возраст!», а я просто кивнула и отошла к окну. Праздновали дома. Мама испекла торт — шоколадный, с масляным кремом. Свечи — тринадцать штук. Я задула их, все захлопали, а я смотрела, как тает воск на тарелке.

За столом сидели мама, папа, брат (он старше меня на пять лет) и Катя — моя лучшая подруга. Они смеялись, переговаривались, а я слушала — и как будто со стороны.

Папа сказал: «Ну, теперь ты подросток, пора взрослеть!»

А потом добавил с улыбкой: «Скоро кавалеры появятся, да, Алёна?»

Я только пожала плечами и промолчала.

Брат усмехнулся: «Да ей ещё рано о кавалерах думать».

Катя принесла букет из осенних листьев — жёлтых, красных, бурых.

«Красиво, правда?» — спросила она.

Я улыбнулась: «Да, очень. Спасибо».

И правда — красиво. По‑особенному.

После чая Катя шепнула: «Слушай, а давай завтра после школы в парк? Я тебе кое‑что покажу». Она улыбнулась, и я вдруг тоже улыбнулась в ответ — по‑настоящему.

«Да, давай», — сказала я. — «С удовольствием».

Вечером, когда все разошлись, я взяла поводок и пошла гулять с Бартом. Он сразу запрыгал вокруг, вилял хвостом, будто знал, что мне нужно отвлечься. Мы пошли в наш обычный сквер. Барт бегал, обнюхивал кусты, гонялся за листьями. Я шла следом, пинала опавшие осиновые листья носком ботинка. Фонари горели жёлтыми кругами, а за ними — темнота. Навстречу шли двое мужчин. Один всё время спотыкался и хохотал, другой поддерживал его под локоть и что‑то напевал невпопад.

Когда поравнялись, первый махнул рукой: «Добрый вечер, девочка!»

«Добрый», — тихо ответила я.

Барт посмотрел на них и побежал дальше. Остановилась у скамейки, присела. Барт подбежал, ткнулся мокрым носом в ладонь, потом положил голову мне на колени. Я погладила его за ушами. Он зажмурился от удовольствия. Я смотрела на него и думала: вот кто точно не думает, «пора взрослеть», «скоро кавалеры», «ты уже подросток». Ему всё равно. Он просто рядом.

Завтра в школу. А после — в парк с Катей. Она ведь правда хотела, чтобы я пошла. Сидела ещё немного, потом встала: «Пойдём, Барт. Домой». Он вскочил и побежал вперёд, то и дело оглядываясь — не отстаю ли. Я шла и смотрела, как он бежит. И становилось чуть легче.

Ладно. Пора спать. Тринадцать. И… что‑то меняется. Не знаю что. Но меняется.

Это странное чувство — будто старая дверь тихо скрипит, приоткрываясь навстречу чему‑то новому.

«Право быть собой»

Перемена. В школьном коридоре было шумно: кто‑то бежал на урок, кто‑то спорил у расписания, кто‑то громко смеялся у окна. Алёна стояла у подоконника, листала учебник по литературе — готовилась к пересказу.

К ней подошли Света и Марина из параллельного класса. Обе — в новых джинсах, с начёсанными чёлками, с видом тех, кто точно знает, «как надо».

— О, Алёна, — Света скривила губы. — А ты всё в том же свитере? Третий год подряд, да?

— И причёска… — подхватила Марина. — Как будто тебя током ударило.

Алёна закрыла книгу, повернулась к ним и спокойно спросила:

— А почему вас это так интересует?

Девушки на мгновение растерялись.

— Ну… просто странно, — пробормотала Света.

— Странно — это когда кто‑то суёт нос в чужие дела, — улыбнулась Алёна. — Мне в этом свитере тепло и удобно. И причёска меня устраивает. А вам, похоже, очень важно, что я ношу. Почему?

Марина покраснела, а Света попыталась взять себя в руки:

— Да просто сказали…

— Понятно, — кивнула Алёна. — Просто сказали. Тогда давайте ПРОСТО не будем об этом.

Она отвернулась к окну, показывая, что разговор окончен. Света и Марина переглянулись и отошли к своей компании.

Алёна выдохнула и снова открыла учебник. Рядом уже столпились ребята — Игорь, Паша и ещё кто‑то. Кто‑то листал газету, кто‑то грыз яблоко, кто‑то пересказывал вчерашний матч.

— Слыхали? — небрежно бросил Игорь, переворачивая страницу. — В старом колодце на Заречной девушку нашли.

По коридору прокатился шёпот — не испуганный, а скорее заинтересованный, как будто он сообщил, что завтра отменили математику.

— Да ладно! — оживился Паша. — Правда?

— А что милиция? — спросил кто‑то.

— Да что милиция… — махнул рукой Игорь. — У них там, говорят, два оперативника на весь район. Один в отпуске, второй… ну, сам понимаешь.

Кто‑то хмыкнул. Кто‑то кивнул, будто это самая обычная новость — как погода или расписание автобусов.

— А девчонка‑то кто? — спросила Марина, вернувшись к ним.

— Не знаю, — Игорь перевернул страницу газеты. — В газете не пишут. Только что возраст примерно шестнадцать.

— Жалко, — вздохнула девочка из младших классов. — Бедная…

— Да, — согласился Игорь. — Но что поделаешь. Сейчас везде так. У нас во дворе в прошлом месяце «девятку» угнали — так хозяин сам нашёл, через знакомых. Милиция даже не шевелилась.

Марина покачала головой:

— Папа говорит, нормальные люди туда не идут работать. Зарплаты копеечные, а работы — выше крыши.

— Зато у нас в подъезде новый участковый поселился, — вставил Паша. — Вроде нормальный. Вчера бабушке с пятого помог сумки донести.

— Один нормальный на район — это не система, — усмехнулся Игорь.

Все снова заговорили разом. Алёна слушала и вдруг поймала себя на мысли: самое страшное не то, что такие новости есть. А то, что мы уже привыкли их обсуждать вот так — между делом, пока ждём звонка на урок. Как погоду.

Катя тронула её за рукав:

— Пойдём? — шепнула она. — А то опоздаем.

Алёна кивнула. Они пошли к классу.

— Ты молодец, — тихо сказала Катя. — Я бы так не смогла.

— Просто надоело, — улыбнулась Алёна. — Надоело оправдываться за то, что я — это я.

Алёна чувствовала, как внутри неё растёт тихая гордость. Не за победу в споре, а за право быть собой — без оправданий и извинений.

«Перекрёсток»

После уроков Алёна шла домой через парк. Листья шуршали под ногами, вдалеке лаяла собака. Она уже почти вышла к остановке, когда заметила знакомую фигуру у киоска с газетами.

Девушка стояла, небрежно прислонившись к киоску, в узких джинсах, кожаной куртке и высоких ботинках. Её волосы были уложены в стильную асимметричную стрижку, а в ушах блестели крупные серьги‑кольца.

Алёна замерла на мгновение, не веря своим глазам.

— Геля? — неуверенно окликнула она.

Девушка обернулась. Это действительно была Ангелина — на два года старше. Раньше она жила в её дворе, и они дружили, пока семья Гели не переехала в другой район. Но сейчас она выглядела совсем иначе: совсем повзрослевшая, уверенная в себе, явно следующая какой‑то новой моде.

— Алёна! — лицо Гели озарилось искренней улыбкой. — При-и-и-иве-е-е-ет!

Они обнялись. Алёна вдруг почувствовала себя немного неловко в своём старом свитере и с привычной причёской — рядом с Гелей она вдруг показалась себе как будто ребёнком, хотя разница в возрасте была не так и велика.

— Ты так изменилась, — честно сказала Алёна.

— Да, время идёт, — Геля рассмеялась, поправив прядь волос. — Зато ты всё такая же. В хорошем смысле, — поспешила добавить она. — Мне нравится твоя простота.

— Спасибо, — Алёна слегка покраснела.

— Слушай, — вдруг сказала Геля, — а хочешь сегодня вечером с нами погулять? Мы обычно собираемся у такого синего ларька на остановке в моём районе в семь. У меня там классная компания: Вика, Серый, Тоха… Все довольно интересные. Иногда ещё кто‑то подбегает по случаю.

Алёна замялась:

— Ну, я подумаю… Я же их не знаю. Да и район твой мне незнаком.

— Да чего там, — улыбнулась Геля. — Они нормальные ребята, быстро вольёшься. И потом, это же я тебя зову — значит, всё в порядке.

— К тому же, — она понизила голос, — у нас там Серёга играет на гитаре. Настоящий, между прочим, музыкант. Пишет свои песни.

— Песни? — заинтересовалась Алёна.

— Ага. И Вика умеет делать коктейли из газировки и сиропов. Ну, не настоящие, конечно, но вкусно. В общем, будет весело.

Геля внимательно посмотрела на неё:

— Или ты боишься?

— Нет, — Алёна выпрямилась. — Просто… непривычно.

— Вот и отлично! — Геля хлопнула её по плечу. — Приходи в семь. Если опоздаешь, мы, скорее всего, будем в районе нашей школы — найдёшь нас.

— Поняла. В семь у ларька, — кивнула Алёна.

Внутри у неё всё трепетало. С одной стороны, было страшно идти в незнакомую компанию, где все, похоже, уже «взрослые» и модные. С другой — очень хотелось увидеть другую сторону жизни, ту, что не сводилась к школьным насмешкам и разговорам об уроках.

— И знаешь, — добавила Геля, — надень что‑нибудь… ну, не совсем обычное. Просто попробуй. Не обязательно радикально, но хоть чуть‑чуть. Будет круто.

— Ладно, — Алёна улыбнулась. — Попробую.

— Вот и договорились! — Геля подмигнула. — До вечера.

— До вечера, — кивнула Алёна и помахала рукой.

Когда Геля отошла, Алёна ещё несколько секунд стояла на месте, переваривая случившееся. Потом глубоко вздохнула и пошла дальше. В голове крутились мысли: «Что надеть? Что сказать? А если они будут смеяться надо мной? Но Геля же позвала… Она не стала бы звать, если бы думала, что меня там обидят».

У подъезда её, как всегда, ждал Барт. Он радостно бросился навстречу, виляя хвостом. Алёна присела на корточки, обняла его и поцеловала в холодный влажный нос.

— Ну что, — тихо сказала она, — пойдём домой? Сегодня будет интересный вечер.

Барт гавкнул в ответ, будто соглашаясь.

Алёна улыбнулась и пошла к подъезду, чувствуя, как волнение смешивается с предвкушением. Впервые за долгое время она собиралась сделать шаг в какую‑то новую, незнакомую сторону жизни.

Ветер слегка шевелил листья на деревьях, будто подбадривая Алёну: «Смелее, вперёд!»

«Улыбка из детства»

В тот день произошло что‑то странное и в то же время очень… правильное, как показалось Алёне. Вечером она пошла гулять с Гелей, как они и договаривались. Подруга сказала: «Пойдём потусим с нашими, там Серёга будет — он классно на гитаре играет». Алёна тогда не придала этому значения — ну Серёга, и что? Геля встретила её у ларька и повела во двор, где обычно собиралась её компания. Ребята сидели на лавочке: кто‑то играл в карты, кто‑то просто болтал. Геля сразу потянула Алёну к ним:

— Ребята, это Алёна, моя подруга. Алёна, это все наши. А это Серый, он тут самый крутой гитарист.

Парень поднял глаза от гитары — и вдруг улыбнулся так, будто увидел кого‑то очень знакомого. Алёна замерла, разглядывая его. Он был постарше неё года на три, высокий, с коротко стриженными тёмными волосами — стрижка простая, аккуратная, почти под машинку. Карие глаза смотрели тепло и чуть насмешливо. На нём была тёмно‑синяя ветровка с капюшоном и тёплой подкладкой — как раз для октябрьской погоды. Под ней виднелась плотная футболка с чётким принтом рок‑группы. Тёмно‑синие джинсы прямого кроя сидели по фигуре, а на ногах — высокие кроссовки тёмного цвета с толстыми шнурками. На шее висел шнурок с небольшим металлическим кулоном, а на запястье — плетёный из шнура браслет. Пальцы, лежащие на грифе гитары, чуть потемнели от струн — видно, что он много играет. Сама гитара была не новая, но ухоженная: пара мелких царапин на корпусе, аккуратно заделанная трещина у резонаторного отверстия — похоже, инструмент для него много значил.

— Мы знакомы. Правда, давно, — сказал он, и голос у него оказался низкий, чуть хрипловатый, как после долгого пения.

И тут Алёна его узнала. Не сразу, нет — сначала просто показалось, что лицо очень знакомое. А потом картинка вспыхнула в голове: солнечный день, двор отдела милиции, музыка, конкурсы… Ей лет семь, она стоит в стороне, боится подойти к другим детям. И вдруг подходит мальчишка постарше, берёт её за руку:

— Ты чего стоишь? Пойдём, там сейчас мячи будут раздавать для игры. Это Алёна, она с нами. Давайте её в команду!

Это был он. Серый. Тот самый мальчишка, который тогда втянул её в игру, отдал свою шоколадку («За то, что ты хорошо ловила!») и учил держаться на каруселях.

— Да, — улыбнулась Алёна. — Ты меня в игру позвал. И шоколадку отдал.

— Точно! — Серый рассмеялся. — Ты тогда так здорово мяч ловила. А сейчас во что играешь?

Алёна только пожала плечами — что тут скажешь? В школе — в волейбол на физкультуре, дома — с Бартом в догонялки. Но это как‑то не то. Кто‑то из компании попросил Серого сыграть на гитаре. Он достал инструмент, настроил струны — и вдруг небрежно бросил:

— Хочешь, научу пару аккордов?

— Да! — Алёна кивнула, стараясь скрыть, как ей приятно.

Он подвинулся, показал, как ставить пальцы на струны. Руки у него были тёплые, а пальцы — шершавые от струн. Алёна пыталась повторить, но у неё, конечно, ничего не получалось.

— Ничего, — усмехнулся Серый. — В следующий раз получится. Главное — не бойся.

Вокруг смеялись, разговаривали, кто‑то принёс семечки, Вика разливала газировку по стаканчикам. Но Алёна почти не замечала остальных — только Серого, его улыбку, то, как он терпеливо показывал ей аккорды. Когда начало темнеть, Геля предложила расходиться. Серый проводил Алёну до угла их дома.

— Ну что, — сказал он, — придёшь ещё? Научу тебя нормально играть.

— Да, — Алёна улыбнулась. — С удовольствием.

По дороге домой она всё думала об этом дне. О том, как странно устроена жизнь: они встретились, когда она была совсем маленькой, поиграли вместе, а потом потеряли друг друга из виду на годы. И вот — снова встретились. Будто кто‑то специально всё подстроил. Дома Барт, как всегда, ждал у двери. Алёна обняла его, зарылась лицом в шерсть. Он фыркнул и лизнул её в щёку.

— Ну что, — сказала она ему, — сегодня был хороший день, правда?

Барт гавкнул в ответ, будто согласился. Теперь она сидела и думала: а что будет завтра? Впервые за долгое время ей казалось, что впереди — что‑то интересное. И что самое странное — она совсем не боялась этого «интересного». Наоборот, ждала его. Мысли крутились в голове, переплетаясь с тёплым дыханием Барта рядом. Алёна чувствовала, как внутри растёт тихая уверенность: даже если завтра будет сложно, она справится. Потому что теперь у неё есть друзья, с которыми можно разделить и радость, и тревогу. И есть Барт, который всегда встретит у двери. Алёна легла спать. Ей было тринадцать. И в ту ночь она засыпала с улыбкой.

27 октября 1996

Сегодня всё вышло как‑то не так, как я ожидала.

Мы собрались у синего ларька — Геля, Вика, Антон, Макс и Серый. Серый держался особняком: почти не вступал в разговор, не доставал гитару, сидел, уставившись в асфальт, и монотонно крутил в пальцах медиатор. В этом движении было что‑то навязчивое, будто он пытался разгадать какой‑то шифр, скрытый в простых ударах по дереву.

— Серёг, ты в порядке? — не выдержала Геля.

— Всё нормально, — бросил он коротко, не поднимая глаз.

Ребята переглянулись, но никто не стал настаивать. Разговор переключился на привычные темы: новый фильм в кинотеатре, школьные сплетни, планы на выходные. А Серый будто растворился в тишине, стал частью осеннего пейзажа: серый асфальт, серые тени, серый оттенок его куртки.

Позже Геля незаметно подозвала меня:

— Алёна, ты заметила, какой сегодня Серый?

— Да, — кивнула я. — Что‑то случилось?

— Прогулял пару дней в школе, — вздохнула Геля. — Задержался у кого‑то из ребят, а потом махнул рукой — мол, уже нет смысла возвращаться. Ну и мама узнала…

— И что теперь?

— Теперь она требует, чтобы он «взялся за ум», не пропускал уроки. А он… сама видишь.

Я снова посмотрела на Серого. Его поза казалась одновременно детской и какой‑то беззащитной: плечи слегка сгорблены, будто он хотел стать меньше, незаметнее. Но в глазах не было ни обиды, ни злости — только усталая пустота, как будто внутри у него выключили свет.

Недолго думая, я подошла и села рядом. Не стала задавать вопросов — просто положила рядом свою куртку, будто это был случайный, ничего не значащий жест. Потом предложила:

— Знаешь, в парке ещё не все листья опали. Пойдём поищем самые красивые? Те, что переливаются всеми оттенками жёлтого и оранжевого, будто маленькие огоньки среди серого октября.

Он поднял глаза, в них промелькнуло удивление. Помолчал, потом кивнул — коротко, почти резко, словно разрешил себе сделать шаг из тишины в обычный мир.

Мы отошли в сторону. Серый достал гитару, начал перебирать струны — сначала медленно, будто прислушиваясь к каждому звуку, проверяя, не фальшивит ли. Потом заиграл ту самую мелодию про фонари и дождь. Играл тихо, но с какой‑то упрямой сосредоточенностью. Мне казалось, что каждая нота цеплялась за воздух, будто пыталась оставить след, прежде чем растаять.

Слушая его игру, я вдруг подумала о том, как странно устроена жизнь: слова часто оказываются слишком грубыми инструментами, чтобы выразить то, что творится у человека внутри. А музыка… музыка умеет говорить шёпотом, рассказывать истории без единого слова.

Постепенно к нам подтянулись остальные. Вика принесла газировку, Антон достал печенье, Геля включила на плеере старую рок‑песню. Серый перестал играть, но уже не отворачивался — слушал, кивал в такт, и в его движениях появилась тень прежней лёгкости, будто кто‑то приоткрыл ставни в тёмной комнате, впуская робкий луч света.

— Серёг, сыграй ещё что‑нибудь, — попросила Вика.

Он пожал плечами, но гитару взял. Сыграл пару песен — уже веселее, чем в начале. Даже улыбнулся, когда все захлопали. И в этот момент он снова стал «нашим» Серым — тем, кто умеет ловить настроение и делиться им через струны, кто может превратить тишину в музыку, а одиночество — в общее переживание.

На обратном пути я шла рядом с Гелей.

— И часто он так, когда проблемы? — спросила я.

— Бывает, но нечасто, — вздохнула Геля. — Просто замолчит, взгляд такой… отстранённый. Мы уже знаем: значит, что‑то случилось. Но он не из тех, кто будет жаловаться вслух. Просто уходит в себя, перемалывает всё внутри, пока не найдёт свой ритм.

Дома я села за стол, открыла дневник. Пальцы ещё помнили шершавость струн, тепло медиатора, который Серый крутил в начале вечера. Его взгляд — усталый, но чуть светлее, чем вначале — будто первые лучи пробились сквозь тяжёлые облака после долгого дождя.

Что‑то во мне перевернулось сегодня. Раньше я думала, что дружба — это в первую очередь веселье и общие приключения. А теперь понимаю: иногда дружба — это искусство быть тенью рядом, когда человек погружён в свой сумрак; это умение слушать паузы между словами, это знание, когда лучше промолчать, а когда — сказать что-то нейтральное просто в знак поддержки.

Это было не в громких словах и не в назидательных фразах. Это было в мелочах, в том, как:

Вика без лишних вопросов принесла газировку;

Антон не стал давить, а просто был рядом;

Геля не лезла с расспросами, а тихо поддерживала;

я бросила рядом с Серым свою куртку — будто напомнив: «Я здесь. Если что — ты не один».

Иногда самые важные вещи нельзя выразить словами. Но можно — жестами, паузами, мелодией, каплей света в конце туннеля.

Ладно. Пора спать. Тринадцать.

«Место, где можно просто быть»

Поздний ноябрьский вечер. На улице стало уже темно, фонари горели через один, под ногами хрустел подмёрзший снег. Серый, Антон, Алёна, Геля и Вика стояли у забора заброшенной стройки — другого места для встречи просто не было. Антон, высокий парень — ровесник Серого — с тёмными волосами, поёжился и спрятал руки в карманы. В его карих глазах читалось нетерпение, но на губах играла улыбка — будто холод был для него просто ещё одним испытанием, которое он готов принять:

— Ну и холодина… Долго ещё стоять тут?

— Куда идти‑то? — вздохнула Геля. — У меня дома мать с отчимом опять ругаются. Не хочу туда.

— У нас гости, — покачал головой Серый. — Да и вообще, пятерых никто к себе не пустит. Сами знаете.