Дорожное эхо

Дорожное эхо
Полная версия:
Дорожное эхо
Возвращение

«Тихо. Грустно. Я один…»
Тихо. Грустно. Я один.Время – полночь с хвостиком.Скрыт от лютых холодинв комнатушке простенькой.Не пишу. Сижу, как царь.Володею славно —выражением лицаи настольной лампой.Все заботы – на виду.А спалось чтоб лучше —домового заведус будущей получки.И друзей прикатит рать,разузнав про это —домового повидатьи меня проведать…1969Вид из окна
Ко мне в окно заглядывает лучзакатного светила каждый вечер —весной попозже, осенью пораньше…И я встаю и вижу из окна:привычный двор, шеренгу тополей —их каждою весною подстригают,но к осени они опять лохматыи веселы, как местная шпана…Еще я вижу выставку белья —исподнего, – и это очень мило,сквозь форточку доносится ко мнечуть слышный запах сырости и мыла.Так вот что носит нынче мой сосед —вот эти майки с синей окантовкой,вон те трусы, кальсоны и носки…А что жена – описывать неловко.А рядом вишня норовит в окнолиствой залезть. Вокруг нее шиповникразросся. Я сажал его давно.Теперь он льнет, как преданный любовник,к ее ветвям, и в нем тоска видна —шиповники ревнивы, и упрямы,и неказисты…Впрочем, и онане сакура на фоне Фудзиямы…Но то сейчас, под осень,а весной,когда она вся в белом, как невеста,цвела в окне раскрытом предо мной —не наравне с шиповником, а вместо, —куда ему, колючему кусту,равняться с ней…Ах, как она светилась!…И мысли обретали высоту,и телефон звонил, и счастье длилось…1972Ночью
– Что ты сказал?– Что я люблю тебя.– А что еще?– Что мне не спится что-то.…А тень в углу глядит на нас, скорбя,нахохлясь наподобье воробьяи затаенно вслушиваясь в шепот…– Что ты сказал?– Что кто-то слышит нас.– Не может быть!– Мне чудится дыханье……Она пришла уже в который рази, как всегда, она уйдет сейчас —уже ушла, не вынесши свиданья…– Что ты сказал?– Что мы не так живем.– Как так – не так?– Не знаю, но обидно.…Сейчас она, наверно, под дождем,и кофточка промокла под плащом,и мгла кругом, и даже слез не видно…– Что ты сказал?– Да спи ты, наконец!– С тобой уснешь!– Ну все, ну тише, тише……А ветер, вслед ей посланный гонец,с какой-то вестью прибыл в наш конец —шумит, колотит крыльями по крыше…1974«Деревья – как люди: в ненастное время печальны…»
Деревья – как люди: в ненастное время печальныи словно с похмелья, когда изнывают от зноя.Но если под вечер к ним ветер домчится случайный —о, как они шепчут, щебечут у вас за спиною!О как неизбежны и ласка, и нежность, и сила —у старого дуба, у юного стройного клена,когда, как монисто, встряхнет все листочки осинаи, как перед танцем, сгибает свой стан для поклона!Пусть ваша подружка однажды не вас полюбила,пусть ваша судьба и тычки принимает за милость,но если в вас что-то когда-то хорошее было,куда ему деться – все там же оно, затаилось…И, может быть, надо не жизнью такой удручаться,и ближних своих, и весь мир проклиная за это,а просто до праздника, просто до звездного часа —стоять на ветру и листву поворачивать к свету…1975Осенний сон
Развиднелось. Вышел месяц бледнорогий.Печи топятся в домах. Собака лает.А по сирой, по заплаканной дороге —по колдобинам колдунья ковыляет…В глине вязнет посошок. Шаги со всхлипом.Вот идет она деревней, а за нею —то береза разжелтеется, то липа,то осина с кленом разом покраснеют.Вот идет она к забору, за которымдом со ставнями, где я лежу в постели.Посошком стучит в ворота по запорам:«Эй, откройте! Ночью птицы улетели!Не живет ли здесь чужак с душой из камня?Нынче птицы за сто верст такого чуют.Дайте глянуть на него хоть в полглазка мне!Вам помочь, да и ему помочь хочу я…»Ей хозяйка отвечает: «Постояльцемя довольна, уходи, нечиста сила!»А она в глаза ей глянула и пальцем —узловатым, крючковатым – погрозила.И сказала: «В раззолоченные чащине сегодня-завтра стужа прокрадется.Не глядеть бы вам на свет былого счастья,как на звезды из глубокого колодца!»Я проснулся, удивившись сновиденью.Я подумал: «И приснится же такое!»Сигарету закурил, пришел к сужденью:«Это все от духоты. Окно открою…»И увидел… Утро. Месяц бледнорогий.Печи топятся в домах. Собака лает.А по сирой, по заплаканной дороге —по колдобинам колдунья ковыляет…1976Первый снег
Вчера бюро прогнозов обещало,что будет дождь, и ветер восемь баллов,и листопад, и слякоть…А с утра —я выглянул в окно: еще смеркалось,но что-то там шуршало и плескалось —я не узнал знакомого двора!Сарай наш превратился в балаганчик,фонарь – в люминесцентный одуванчик,корявый клен – в ажурный фейерверк;из труб шел дым изящного покроя,и нежный снег – безумие какое! —выпархивал из облачных прорех…Глаза зажмурь – так он нелеп:летящий,сентябрьский, пуховой, ненастоящий…Все перепутал – месяц и квартал!Еще никто на осень дум не тратил —покупки шуб не примерял к зарплате,листвы не мел, щелей не конопатил,лохматых астр с лотков не раскупал!..И самому себе скажи украдкой:в природе все должно быть по порядку,бюро прогнозов – нужное бюро!Но, даже отвернувшись от подарка,открой глаза – как празднично, как ярко,смахни слезу – как тихо, как бело…1977«Иней на окнах. За ними мороз…»
Иней на окнах. За ними мороз…И неохотно душа просыпалась.«Чаю бы, что ли?» – бубнила под нос,зная, что в ведрах воды не осталось…Нечего делать, и долго, с тоскойк стенке откидывала одеяло —тусклая, с заспанной правой щекой —и собиралась, пальто надевала.Ведра брала, выходила за дверь.Льдистой дорожкой прошла палисадник.Но – поскользнулась! И только теперь —в кроне березы – увидела праздник!Там воробьи… или нет, снегири…нет, воробьи, розовея от солнца,так гомонили, что, черт побери —тут и глухой, обомлев, поскользнется!..То-то ей солнечно стало самой —улицей топать по правой сторонке,дергать рычаг и обратно домой —полные ведра нести от колонки!И обращалась к заботам душа.Силы давала ленивому телу.И, несомненно, была хороша —а как упрямилась,как не хотела!..1978Кот
Милейший кот, намойте нам гостей!Пожалуйста, ведь вы уже поели!А у гостей есть уйма новостей.Мы б посидели, выпили, попели…И кот сигает в кресло прямиком,и долго, снисходительный, как ментор,наслюнивает лапу языком,проникнувшись серьезностью момента!И я всерьез на эту ворожбусмотрю и представляю, как сейчас вот —у друга мысль ворохнулась во лбу:«Заехать, что ли? Видимся не часто…»А вот – второму вспомнилось о том,решил зайти за третьим и четвертым…Давайте все!Мы вас с моим котомпрекрасно встретим!Час езды,чего там!А если кот талантлив, то и та,что до сих пор нет-нет да и приснится,возьмет да и заявится в местазабытые —к былому прислониться……И стану ждать гостей я дотемна.И лишь когда опять все станет ясно —я закурю, налью себе вина…И выгоню кота – за тунеядство.1976Омар
В давнем рейсе на Джорджес-банкемы работали тралом донным —и приплыл он, как бич по пьянке,в груде хека – зеленым, сонным…Но судьбу он встречал, как воин,и усы вздымал предо мною,и почтения был достоин,нож мой шкерочный сжав клешнею!С той поры он живым осталсятолько кадром на фотопленке…С остальным я пять дней старался —делал чучело на картонке!Шиком было – из странствий шалыхв порт родимый прийти с омаром!В Ленинграде во всех пивбарахкрасовались они недаром…И когда я с ним шел по трапуи потом с ним катил в трамвае —мир снимал предо мною шляпу,явной зависти не скрывая!О, романтика, труд рыбачий!Обретения и утраты…Года три он висел, маячилукрашеньем родимой хаты.Ни волны ему, ни отлива.Ни охоты ему, ни жажды.Кот глядел на него лениво,и на клочья разгрыз однажды…1976Визит
М. Гутману
Старушке – восемьдесят три.Она сама открыла двери.Заехал внучек и – смотри! —еще бог весть кто, при портфелях…Внук объяснял: – Проездом я, —а мы, безвестные поэты,вкушали сдобный дух жилья,в снежочек тихвинский одеты…Уже не помню, как там что,но помню – бабка пела песни,закуску выставив на столи даже выпив с нами вместе…А песни были – просто ах! —о лебедицах с тонким станом,о тех валдайских молодцах,что завтра рекрутами станут…Певунья кашляла в платок,Допев куплет, – и снова песню!А голосок – высок, высоки так по краешку надтреснут…И был печален наш уходот этой старости беспечной,где если кто и подпоет —так только лишь сверчок запечный…1976Гомер
Слепой старик о Трое не слыхал.Он в сорок первом – за рекою Мгою —в бою столкнулся с пламенем и мглою…С тех пор он мглу руками раздвигал…Но мне и рук, сторожких и живых,хватило, чтоб задуматься о сходстве —во Всероссийском обществе слепыхна Волховском учебном производстве!Неотличим от прочих, молчалив,лишь седенькие лохмы на затылке —он трудится, он даже в перерыввсе свинчивает штепсельные вилки…А я стихи, держа с водой стакан,вещаю, ожидая интереса —о том, что на щите для Ахиллесавпечатал в медь божественный чекан…О городах, в которых я мужал,о войнах, о которых только слышал,о пашнях, вдоль которых проезжал,о звездах, что видны над каждой крышей…Об океанах, из которых путьк родной Итаке и тяжел, и долог…А сам волнуюсь, словно офтальмолог —спешащий свет незрячему вернуть!…Слепой старик лицо приподнимал,детальки доставая из картонок,и слушал так, как будто вспоминал,и улыбался мудро, как ребенок.1979Плафон
Н. Никитину
На высоте мушиного полета,весь в крапинках мушиного помета,висит казенный матовый плафон,и племя насекомое ночное,являя нам старание смешное,исследует его со всех сторон…Спасибо вам, плафон шарообразный,за то, что вы такой однообразный,за то, что я – разиня из разинь! —рванусь на свет, но вы меня спасете,затрепещу, но вы в ответ споетепривычно и рассеянно: дзинь-дзинь…И можно жить, не мучаясь сознаньем,что есть предел полетам и познаньям,что это можно в формулы облечь, —но страшно знать, что в двух шагах от светамы можем жизнь – и думая об этом! —прожить и даже крыльев не обжечь…1976Шкаф
В нашей комнате шкаф поселился!Он сперва в магазине пылился,а теперь он пылится у нас —необъятен и мрачен, как бездна,как сосед из второго подъезда —две замочных дыры вместо глаз.Что его ненасытной утробе —три рубашки, да простыни обе,да пальто, да штаны, да пиджак?Захватил мою площадь жилую!..Он живет здесь, а я – квартирую,да и то в уголке, кое-как!Друг остаться решил на ночевку —тоже ежился как-то неловкои полночи мотал головой…Говорю:– Что не спишь?– Да не спится…А засну, чушь какая-то снится!Этот, купленный твой, как живой…Гость другой говорил:– Все поправим!Этот гроб мы сейчас переставим!Шум и грохот стоял на весь дом…Переставили, но – без успеха.…И расстроился гость, и уехал.И – ни слуха, ни духа о нем…Этот шкаф не разбойник безродный —на его стороне оборотнойбрезжит мебельной фирмы печать.Но таю я на фирму обиду —ведь нельзя же к уюту и бытутак насильственно нас приучать!Я живу рядом с ним осторожно.Примириться мне с ним невозможно!И в предчувствии долгой войныя завел специально в кладовке —лом, топор, две зубастых ножовки…Только шкафу об этом – ни-ни!1977Посещение южного рынка
На рынке центральном – чего только нету в продаже! —зеленые горы укропа, салата и лука,холмы помидоров, и яблок, и вишен, и даже —балтийская сельдь иностранкой глядит из тузлука…Горят георгины. Рассыпался куль с огурцами!Наряд милицейский привычно гоняет цыганок.И жирные куры ведут перебранку с гусями.И рядом с фуганком, как брат, притулился рубанок…И так сиротливо соседствуют – с крупной картошкой,с гвоздями, и воблой, и пестрым ковром домотканым —потрепанный Пушкин, и Герцен, помятый немножко,и видевший виды Дюма, и Гайдар с Мопассаном…– Почем огурцы?– Рупь с полтиной, берите лукошко!– Тургенев почем?– Да за шесть карбованцев, касатик!– Давайте за три!– Да вы только подумайте трошки,какой был писатель Тургенев, какой был писатель!..Итак, помидоры – пятерка, и Гоголь – пятерка!И если, допустим в уме, обойтись огурцами,то сдвинется круг и пройдется чечеточкой Теркиниль юный Гринев пролетит по степи с бубенцами!..Торговля шумит – где на совесть нажмут, где на голос!И только кавказцы сидят среди груш отрешенно…И алый бутон развернул на бедлам гладиолус —и вот уже щерится он, как раструб граммофонный!И ропщет кабан, и толкает хозяина боком,не в силах терпеть этот гомон и торг задушевный!И люди проносят авоськи – с картошкой и Блоком,а то и с Флобером, Флобер – тяжелей и дешевле…1977Двое
Лениво, мягко всплескивал прибой.Маяк мигал, как сторож полусонный.Вечерний пляж, где я искал покой,еще не приготовился к сезону.И были клейки листья тополей,и от скамеек пахло свежей краской.Почти надрывный, но чуть-чуть теплей,крик чаек не навеивал опаски.И вышли двое. Парень и она…Идиллия – чудесная, чужая.И выплыла из-за моря луна,привычно этот мир преображая…Шли двое так, как пробуют ладына дудочке, а море наплывало —,и ласково смывало их следы,и что-то им тихонько подпевало…Вот – таинство! В смущенье отвернись…И чтобы их друг с другом разлучиланазавтра наша взбалмошная жизнь —какая злость нужна, какая сила!..1977Собака
У автовокзала, на ржавом от пыли асфальте,где намертво влипли в асфальт то окурок, то фантик —бастует собака. Собака лежит – и бастует.Она против жизни собачьей такой протестует.Кудлатая псина – она привлекает невольновниманье болезных старух и детей сердобольных.Но даже на сахар не смотрит, такая досада…А если и смотрит, то холодом веет от взгляда…У автовокзала, где молча бастует собака,автобусов ждут – то веселье возникнет, то драка.И «хроник» по-нашему, или по-местному «алик»в иссохшее горло вливает, зажмурившись, шкалик.А солнце все выше. Асфальт размокает, как тесто.Но псина лежит, нет конца забастовке протеста.И каждый, кто взгляд на себе ощущает собачий,отводит глаза, словно совесть кольнувшую прячет.А та шоферня – матерщинники, медные лица —кричат из кабин ей: «Нашла же где, бля, развалиться!»Понятное дело – собака движенью мешает.Но каждый автобус ее стороной объезжает…1977«– Пей чай, остынет! – нет, не слышит…»
Т. К.
– Пей чай, остынет! – нет, не слышит.И смотрит, будто сквозь стекло.Негромкий дождь стекает с крыши.На кухне тихо и тепло.Но вот очнулась, оглянулась,засуетилась у столаи так смущенно улыбнулась…– Послушай, где же ты была?– Да так, забылась, – отвечает, —потом, быть может, расскажу.Давай-ка лучше выпьем чаю,давай варенья положу…– Ну положи… – ведем беседу.И вот уже я сам лечуза мыслью призрачной по следуи чайной ложечкой бренчу.А мысль уже за краем светаво мгле резвится и парит…И нежный кто-то рядом где-то:– Пей чай, остынет! – говорит.1979«Так в детстве было хорошо…»
Так в детстве было хорошомечтать, ершась, как петушок,обиду горькую лелея, —вот заболею на́зло всемили умру не насовсем,тогда все вспомнят, пожалеют!Начнут вокруг меня ходитьи жженым сахаром поить,кастрюльку каши манной сварят,и яблок принесут, и в рядположат их, и всё простят,с получки курточку подарят…Теперь не то – уходишь в ночь,винишь обидчицу, точь-в-точькак в детстве, в том, что получилось,но остываешь на ветруи думаешь уже к утру —не заболею, не умру,вот с ней чего бы не случилось!..1979Парк Сосновка
В. Сурову
– И это жизнь? Довольно, хватит!И в спорах должен быть предел! —И к сигаретам – прыг с кровати,и в ночь, и плащ едва надел.Вон там, за парком, в доме блочномживет приятель давний мой!К нему с визитом неурочным —два километра по прямой!Он мне сейчас роднее брата,он правоту мою поймет;я утешал его когда-то,ну что ж, теперь его черед!Вперед – сквозь тьму и стынь, где звездысеребряные, как мальки,стремглав пронизывают воздух,и кроны сосен высоки!Вперед – к березам на опушке,что пряди свесили до пят,и на всех ветках до верхушки —вороны спящие висят!Сберег же кто-то нам Сосновку…И вдруг опомнится душа,пейзаж примерит, как обновку,и убедится – хороша!Еще бы лунный свет добавитьили туману волю дать!И локон тот – вот так – поправить,и эту ветвь – вот так – прибрать…И все. И можно возвращаться.А там все то же, все – точь-в-точь…– Послушай, что нам препираться?Такая ночь,такая ночь!..1979* * *Снова два монологав диалог сведены.И ноябрь у порога.И сады сожжены.И затеял круженьехоровод снеговой…Выяснять отношеньямне и ей не впервой.А она глаза прячети молчит у окна —за полслова до плача,за полночи до сна.И понять ее душу —как скворца воробью.И не скажешь: «Послушай!»Не услышит: «Люблю…»Мир становится шаток,обвалиться грозя.И не скажешь: «Нельзя так…»Ей известно – нельзя.И сидим, как на тризне.Тут зови, не зови.…Вся запутанность жизни —против нашей любви.1979* * *Заглянул во вчерашнее – встретил развал,суету да понурость…То юродство, что раньше добром называл,нынче злом обернулось.И любовь, что была, износилась уже.И тоска – все бесплодней.Как рубашку сменить, захотелось душеновой жизни сегодня.Говоришь: «Я отныне в тот дом не ходок,я к себе без поблажки!..»Говоришь – ощущая уже холодокэтой новой рубашки.Говоришь, и как будто над бездной стоишь,и мурашки по коже…Но к обеду, глядишь, эта новая жизнь —на былую похожа.1970Под вечер
Раздумьями, как сном,объяты сад и дом —с дремучим старикоми псом, на вид угрюмым…Накрапывает дождь,вгоняет листья в дрожь —во все заботы вхожи сам подвержен думам…Он думает, что садего касаньям рад —соцветьями объяти огражден штакетом…А сад себя для глазрасправил напоказ —и думает сейчас,но вовсе не об этом…Он думает, что пес,который кость унесв тайник у двух берез —смешон своим секретом…А псу и невдомек,на лапы мордой лег —и размышляет впрок,но вовсе не об этом…Он думает, что вотхозяин в дом нейдет,небось, кого-то ждетс подначкой иль приветом —да время ль для гостей?Мокро́ в округе всей…А сам старик Евсейколдует над кисетом,и в круге пестрых дум —и сад, и пес, и шумдождя, и хитрый кум,который прошлым летом,когда возил кирпич,зажилил магарыч…Заглянет старый хрыч —напомнить бы об этом!..А дождь уже прошел.И только капель щелк.И вечер звездный шелкразвесил по сырому…И сад стоит в цветуи пахнет – на версту!И кум сквозь темнотусворачивает к дому…1979Гусь
Гусь ранен был некрупной дробью влет.Он медленно снижался, словно планер…Стрелявший, симпатичный с виду парень,сказал: – Ништо! Далеко не уйдет!Другой сказал: – Да вроде все к тому…А гусь летел, летел с упорством странным,и вдруг с надрывным клекотом гортаннымего собратья кинулись к нему.Два – по бокам, а третий поднырнули снизу, шею вытянув струною,стал вверх его подталкивать спиною —и раненый крылами вдруг взмахнул!И выше, выше – в синий небосвод,где не страшны уже ни дробь, ни пули!И вновь ослаб, и снова подтолкнули…Кружил, мелькал гусиный хоровод…И всё – ушли. И, плюнув в рыжий мох,стрелявший бормотнул:– Ушел, чертяка!Другой сказал:– Стрелять учись, растяпа… —и тоже уронил протяжный вздох.1979* * *«Помнишь, ночь была на свете?.. Ночь без времени и края…»
М. Кононову
Помнишь, ночь была на свете?.. Ночь без времени и края…На недвижимые воды звезды падали, сгорая…А на смену им другие – появлялись и сверкали…Чьи-то спутники цепочкой Млечный Путь пересекали…Будто мрачный страж созвездий, где-то филин гулко ухал…В позе сфинкса теплый псина – наш товарищ лопоухий —у моих коленей замер, величавый и бесстрастный…Помнишь, ты шутить пытался, но неловко, но напрасно…А рыбацкий сын Серега – парень в возрасте Ромео —на корме сидел неслышно – оробелый, онемелый,и курил умело «Север», и глядел сквозь дым на звезды…Ты сидел на веслах, звезды тихо звякали о весла…И казалось, что в пространстве мы уже лет двести плылии в морщинах курток наших было столько звездной пыли,что когда бы ни пришлось нам в мир обыденный вернуться —не удастся стать другими, не удастся отряхнуться…1979Строка
Д. Толстобе
Что ему – кнопка, Публия Клодия дочь?В Риме красавиц – как в Геллеспонте акул!Только мигни он – каждая будет не прочь…Лесбию любит Катулл.Этот мальчишка? Автор бесстыдных стишков?Сам Цицерон на нахала рукою махнул!– Нет, – возражают друзья, – он совсем не таков!Лесбию любит Катулл.Ну а девчонка нынче с другими нежна!Кто подмигнул ей? Кто ему вслед хохотнул?Горько Катуллу, но шлюха ему не нужна…Лесбию любит Катулл.Медленно Лета воды несет сквозь века.И выплывает – вместо неронов и сулл —эта живая, грустная эта строка…Лесбию любит Катулл.1979* * *«Соратница, сородич по перу!..»
И. З.
Соратница, сородич по перу!Наш слог ленивый ей не по нутру —живущей то в трагедии, то в драме,то в посиделках с музой по ночам,то волосы распустит по плечам,и в каждом жесте власть и темперамент!И – места не найдет из-за стиха!Больна – из-за любого пустяка!На улице столкнемся:– Стой, куда ты?– Прости, потом зайду поговорить,мне в доме надо форточку закрыть! —и понеслась, безумна и крылата.Да что ж такого! Форточка – пустяк!Но так спешит, как будто всё не так,как будто – и заоблачные выси,и вера, и любовь, и черт-те что —походка, строчка, сон, ремонт пальто! —от этой самой форточки зависят…Но видно есть глубокий смысл и в том,что так спешит в оставленный свой домпечалей наших давний соглядатай!У всех у нас такой сквозняк в дому,что возвращаться боязно к немувсем – не закрывшим форточку когда-то…1979Амур
Этот мальчик нехмурый —ни курсов, ни школ не кончал.Все печали Амура —о том, что пустеет колчан.Кто там, встретивший деву,поразился и встал, чуть дыша?Чья, под ребрами слева,запела, забилась душа?Сумасшедшая пляска!Не выдержит сердце ее…О, опасно влюбляться!Опасно дразнить острие!Мальчик – меткий охотники знает мирские дела!Ах, в кого там сегоднятихонечко тюкнет стрела?..У кого там – от мукии сладкое слово горчит?Из кого – и в разлуке! —стрелы оперенье торчит?1979«Ты скажи мне, заряночка, что ты, о чем это ты…»
Ты скажи мне, заряночка, что ты, о чем это тыраспеваешь в зеленых ветвях посреди небосвода?Или мало забот в это шумное времечко года,иль врагов не таят молодая трава и кусты?Или есть кому выслушать твой безоглядный мотив,или можно и впрямь не таить – среди драки и торга,среди всей этой сволочи! – чувство любви и восторга,не сфальшивив ни нотой и сердца тоской не смутив?..И сказала заряночка: «Песня моя не о том…Что житейские горести, проза гнезда и потомства!Да и стоит ли жить, поминутно боясь вероломства,да и стоит ли петь, похвалы дожидаясь потом!Эта песня моя о волшебной весенней поре,о сверкающем мире, который для песен не тесен,эта песня о том, что певцы существуют – для песен!Остальное не в счет, остальное не в счет – на заре…»1979* * *«В лесу на нижнем этаже…»
В лесу на нижнем этажесветло от близости заката.Был дождь, и дымкою объяталиства, и высохла уже.И сотни солнечных лучейпродолжены, как по линейке,во все углы во все лазейки:вот гриб, вот птаха, вот ручей,и водомерок легкий флот,и —в папоротник забираясь:– Эй, кто тут, ну?! —а это заяц,который трус и скороход!..В толпе берез осин, ольхи —кто заставал минуты эти,тот жизнь увидел в лучшем свете —намного лучшем, чем стихи.1979Тихий час в пионерском лагере
Птичьим веком накрыв равнодушный значок —спит начальница лагеря… Сон ее вескийтак солиден, что скрипнуть боится сучокза окном и не тронет сквозняк занавески…Пионерское лето – безветрие, зной.Даже строчки о нем разомлели в тетради…Долго спорят на кухне над пылкой плитой:что на полдник готовить – печенье, оладьи?На магнитную пленку записанный горн —отключен. И радистка ушла по ромашки.И июньское солнце томит небосклон.И у сторожа водка мерцает в рюмашке…И тогда – но несмело, с оглядкой на дом,где начальница лагеря в неге и дреме! —зяблик рвет тишинуозорным голоском,и ворона крыло свое чистит на доме…И тогда шустрый дятел стучит по стволу,белка скачет, торопится шишки обшарить,муравьи к муравейнику тащат иглу…И решают на кухне —оладьи поджарить!И какой-то мальчишка, созрев для игрылезет через окно, понимает, проказник,что начальница лагеря,зной,комары —это мелочи жизни…Но жизнь – это праздник!1980Мичман
Любит мичман отставнойпоболтать со мной в подсобке —входит, с водкой за спиной,говорит:– Давай по стопке!Я стакан ему подам,и плывет басок негромкий:как там ходят по морям —на подлодках в «автономке»!Как хотят домой к семье,как, вернувшись, пьют от скуки,как на Новой той Земле —службу служат при науке!Там, где атом в полный рост —но чтоб я молчок об этом! —лед и снег на сотни верстзаливает мертвым светом…Полстолетья за спиной.Подливай в стакан да слушай!Вот сидит он предо мнойс папироскою потухшей.Три семьи переменил.Наплодил детей по свету.Много надобно чернил —описать планиду эту!Всюду полный отставник.Не начать судьбу по новой…Рубит чурки истопникдля детсадовской столовой.Рубит чурки – день за днем,пьет, внушает бабам жалость…Может, это так на немрадиация сказалась?Что нам всем трудней всегознать? Что будет жизнь иная…Вот, допустим, для него —есть надежда? Нет, не знаю.Да и знать – на кой мне черт!Всех нас век не скупо тратит.Запишите в общий счет —пусть Грядущее оплатит!..1980* * *