Мой холодный Эрих. Книга первая

Молчу.

– Я спросил: что-то хочешь мне сказать? – чуть повысив голос, снова повторяет он.

Вздрагиваю.

– Простите, – едва слышно бормочу я.

– Не слышу, говори громче! – велит он. – И непонятно, кому ты отвечаешь?

– Простите, Эрих Орестович, – говорю достаточно громко.

– За что я должен тебя прощать?

– За то, что я вынула болты из вашего стула.

– Зачем?

– Чтобы вы упали, Эрих Орестович.

Он некоторое время смотрит на меня изучающее, затем спрашивает:

– Тебе казалось, что это очень смешно, Зверева?

– Ну… не очень, – пожимаю плечами, стараясь сделать прискорбный вид, хотя это выходит с трудом, уж очень ржачно он грохнулся.

– Ты недостаточно хорошо усвоила прошлый мой урок?

Молчу.

– Раздевайся, – вдруг велит он.

– З-зачем? – испуганно смотрю на него.

– Доведем урок до конца. Тогда я тебя пожалел, но, видимо, ты не вынесла ничего из этого. Раздевайся!

– Не буду, – бурчу я.

– Я тогда сам раздену тебя и отведу в специнтернат для парней, – холодно объявляет он. – Или ты сомневаешься, что я могу это сделать?

Черт, а ведь может.

– Снимай кофту.

Судорожно сглатываю, стаскиваю худи и бросаю на постель.

– Дальше, – велит он. – Теперь штаны.

Отворачиваюсь от него, стаскиваю флисовые штаны. Остаюсь в майке и трусиках.

– Повернись ко мне.

Поворачиваюсь к нему, неловко обхватывая себя за плечи. Он внимательно рассматривает меня. Мне ужасно стыдно, краснею.

– Подойди ко мне.

Подхожу, хотя мне страшно, кошусь на его плетку.

– Сколько ты уже здесь?

– Год, – бормочу я.

– И не сделала никаких выводов? – цокает он языком. – Подними руки за голову.

Робко поднимаю руки и сцепляю пальцы за затылком. Стыдно до ужаса.

Он поднимает плетку и проводит ей по моим бедрам.

– Ты уже была с мужчиной? – спрашивает он.

– Н-е-ет, – дрожащим голосом отвечаю я.

– Серьезно? Девственница что ли? – не верит он, вскидывая вверх брови.

– Да, – киваю я.

– Неожиданно, – усмехается он. – И что теперь с тобой делать?

Дрожу, очень боюсь, что он полезет ко мне. Но он этого не делает.

– Но наказать же всё равно придется, раз ты слов не понимаешь, – говорит он.

– Эрих Орестович, я больше не буду, – тихо мямлю я.

– Повернись и локти на постель, – велит Эрих. – Живо! – рявкает он, видя, что я не тороплюсь исполнять его приказ. – А то я передумаю, и наказание будет уже другим. Тебе точно не понравится, – усмехаясь, добавляет он.

Страшно от его угрозы. Поворачиваюсь, нагибаюсь, кладу локти на его постель. Ноги начинают дрожать. Слышу, как он встает с кресла, подходит ко мне. Будто бы раздумывает, но потом всё же бьет плетью по моей заднице. Поутихшая было боль вспыхивает вновь. Тем более, что плетью ещё больнее, чем ремнем. А он бьет не слабо. Терплю, что есть силы, закусываю губу. Но потом всё же охаю от боли. Он прекращает.

– Можешь одеваться и идти.

Поднимаюсь и, не глядя на него, одеваюсь. Украдкой вытирая слезы. Топаю к двери.

– Спокойной ночи, Карина, – раздается за моей спиной его холодный голос.

Не понимаю к чему он мне это говорит. Молча надеваю кроссовки.

– Ты не думаешь, что тоже должна мне что-то сказать? – ледяным тоном осведомляется он. – Не выйдешь пока не скажешь.

– Что – не скажу? – Поднимаю на него заплаканное лицо. Он стоит, усмехаясь, поигрывая своей плеткой.

– Разве тебя не учили вежливости? – удивляется он.

Наконец до меня доходит.

– Спокойной ночи, Эрих Орестович, – тихо говорю ему.

И, несмотря больше на него, выскакиваю из его комнаты и бегом несусь прочь. В коридоре полупусто. Многие уже рассыпались по комнатам, но кто-то ещё не ушел. С интересом смотрят на меня, что у меня раскрасневшееся лицо. Капец, как стыдно.

После переклички ложусь сразу набок, ягодицы болят, всё там распухло, по любому, до крови выпорол. Но что поделать, терплю и стараюсь поскорее уснуть.

Глава 3

Сегодня нет урока истории и для меня это праздник. Не видеть Эриха, не чувствовать запаха его противного одеколона или туалетной воды, не знаю, чем он там надушивается, не слышать его холодного властного голоса – это просто счастье. Но он всё равно тут, ходим по одним и тем же коридорам, едим в одной и той же столовке.

На завтрак сажусь отдельно от всех, за пустой столик. Сижу с краю, это мое самое любимое место, не люблю быть зажатой. Девчонки видят, что я не в духе и не лезут ко мне. Только одна подсаживается, но на другой конец длинного стола, подальше от меня.

– Приятного аппетита, Зверева, – говорит Эрих, проходя мимо меня. Задерживается, ждет.

– Приятного аппетита, Эрих Орестович, – тяну я, не поднимая на него глаз. Вот привязался.

И сразу как-то этот самый аппетит пропадает. Больше вожу по тарелке ложкой, чем ем. Он уходит и садится за учительский стол, но лицом ко мне, время от времени бросает на меня взгляд. Не выдерживаю, хватаю тарелку, отношу к мойкам и выбегаю.

Спокойно выдыхаю, когда идем в цех. Тут точно его не увижу. Не придет сюда в своем щегольском наряде. Здесь пыль, повсюду летают гранулы пенополистирола, как ни убирайся. Мы ходим в рабочих комбинезонах. Потом переодеваемся на занятия в чистое. Вспоминаю, как он вчера хлестал меня плеткой, и от этого бегут мурашки по спине.

В обед выбираю место так, чтобы быть спиной к учительским столам, и ещё залажу в серединку между девчонками, мне ужасно дискомфортно, но это лучше, чем видеть Эриха. Он молча проходит мимо. Тот же трюк проделываю на полдник и ужин.

На переменах специально не выхожу из класса, чтобы ненароком опять с ним не встретиться, но после занятий в коридоре всё же на него натыкаюсь. Как будто он меня специально подкарауливал. Хочу быстро прошмыгнуть мимо, но он останавливает.

– Зверева, подойди.

Подхожу, не смотрю на него, изучаю царапины на подоконнике. Опять чувствую его противный запах туалетной воды.

– Крепко болит? – спрашивает он и, не дождавшись от меня ответа, предлагает: – После ужина приходи в мою комнату, я облегчу твою боль.

Я киваю, хотя сейчас уже знаю, что не пойду к нему. Что означает – облегчу твою боль? Страшно. Он отпускает меня, и я бегу в комнату.

Перед самым отбоем в комнате никого нет, лежу в кровати на животе и, болтая ногами, читаю потрепанную книжонку: детектив. Уроки я сделала частично, только самые важные, насколько смогла высидеть, попка адски болит.

Он подходит незаметно, по крайней мере я его не услышала, садится на край моей кровати и кладет руку мне на ягодицы. Хорошо, что я в флисовых штанах.

– Почему ты не пришла ко мне?

Резко дергаюсь, оборачиваюсь, вижу его и пытаюсь вскочить на пол.

– Не вставай, – велит он, прижимая мою спину к кровати, – я хочу смазать твои ягодицы, только и всего. Они же болят у тебя.

– Не надо, – изворачиваюсь я и сажусь на подушку, – ничего у меня уже не болит.

– От моих ударов так просто всё не проходит. Ложись обратно или пойдешь в мою комнату. Ну же… Хочешь в мою комнату?

Тяжело вздыхаю, поворачиваюсь и вытягиваюсь на животе, не хочу идти в его комнату, ни за что. Там мало ли что может случится, а тут, авось, пронесет. Не успеваю сама стянуть штаны, как Эрих стаскивает их с меня вместе с трусиками. Жмурюсь, хочется заплакать от того, что он видит мои голые ягодицы.

Чувствую, как холодный гель капает на мою кожу. И Эрих начинает растирать его. Руки у него нежные, горячие. Впервые так прикасаются ко мне. Ощущаю не только его сильные длинные пальцы, но и край манжеты его рубашки, от чего щекотно. Сердце начинает учащенно стучать. От геля, и правда, легче, не так горит. Когда Эрих заканчивает, он сам натягивает на меня трусики со штанами.

– Сколько можно тебе говорить, что мои приказы должны выполнятся неукоснительно? – грозно спрашивает Эрих и тут же шлепает меня ладонью. Вздрагиваю. Только что полечил и снова бьет. – Если я говорю тебе, что нужно зайти ко мне, то что следует делать? – интересуется он, похлопывая меня по спине.

– Прийти к вам в комнату, – тихо отвечаю я.

– Правильно, – довольным тоном говорит он.

Слышу, как он поднимается с моей постели. Я лежу, не двигаюсь, глубоко и часто дышу.

– Спокойной ночи, Карина, – раздается сверху его холодный голос.

– Спокойной ночи, Эрих Орестович, – глухо отвечаю в подушку.

Он уходит, а я так и лежу. До отбоя остаются считанные минуты.

Утром совершенно не хочется вставать. Сегодня последним уроком история. Настроение сразу в ноль. Весь день как на иголках, постоянно бегаю курить, скоро мне, наверно, предъявят за исчезнувшие сигареты, да пофиг, это меня хоть как-то успокаивает.

Он заходит опять со звонком, и у меня мгновенно всё замирает внутри. Но он не обращает на меня внимание, рассказывает дальше про русско-крымскую войну. Я сижу тихо, как мышь, не смотрю на него, делаю вид, что записываю.

Потом Эрих присаживается на край своего стола и обращается к классу:

– А теперь я хочу проверить, как вы усвоили материал. Я буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте. Можете с места. Не бойтесь, никаких оценок. Только пятерки тем, кто хорошо ответит. Итак, первый вопрос: сколько лет было Ивану Грозному, когда он взошел на трон? Кто помнит?

И он задает вопросы, кто-то выкрикивает ответы, он поправляет, если что-то неверно, улыбается, шутит, такой весь добренький, свой в доску. Девки ржут вместе с ним. В общем, все в хорошем настроении, кроме меня. Я не участвую. Лежу, опираясь головой на руку, и смотрю в сторону окна, жду конца урока. Со звонком оживаю, встаю, бросаю тетрадку в рюкзак.

– Всё – урок окончен, вы все большие молодцы, – Эрих поднимается и идет к выходу, – все свободны. Зверева, задержись.

– Что? – оторопело на него смотрю.

Народ выходит, и он захлопывает за ними дверь, с этим хлопком, как мне кажется, мое сердце ухает куда-то вниз. Он щелкает задвижкой, и мне опять становится страшно.

– Я же ничего не сделала, – не понимаю я.

– Вот именно, что ничего, – отвечает он и идет ко мне.

– Не понимаю – в чем я виновата? – осторожно его спрашиваю.

– Сегодня все занимались на уроке, кроме тебя. Каждый ответил что-нибудь, каждый старался. Все они получат «отлично» за сегодняшний урок, а ты – «два».

Отворачиваю голову, прикусываю губу. Эрих проводит рукой по моим волосам, касается моего уха, щеки, вновь ощущаю запах его туалетной воды. Вдруг он хватает меня за свитер, притягивает к себе и принюхивается.

– Ты курила? – грозно спрашивает он.

– Нет, – вру я.

Он отвешивает мне подзатыльник. Больно, морщусь.

– Ты разве не понимаешь, что курить вредно? Если ещё раз унюхаю, пожалеешь, – с нешуточной угрозой в голосе заявляет он, и у меня всё холодеет внутри. – И за вранье получишь.

Эрих садится на стул, хватает меня за руку, дергает, и я как-то вдруг уже лежу у него на коленях вниз головой. Судорожно сглатываю. Наверное, опять высечет. А главное – ведь ни за что.

Зажмуриваюсь, слышу, как звякает застежка, когда он отстегивает пряжку своего ремня. Сердце в страхе замирает.

Вдруг его карман начинает гудеть… Он достает телефон и кому-то отвечает, поглаживая мою спину.

– Да, конечно, вылетаю завтра ночью, отель забронирован… – Эрих поднимает меня со своих колен и тихонько говорит мне, кивая на свой стол: Принеси мне ежедневник и ручку. – И потом снова в трубку: – Сейчас запишу…

Топаю к его столу, беру ежедневник и ручку, возвращаюсь, подаю ему. Он что-то записывает в нем, затем откладывает ручку, тянется ко мне и, не прекращая разговора обнимает меня и гладит. Морщусь и отворачиваюсь. Сердце начинает бешено стучать.

– Я выступаю спикером в первый же день с утра, – говорит он своему собеседнику, – эта большая честь для меня, я столько лет к этому шел. Погоди минутку, – он прикрывает трубку рукой и бросает мне: – Свободна, Зверева, топай из класса, после ужина зайдешь ко мне, – и снова возвращается к тому человеку.

Меня охватывает мимолетная радость, что я так неожиданно освободилась от него, пулей вылетаю из класса. В коридоре облегченно выдыхаю. Знаю, что это лишь небольшая отсрочка, что после ужина получу. И главное, ни за что, сейчас он просто так ко мне привязался. И никому не пожалуешься, могут за такое исключить, а там одна дорога – в тюрягу. Такое уже бывало с другими. А я не хочу так. Поэтому придется терпеть.

Иду на спальный этаж, переодеваюсь в худи и флисовые штаны. На ужине сажусь отдельно от всех, даже ещё спиной к учительским столам, вяло вожу ложкой по пюре, гоняя тефтели по тарелке. Аппетита совсем нет, несмотря на то, что пюрешка с мясным – это для нас редкость. Почему-то начинаю думать, что хочу вилку. Нам не дают вилок, только ложки, будто мы заколем друг друга этими самыми вилками.

Заканчиваю ужин рано, иду в свою комнату и падаю на кровать. Вскоре приходят остальные. Маринка с девчонками усаживаются на подоконник и начинают делать друг другу маникюр. Где-то достали новые лаки. Молча наблюдаю за ними. Вроде тоже хочу себе черный, но настроения делать нет. Ужасно тянет пойти покурить, но я терплю, боюсь, что Эрих унюхает, и мне влетит. Тру затылок, до сих пор ноет после его подзатыльника.

Время бежит быстро, надо топать к нему. Медленно поднимаюсь, напяливаю кроссовки, встаю и иду. Захожу в учительский коридор, и у меня внутри всё как будто обливается ледяной водой. Подхожу к его двери и пару раз стучу. Кажется, что с каждым ударом мое сердце сжимается в комочек.

На сей раз он открывает быстро, вхожу, он захлопывает дверь, щелкая замком.

– Ты совсем не торопилась, – говорит он.

– Извините, – тихо отвечаю я.

Сбрасываю кроссовки и прохожу в комнату. У него немного приоткрыто окно, дует прохладный ветер, шевелит бумаги на письменном столе. Ежусь.

Эрих садится в кресло. Я встаю напротив него, опускаю голову, опять разглядываю свои белые носочки, изредка посматривая на него. На журнальном столике рядом с ним початая бутылка шампанского и наполненный фужер, открытая коробка дорогих шоколадных конфет.

– Раздевайся, – велит он.

Берет фужер и начинает пить, смотря на меня поверх бокала.

– Не буду, – бурчу я.

– Ты до сих пор не усвоила, что мои приказы должны выполняться неукоснительно? – осведомляется он ледяным тоном. – Ты видно думаешь, что я пошутил на счет мужского специнтерната? Ну, если так хочешь, я поставлю тебя голой в спальню к парням на целую ночь, – спокойно говорит он, и его глаза сверкают.

Ведь так и сделает, чертов мучитель.

Глубоко вздыхаю, стягиваю худи и бросаю на его кровать, затем флисовые штаны. Остаюсь в майке и трусиках. Стыдливо прикрываюсь. Он хватает меня за руку и придвигает к себе. Касаюсь голой коленкой его штанины, и всё замирает у меня внутри, я уже не чувствую биения своего сердца.

– Я же велел всё снимать.

– Но, Эрих Орестович, – жалобно прошу я.

И так в нижнем белье перед ним стоять неприятно и стыдно, к тому же холодно, а если ещё и совсем раздеться… Даже подумать об этом немыслимо. Ветер, как назло, начинает дуть сильнее, кожа покрывается пупырышками, и я начинаю дрожать не только от холода, а больше от страха. Он ставит фужер на стол, хватает меня и усаживает к себе на колено. Опять вдыхаю аромат его туалетной воды. Он начинает целовать мое плечо. Вздрагиваю, сердце то замирает, то бешено колотится. Никто никогда не целовал меня, не прикасался горячими губами к моей обнаженной коже. Глаза увлажняются, и внезапно срывается слеза, катится по моей щеке.

– Взрослая же девица, а плачешь, как девочка, – даже с какой-то досадой говорит он, стирая своим большим пальцем слезу с моей щеки. От такого его прикосновения мне совсем не по себе. Эрих поднимает мою голову за подбородок и поворачивает к себе, встречаемся взглядами. – Красивые у тебя глаза, – констатирует он, – светлые, словно прозрачные, и ещё с необычным зеленоватым оттенком. И реснички длинные, черные. Повезло тебе с внешностью.

Молча всхлипываю. И без него знаю, что я красивая. Хочу сдержаться, но слезы опять выкатываются, он снова вытирает мне их.

– Хочешь шоколадную конфетку? – предлагает он, будто это должно как-то успокоить меня.

Я не ела шоколад лет сто, единственное, что нам доступно – это дешевые карамельки. Но я не хочу от него ничего, его шоколад мне противен, как и он сам. Я мотаю головой в знак отказа.

Эрих достает из коробки конфету и подносит к мои губам, улавливаю манящий запах шоколада, но не беру. Он всё же заставляет меня открыть рот и откусить. Жую. Шоколад очень вкусный, или потому что дорогой, или потому что я так давно его не ела.

– Запей, – подносит ко мне свой фужер с шампанским.

Терпеть не могу шампанское, оно кислое и противное, от него сводит желудок и ударяет в голову. Я отстраняюсь. Он шлепает меня по бедрам. Понимаю намек и припадаю губами к его фужеру, начинаю пить. Шампанское у него вкусное, сладкое, не сравнить с той дешевой кислятиной, что мне приходилось пробовать. Пока я пью, он гладит меня по спине, вновь прижимается горячими губами к моему обнаженному плечу. Дрожу.