30 дней

Амелия с ужасом осознавала, что мысли о будущем, где Тео не будет рядом, вызывали у нее удушающую, паническую тоску, пробирающую до самых костей. И это означало только одно, самое главное: она влюбилась. Влюбилась по-настоящему, безоглядно, со всей той силой, на которую способна ее душа, долгие годы прятавшаяся от мира за стенами самозащиты и цинизма.

Тео сидел напротив, легко улыбаясь, иногда отвлеченно глядя на дождевые струйки, стекающие по стеклу, но чаще возвращая свой взгляд к ней, словно она была самым интересным и важным явлением в этом кафе, в этом мире. Его глаза, глубокие, цвета темного шоколада, и задумчивые, казалось, видели ее насквозь, но при этом в них не было ни капли осуждения, только тепло, понимание и безграничное принятие. Он говорил о какой-то новой, авангардной выставке в Тейт Модерн, о странном, но талантливом уличном музыканте, которого встретил утром у метро, о своих планах на вечер – кажется, он собирался пересмотреть старый французский фильм Новой волны, что-то с Жанной Моро, и приглашал ее присоединиться. Его слова текли легко и непринужденно, заполняя пространство между ними мелодичной, успокаивающей музыкой, которая так гармонировала с шумом дождя за окном, создавая ощущение уюта и защищенности.

Но Амелия почти не слышала его. В ее груди билась пойманная птица, отчаянно пытаясь вырваться наружу, разбить стенки клетки, в которой она сидела, и взлететь к свету. Вопрос, который она так долго носила в себе, жёг ее изнутри, требуя ответа, словно раскаленный уголь, который она неосторожно проглотила. Она понимала, что их отношения вышли далеко за рамки легкого флирта и случайных свиданий. Их прикосновения стали более нежными, мимолетные, но ощутимые, взгляды – более глубокими, полными невысказанных обещаний и желаний. Каждое прощание теперь казалось слишком долгим и мучительным, каждое новое утро – предвкушением новой встречи, нового взгляда, нового касания, нового слова. И теперь ей нужна была определенность. Ей нужно было знать, куда они идут, готовы ли они оба сделать следующий шаг, или все это было лишь мимолетной сказкой, которая должна была закончиться так же внезапно, как и началась. Страх, что он скажет "нет", был почти физически ощутим, сдавливая горло, мешая дышать, но желание ясности было сильнее – сильнее любых опасений. Она не могла больше ждать.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук отдается не только в ее ушах, но и в висках, и в кончиках пальцев, отбивая бешеный ритм. Амелия поставила почти полную чашку на блюдце, звук фарфора показался ей оглушительным в этой внезапно наступившей внутренней тишине. Она сцепила руки под столом, пытаясь унять предательскую дрожь, пробирающую ее пальцы, и избежать прямого взгляда Тео, который, казалось, уже почувствовал ее беспокойство, уловив изменение в ее настроении.

«Тео», – начала она, и ее голос предательски дрогнул, словно струна, задетая чьей-то неосторожной рукой, издавая фальшивую ноту. Ей пришлось прокашляться, чтобы прочистить горло, и начать снова, стараясь придать голосу больше уверенности, которой у нее совершенно не было. Она чувствовала, как ее ладони потеют. «Тео, мне нужно с тобой поговорить. Серьезно. О нас. О… нашем будущем».

Улыбка мгновенно сползла с его лица, растворившись, как легкий туман под лучами утреннего солнца. В его глазах мелькнула тень, настолько быстрая, что она почти ее пропустила, но он кивнул, внимательно и с какой-то новой, непонятной ей тревогой глядя на нее, словно ожидая удара. «Слушаю, Амелия. Что-то не так? Ты выглядишь бледной».

«Нет, не так… То есть, я надеюсь, что не так», – она нервно усмехнулась, но смех получился каким-то сдавленным и совсем невеселым, больше похожим на всхлип, на звук, застрявший в горле. Она на мгновение отвела взгляд, собирая последние крохи мужества, прежде чем снова посмотреть ему прямо в глаза. «Просто… Мы провели вместе столько времени. И мне… мне невероятно хорошо с тобой. Мне очень дорог каждый наш момент. И… я чувствую, что это больше, чем просто симпатия. Это… это нечто глубокое, что меняет меня».

Она сделала глубокий, судорожный вдох, собираясь с духом, как перед прыжком с большой высоты в неизвестность. Это было самое откровенное признание, на которое она когда-либо решалась, самое уязвимое, что она могла показать ему, открывая свою душу. «Я… я привязалась к тебе. Очень сильно. Неожиданно сильно. И я хотела спросить… куда мы движемся? Я готова… готова к чему-то более серьезному. К долгосрочным отношениям, Тео. К будущему, которое мы могли бы построить. А ты? Готов ли ты к этому? Хочешь ли ты этого?»

Тишина, густая и тяжелая, как предгрозовая туча, накрыла их столик, окутав их непроницаемым коконом. Шум кафе, казалось, отдалился, растворился в небытии, превратившись в неразличимый фон, в далекий шепот. Только мерный стук дождя по стеклам продолжал отмерять секунды, которые вдруг стали казаться бесконечными, тягучими, как расплавленный воск, и каждая из них звенела в ее ушах, усиливая напряжение. Тео не отвечал. Он смотрел на нее, и его взгляд был полон такой боли, такого невыносимого отчаяния, что сердце Амелии сжалось от предчувствия чего-то ужасного, непоправимого, что-то, что навсегда изменит их жизни. Его обычно светлые глаза потемнели, приобретя оттенок грозового неба, уголки губ опустились, и она увидела, как под его кожей напряглись желваки, словно он сдерживал крик, внутреннюю агонию, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли.

«Амелия», – произнес он наконец, и его голос был хриплым, едва слышным, словно он говорил из глубокой, темной бездны, где не было ни света, ни надежды. Каждый слог давался ему с неимоверным усилием, каждый звук был наполнен горечью. «Я… я не могу. Не могу предложить тебе этого. Всего этого, о чем ты говоришь. Ни будущего, ни долгосрочных отношений».

Ее внутри все оборвалось. Отказ. Резкий, безжалостный, как удар кинжала в самое сердце. Она почувствовала, как к горлу подкатывает ком, глаза защипало, предвестники слез, которые уже готовы были хлынуть. Но прежде чем она успела отреагировать, прежде чем успела произнести хоть слово, прежде чем успела осознать глубину его отказа, Тео продолжил, и его слова обрушились на нее, как ледяной водопад, как лавина, которая сметала все на своем пути, не оставляя ничего живого.

«Дело не в тебе, Амелия. Никогда не было в тебе», – он сделал паузу, глубоко, судорожно вздохнув, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, из которой не было пути назад, из которой он уже не мог выбраться. Его глаза горели лихорадочным, отчаянным блеском. «Дело во мне. Я… я смертельно болен, Амелия. У меня рак. В последней стадии. И врачи… врачи сказали, что мне осталось… около тридцати дней. Может быть, чуть больше, может, чуть меньше. Но это все».

Мир вокруг нее рухнул. Нет, он не просто рухнул – он разлетелся вдребезги на миллион крошечных осколков, каждый из которых вонзился ей в сердце, причиняя невыносимую, жгучую боль. Слова Тео пронзили ее насквозь, вырвав из груди воздух, мысли, саму способность дышать, саму жизнь, саму надежду. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставляя его ледяным и онемевшим, как будто ее ударили по голове тупым предметом. Тридцать дней. Тридцать дней? Это было немыслимо, невообразимо, жестоко, абсурдно. Она не могла понять, не могла принять. Ей показалось, что она оглохла – шум кафе, стук дождя, все звуки внешнего мира исчезли, растворились, остались только слова Тео, звенящие в ее голове, словно похоронный колокол, предвещающий неминуемый, скорый конец.

Она смотрела на него, но ее глаза, казалось, не видели, ее мозг отказывался обрабатывать информацию, ее сознание бунтовало. Его лицо расплывалось, становилось нечетким, как акварельный рисунок, смытый проливным дождем. Он был здесь, перед ней, такой же живой, такой же прекрасный, такой же любимый, и в то же время… уходящий, уже почти исчезнувший, словно растворяющийся в тумане, тающий на глазах.

«Нет», – прошептала Амелия, ее голос был не ее собственным, чужим, тонким и дрожащим, словно ее связки были сжаты невидимой рукой. «Нет, Тео. Этого не может быть. Ты врешь. Ты просто не хочешь… ты не можешь быть…»

Он покачал головой, и в его глазах, которые теперь были полны невыносимой боли и отчаяния, стояли слезы. Он не плакал открыто, не всхлипывал, но его взгляд был таким мокрым, таким полным невыносимой тоски, такого глубокого, молчаливого горя, что она поняла: он не врет. Это правда. Ужасная, беспощадная, неотвратимая правда, которая разрывала ее на части, крошила ее мир на мелкие осколки.

«Я бы хотел, чтобы это была ложь», – его голос стал еще тише, почти шепотом, голосом человека, который смирился со своей участью, но все еще испытывал боль. «Я бы все отдал, чтобы это было неправдой, Амелия. Но это так. Я не хотел говорить тебе. Я не хотел… втягивать тебя в это, в свой уход. Не хотел причинять тебе боль. Я хотел, чтобы ты просто ушла и забыла меня, как мимолетное приключение, как красивый, но недолговечный сон».

Но он уже причинил. Боль была острой, невыносимой, пронзающей ее до самых костей, до мозга костей, до каждой нервной клетки. Это было не просто разочарование от несостоявшихся отношений, это было горе, глубокое и всепоглощающее, по человеку, которого она только что нашла, которого только что впустила в свое сердце, в свой закрытый мир, и который теперь ускользал у нее из рук, как песок сквозь пальцы, как вода сквозь решето, оставляя после себя лишь пустоту. Внутри нее что-то сломалось, что-то хрустнуло и рассыпалось в пыль. Защитные механизмы, которые она так тщательно выстраивала годами, рассыпались в прах, обнажая ее самую уязвимую часть – ее душу.

Слезы хлынули из ее глаз, горячие, обжигающие, оставляющие мокрые дорожки на холодных щеках, словно раскаленная лава, текущая по лицу. Она не пыталась их остановить. Они текли бесконечным потоком, унося с собой осколки ее надежд, ее мечты, ее внезапно обретенного, такого хрупкого счастья, которое так быстро угасло. Она смотрела на Тео сквозь пелену слез, и его образ двоился, троился, размывался, словно мираж в пустыне, он был так близко, но так недосягаем. Он был здесь, но его уже не было.

Ей нужно было уйти. Немедленно. Сейчас же. Ей нужен был воздух, пространство, возможность дышать, возможность осознать, переварить эту чудовищную новость. Она не могла оставаться здесь, смотреть на него, на его боль, на свою собственную, такую невыносимую, такую острую. Все ее существо кричало о бегстве, о спасении, о том, чтобы спрятаться от этой чудовищной, всепоглощающей правды.

Амелия резко встала, опрокинув свой стул. Громкий стук эхом прокатился по кафе, привлекая внимание нескольких посетителей, которые до этого погрузились в свои разговоры, но ей было все равно. Она ничего не видела, кроме расплывчатого, искаженного горем лица Тео, ничего не слышала, кроме внутреннего крика, который разрывал ее изнутри, оглушая все остальные звуки.

«Я… я не могу», – прошептала она, отступая назад, спотыкаясь о ножку стола. «Я не могу. Прости». Эти слова были едва слышны, но Тео, казалось, уловил каждое из них, его взгляд был прикован к ней.

Она повернулась и бросилась к выходу, почти пробежав мимо официанта, который нес поднос с аппетитными пирожными, не обращая внимания на его изумленный взгляд и едва не столкнувшись с ним. Дверь распахнулась перед ней, впуская внутрь порыв холодного, дождливого, пронзительного ветра, который мгновенно пробрался под одежду, до самых костей. Амелия выбежала на улицу, не ощущая холода, не замечая льющегося с неба дождя, который мгновенно промочил ее легкое пальто и волосы, стекая по лицу вместе со слезами, смешиваясь с ними, делая ее горе зримым. Она бежала, куда глаза глядят, сквозь серый, промозглый лондонский вечер, мимо мерцающих витрин магазинов, мимо спешащих куда-то прохожих, которые казались ей такими далекими и беззаботными, погруженными в свои обыденные жизни, не знающими о ее трагедии, о ее разрушенном мире.

Каждый шаг отдавался острой, колющей болью в груди, в ребрах, в самом сердце. Ее легкие горели, но она не могла остановиться. Ей казалось, что если она остановится, то боль поглотит ее целиком, раздавит, уничтожит, оставив от нее лишь пустую оболочку, бездушный фантом. Она бежала от правды, от неизбежности, от того, что мир, который только что начал расцветать новыми, яркими красками, вдруг превратился в беспросветную, мрачную тьму, поглощающую все вокруг.

Слезы душили ее, мешали дышать, застилали глаза, превращая окружающий мир в размытые пятна, в акварельные разводы. Она уткнулась в воротник пальто, пытаясь скрыть свое лицо от редких взглядов прохожих, которые могли заметить ее горе, ее разбитость. Ей было стыдно за свою слабость, за свою панику, за этот животный ужас, который сковал ее, но она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала себя обманутой, преданной самой судьбой, хотя разумом понимала, что Тео не виноват. Он просто жил, не зная, что влюбляется в нее за тридцать дней до своего конца. И она тоже не знала, что ее любовь расцветет так пышно, чтобы потом быть так жестоко вырванной с корнем, оборванной на полуслове.

Она свернула в узкий, темный переулок, где не было ни людей, ни ярких вывесок, только мокрые кирпичные стены и запах сырости, плесени и одиночества. Там, прислонившись к холодной, шершавой стене, она медленно сползла на мокрый асфальт, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, пробирается до самых костей, до мозга. Колени подкосились, она обхватила себя руками, пытаясь хоть как-то удержать рассыпающуюся на части внутреннюю крепость, свой мир, свою душу, которая крошилась на глазах. Дождь смывал ее слезы, смешиваясь с ними, создавая горький, соленый поток, который стекал по ее лицу, растворяясь в дожде.

Сколько она просидела так, свернувшись в комок, дрожа от холода и отчаяния, Амелия не знала. Время потеряло для нее всякий смысл, растянулось в бесконечность, превратилось в густую, вязкую субстанцию. Перед ее мысленным взором проносились обрывки их свиданий, как кадры старого, немого фильма, ускоренно показывающего счастливые моменты: его улыбка под зонтом, когда они гуляли по Риджентс-парку; его рука, нежно сжимающая ее в темноте кинозала; его заразительный смех над ее шутками за ужином; его глаза, полные тепла, когда он говорил о своих мечтах о путешествиях, о будущей жизни, которой у него уже не будет, но которая казалась такой реальной. Все это было так живо, так реально, так ощутимо, и теперь это должно было исчезнуть. Исчезнуть через тридцать дней.

Мысль о том, что она оставила его там, одного, в этот ужасный момент, когда он открыл ей свою самую страшную тайну, свою рану, вдруг пронзила ее острым уколом вины, пронзила насквозь. Он был болен. Он был одинок. Он только что поделился с ней своей невыносимой болью, своим приговором. И она, та, кто только что призналась ему в своих самых глубоких чувствах, просто сбежала, как трусливый заяц, покинула поле боя. Что это говорит о ней? Что она за человек, если бросает того, кого любит, в самый трудный час его жизни? Разве это любовь, которая испаряется при первых же трудностях?

Ее паника начала отступать, уступая место другой волне чувств – вине, а затем и невероятной, упрямой решимости, которая стала прорастать сквозь слои отчаяния, как росток сквозь асфальт. Да, это страшно. Да, это больно. Это самая невыносимая боль, которую она когда-либо испытывала, боль, которая разрывала ее на части. Но разве ее чувства к нему были так поверхностны, так мимолетны, что могли исчезнуть при первом же столкновении с жестокой реальностью? Разве ее любовь была всего лишь удобной иллюзией, которая рассыпалась, как карточный домик, при малейшем дуновении ветра, при малейшей угрозе, при первом же испытании?

Нет. Тысячу раз нет. Она любила его. Она чувствовала это всем своим существом, каждой клеточкой своего тела, каждым ударом своего сердца, каждой мыслью. И эта любовь была сильнее страха, сильнее боли, сильнее даже самой смерти. Что такое тридцать дней, когда речь идет о целой жизни, вмещенной в этот короткий, но такой драгоценный, такой невыносимо важный отрезок времени? Разве не в этом смысл любви – быть рядом, когда тяжело, когда мир рушится, когда надежда умирает, когда ты нужен больше всего? Любовь не отворачивается. Любовь остается.

Она подняла голову, мокрая челка прилипла ко лбу, вода стекала по волосам, по щекам. Глаза, красные и опухшие от слез, смотрели теперь не с ужасом, а с иной, новой решимостью, с холодной ясностью. Ей было страшно, да, но еще страшнее было жить потом с осознанием того, что она отвернулась от человека, которого полюбила, в самый роковой момент его жизни. Она не могла этого допустить. Она не была такой. Она не хотела быть такой. Она не могла позволить себе такую трусость.

С трудом поднявшись на ноги, Амелия пошатнулась, но устояла, опираясь на стену. Ее мышцы ныли от холода и напряжения. Ей нужно было вернуться. Прямо сейчас. Она вспомнила дорогу: тусклые уличные фонари, отражающиеся в лужах, как разбитые звезды, шумные перекрестки, силуэты автобусов, несущихся сквозь дождь. Каждый шаг теперь был не бегством, а возвращением. Возвращением к нему, к их истории, к тому короткому, но невыносимо прекрасному времени, которое у них оставалось. К их тридцати дням.

Когда она вновь вошла в кафе, ее сердце стучало в ушах, заглушая все остальные звуки, превращая их в приглушенный гул. Она почти не удивилась, увидев Тео все еще сидящим за их столиком. Он не ушел. Он сидел точно так же, как она его оставила – с опущенной головой, сжав руки в кулаки на столе, словно пытаясь удержать себя, не рассыпаться на части, не потерять последние остатки самообладания. Вокруг него словно повисла аура глубокого, невыносимого одиночества и горя, которая ощущалась даже на расстоянии, пропитывая воздух. Посетителей стало меньше, и в воздухе царила напряженная тишина, словно все в кафе чувствовали трагедию, произошедшую здесь, и почтительно молчали, не смея нарушить ее.