Развод. Моя личная победа

– Мы объявляем тендер на полное логистическое обслуживание нашей новой производственной линии. Это крупнейший контракт за последние пять лет. На кону огромные деньги и наша репутация. Ошибка недопустима. Мне нужен человек, который сможет проанализировать все предложения от подрядчиков не только с финансовой, но и с системной точки зрения. Увидеть риски, подводные камни, скрытые издержки.

Она смотрела прямо на меня.

– Я хочу, чтобы этим человеком была ты. Ты станешь моим ключевым помощником в этом тендере. Будешь работать в паре с Игорем из отдела логистики. Вы вдвоем станете мозговым центром этого проекта.

Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто. С одной стороны, это был восторг. Признание. Шанс сделать что-то действительно масштабное. Я знала, что справлюсь. Эта задача была создана для меня, для моего склада ума.

Но с другой стороны, из темных глубин сознания тут же поднялся ледяной, ядовитый шепот Алексея: «Ты что, решила стать начальницей? А кто будет заниматься домом? Ребенком? Выскочка. Все равно у тебя ничего не получится».

Я представила его лицо, когда скажу ему, что мне придется задерживаться на работе, что у меня теперь сверхважный проект. Я уже слышала его саркастические комментарии, видела его снисходительную усмешку.

– Это большая ответственность, – выдавила я, пытаясь совладать с бурей внутри.

– Я знаю. И я доверяю её тебе, – просто ответила Юлия. Эта простая фраза весила больше тонны золота. Мне доверяют. Не проверяют, не контролируют, не требуют угадать настроение, а просто доверяют.

– Я… я согласна, – сказала я, и голос мой прозвучал увереннее, чем я себя чувствовала. – Спасибо за доверие.

– Вот и отлично, – она улыбнулась своей сдержанной улыбкой. – Игорь сейчас подойдет, я введу вас в курс дела.

Через минуту в дверь постучал и вошел Игорь. Я знала его постольку-поскольку – мы пересекались на общих совещаниях. Руководитель отдела логистики, спокойный, основательный мужчина лет сорока с добрыми глазами и мягкой улыбкой.

– Наташа, Игорь, – представила нас друг другу Юлия, хотя мы и так были знакомы. – Ближайшие пару месяцев вы одна команда. Игорь отвечает за техническую часть, Наташа за аналитику и контракты. Прошу любить и жаловать.

Игорь протянул мне руку. Его рукопожатие было крепким, но не давящим.

– Очень рад поработать вместе, Наталья. Много наслышан о вашем системном подходе.

Он говорил это просто, без флирта, без какого-либо подтекста. Он обращался ко мне как к равному профессионалу. И от этого простого, нормального человеческого уважения мне стало почти неловко.

Я вернулась на свое место с тяжелой папкой документов по тендеру. Положила её на стол, и она заняла почти всё свободное пространство. Я смотрела на неё, и чувства мои были похожи на хаотичное движение частиц. Радость, гордость, азарт. И тут же страх, тревога, вина.

Я открыла первый лист. Цифры, графики, технические термины. Понятный, логичный мир. Я взяла ручку и начала делать пометки на полях. И на какое-то время, погрузившись в работу, я почти забыла о том, что вечером мне нужно будет вернуться домой. И рассказать обо всем Алексею.

Глава 4

После обеда мы с Игорем заперлись в небольшой переговорной. Стол был завален распечатками: коммерческие предложения от пяти компаний-претендентов, технические спецификации, графики. Воздух был густым от напряжения, но это было правильное, здоровое напряжение азарт сложной задачи.

Игорь оказался идеальным партнером. Он мыслил схемами и процессами, я цифрами и рисками. Он раскладывал на флипчарте логистическую цепочку, а я тут же просчитывала её уязвимости и стоимость каждого звена. Мы понимали друг друга с полуслова. Он не пытался доминировать, не перебивал. Он слушал. И когда я, погрузившись в анализ одного из контрактов, указала ему на хитро завуалированный пункт о дополнительных расходах на страхование, он посмотрел на меня с неподдельным уважением.

– Наталья, у вас глаз-алмаз, – сказал он, черкая в своих заметках. – Я бы это пропустил. Мы бы встряли на круглую сумму через полгода.

В этот момент я чувствовала себя на своем месте. Не было ни страха, ни сомнений. Была только я и моя работа, которую я знала и любила. Глухой звон в голове полностью исчез. Его вытеснил ясный, четкий голос логики. В этом мире я была сильной. В этом мире я была ценной.

Мы работали так несколько часов, и когда вышли из переговорки, чтобы выпить кофе, я чувствовала приятную усталость и удовлетворение. Мы сделали хорошую работу. Наметили план, распределили задачи. Впервые за много месяцев, а может, и лет, я чувствовала… азарт. Предвкушение интересной борьбы.

Я вернулась за свой стол, поставила рядом чашку с остывающим капучино и снова погрузилась в документы. Мне нужно было составить сводную таблицу по ключевым параметрам всех претендентов. Это была кропотливая, медитативная работа, которая мне нравилась. Я была полностью в ней, когда мой личный мобильный на столе завибрировал.

Я бросила на экран беглый взгляд и всё внутри меня оборвалось.

«Светлана Ивановна».

Имя свекрови на дисплее было похоже на предупреждающий знак радиационной опасности. Мой желудок сжался в ледяной комок. Сердце, только что ровно стучавшее в ритме рабочего энтузиазма, споткнулось и забилось часто, тревожно. Весь мой островок покоя и уверенности в одно мгновение был затоплен ледяной волной.

Я могла бы не отвечать. Сказать себе, что я на работе, я занята. Но я знала, что это бесполезно. Она будет звонить снова и снова, а потом позвонит Алексею и пожалуется, что «невестка её игнорирует». Последствия будут хуже.

Я взяла телефон, встала и быстрым шагом направилась к выходу на лестничную клетку. Я не могла говорить с ней здесь, в офисе. Этот разговор был токсичным грузом, который нельзя было проносить на мою стерильную территорию.

– Я слушаю, Светлана Ивановна, – сказала я, прислонившись к холодной бетонной стене. Мой голос прозвучал на удивление ровно. Годы тренировок.

– Наташенька, деточка, здравствуй! – её голос был сладким, как пересахаренный сироп. Эта сладость всегда была прелюдией к чему-то ужасному. – Не отвлекаю тебя от важных дел?

– Я на работе, – коротко ответила я.

– Да-да, я знаю, ты у нас большая начальница, – в её голосе проскользнули первые нотки яда. – Я же на минуточку. Я о сыне беспокоюсь. Об Алёшеньке.

Я молчала. Я знала, что любая фраза будет лишней.

– Он звонил мне сейчас. Такой нервный, такой взвинченный. Голос уставший. Я же мать, я всё чувствую. У него что-то не так. И я знаю, что.

Она сделала драматическую паузу. Я смотрела на пылинки, танцующие в солнечном луче из окна, и старалась дышать. Вдох. Выдох.

– Мужчина, Наташа, он как сложный механизм. Особенно такой мужчина, как мой Алёша. Гений. Талант. Он жизни спасает, он каждый день на войне. А когда он приходит домой с войны, ему нужен надежный тыл. Понимаешь? Тыл! А не второй фронт.

Её голос из елейного становился стальным, назидательным. Она отчитывала меня, как нерадивую школьницу.

– Я не понимаю, о чем вы, – всё-таки сказала я. Ошибка. Нельзя было вступать в диалог.

– Ты не понимаешь? – она картинно ахнула. – А я тебе объясню! Сын приходит домой, а в доме нет порядка! Нет уюта! Жена вечно с кислой миной, ужин не тот, мысли непонятно где витают! Мужчина от этого чахнет! Он теряет силы! Ты должна быть его тихой гаванью, его опорой! А ты что? Ты его пилишь своим молчанием! Он же мне жаловался!

Ложь. Алексей никогда не стал бы ей жаловаться. Он считал это ниже своего достоинства. Это была её собственная интерпретация, её больная фантазия, в которой её идеальный сын страдал от недостойной жены.

– Я не понимаю, почему вы звоните мне с этим на работу. Это наши с Алексеем дела.

– Ваши? Деточка, когда речь идет о здоровье и душевном равновесии моего единственного сына, это в первую очередь мои дела! – она перешла на откровенный металл. – Я тебе как старшая женщина, как мать, говорю: возьмись за ум! Ты должна на него влиять! Успокаивать! Быть мудрее! Он нервный, потому что у жены в голове ветер гуляет!

Я закрыла глаза. Глухой звон вернулся. Он ревел, как сирена воздушной тревоги. Каждое её слово было точным, выверенным ударом по самым больным местам. Она обесценивала мою работу, мою личность, мои чувства. Она делала меня виноватой в настроении взрослого мужчины.

– У тебя в доме должен быть идеальный порядок, – чеканила она. – На столе всегда горячий ужин из трёх блюд, который он любит. В постели ты должна быть королевой, а на кухне служанкой! И всегда улыбаться! Всегда! Потому что он мужчина! Он добытчик! А ты кто без него? Никто!

Я молчала. Привычно. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и просто принимала этот словесный поток грязи. Спорить было всё равно что пытаться остановить селевой поток голыми руками. Любая моя фраза была бы немедленно использована для нового витка обвинений. «Ах, ты еще и огрызаешься! Я так и знала, что ты неблагодарная!»

Поэтому я молчала. Я научилась этому искусству в совершенстве. Я отключала эмоции, превращалась в камень, в стену, от которой, как мне казалось, должны были отскакивать её слова. Но они не отскакивали. Они проникали внутрь, оседая тяжелым, ядовитым осадком.

– Ты меня слышишь, Наталья? – потребовала она ответа.

– Слышу, – мой голос был чужим, деревянным.

– Вот и хорошо. Подумай над моими словами. И повлияй на сына. Чтобы вечером он мне позвонил спокойный и довольный. Это твоя прямая обязанность. Всё, некогда мне с тобой.

В трубке раздались короткие гудки.

Я еще несколько секунд стояла неподвижно, прижимая телефон к уху. Потом медленно опустила руку. Пальцы одеревенели. Я посмотрела на свои побелевшие костяшки.

Я вернулась в офис. Шумный, живой улей показался мне нереальным, будто кадром из другого кино. Я дошла до своего стола, села в кресло. На мониторе светилась моя сводная таблица логичная, понятная, правильная. Но я больше не могла разобрать ни цифр, ни букв. Они плясали перед глазами, превращаясь в уродливые рожицы.

Слова свекрови «у жены нет мозгов» застряли в голове, как заноза. «Нет мозгов». И вся моя уверенность, вся моя профессиональная гордость, которую я с таким трудом выстраивала здесь, в этих стенах, рассыпалась в прах. Кто я такая, чтобы заниматься крупнейшим контрактом компании? Я женщина, у которой «нет мозгов». Женщина, которая не может даже мужу угодить.

Я сидела и смотрела в экран, но не видела ничего. Святилище было осквернено. Убежище было разрушено. Они достали меня и здесь. И глухой звон в моей голове был теперь оглушительным.

Глава 5

Обратная дорога домой была пыткой. Если утром я бежала из дома в офис, как из тюрьмы на волю, то теперь я возвращалась в эту тюрьму, и стены ее казались еще выше, а решетки толще. Разговор со Светланой Ивановной выпотрошил меня, оставив внутри звенящую, гулкую пустоту. Её слова – «нет мозгов», «кто ты без него?» – крутились в голове, как заевшая пластинка, заглушая даже гул метро.

Уверенность, которую я нащупала на работе, испарилась. Я снова была маленькой, виноватой девочкой. Я смотрела на свое отражение в темном стекле вагона и видела не специалиста, которому доверили многомиллионный контракт, а женщину в нелепом синем платье, которая не смогла угодить ни мужу, ни его матери.

Когда я вставила ключ в замок, я сделала это с замиранием сердца. Я молилась, чтобы Алексея еще не было дома. Чтобы у меня было хотя бы полчаса на то, чтобы снять с себя рабочую броню, смыть с лица усталость и снова надеть маску спокойной, всем довольной жены и матери.

Мне повезло. В квартире было тихо.

Первым делом я пошла в детскую. Лиза сидела на полу, на большом пушистом ковре, и что-то усердно рисовала фломастерами. Она была так поглощена процессом, что даже не сразу заметила меня. Вокруг нее лежала целая вселенная: куклы, домик, детали конструктора. Это был ее мир, и в нем, казалось, все было гармонично и правильно.

– Привет, солнышко, – сказала я, опускаясь на ковер рядом с ней.

– Мамочка! – она оторвалась от рисунка и крепко обняла меня.

Я зарылась лицом в ее волосы, пахнущие детским шампунем и чем-то неуловимо сладким, и на несколько секунд позволила себе просто быть. Этот маленький человечек был моим якорем, моим смыслом, единственной причиной, по которой я каждое утро вставала и продолжала играть в эту страшную пьесу.

– Как прошел твой день? – спросила я, отстранившись.

– Нормально. Я пятерку по чтению получила, – отрапортовала она и снова склонилась над листом бумаги. – Мам, смотри, я нас рисую.

Я заглянула ей через плечо. На листе бумаги разворачивалась простая, но до боли пронзительная сцена. Слева, на пол-листа, была большая, яркая женская фигура в синем платье. У нее были огромные глаза и широкая, до ушей, улыбка. Вокруг нее сияло желтое солнце, росли непропорционально большие красные цветы. Фигура держала за руку маленькую девочку – Лизу. А справа…

Справа, в самом углу листа, почти у самого края, была крошечная, едва намеченная фигурка мужчины. Черный человечек, нарисованный тонкой линией, без лица, без улыбки. Он стоял очень далеко, возле такой же черной, угловатой машины. Между ним и большой улыбающейся мамой пролегало огромное белое, пустое пространство.

– Это мы гуляем, – пояснила Лиза своим серьезным детским голосом. – Вот ты, ты улыбаешься. Вот я. А вот папа. Он далеко, на работе.

Она сказала это так просто, так обыденно. Она не жаловалась, не обвиняла. Она просто зафиксировала реальность. Ту реальность, которую она видела и чувствовала каждый день. Папа всегда далеко. Даже когда он рядом.

Я смотрела на этот рисунок, на это бесхитростное детское свидетельство, и почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Я пыталась сглотнуть, но он не проходил. В ушах снова нарастал глухой звон. Этот рисунок был безмолвным приговором нашему браку, нашей семье, всей моей жизни. Он был честнее и точнее всех моих невысказанных мыслей.

И я не выдержала. Из моих глаз хлынули слезы. Беззвучные, тяжелые, горькие. Я не рыдала, не всхлипывала. Я просто сидела на полу в детской и плакала, закрыв лицо руками. Плотина, которую я так долго и тщательно строила, прорвалась. Сквозь нее хлынуло всё: унижение от утреннего замечания про платье, яд телефонного разговора со свекровью, многолетняя усталость, отчаяние и страшное, всепоглощающее одиночество.

– Мамочка, ты чего? – испуганно прошептала Лиза, трогая меня за плечо. – Мой рисунок некрасивый?

Её испуг отрезвил меня. Я заставила себя опустить руки. Посмотрела на ее встревоженное личико и почувствовала новый укол вины теперь за то, что напугала ее.

– Нет, солнышко, что ты, – я попыталась улыбнуться сквозь слезы, и получилась, наверное, ужасная гримаса. – Рисунок… он очень красивый. Просто… он такой трогательный. Это слезы радости.