Спящая красавица

Она замолкает, и мы долго смотрим друг другу в глаза. Затем я словно впервые начинаю рассматривать Яну, которая не привлекала моего внимания раньше. Так нелепо, что она пришла в больницу в красном платье, что может быть вульгарнее? Светлые натуральные волосы затянуты в высокий гладкий хвост, губы накрашены в тон наряду. Она так глупо смотрится в стенах больницы. И рядом со мной тоже. Я едва успел принять душ, прежде чем сюда приехать и торчать до ночи. Одежда мятая, а мне надо бы побриться.

Яна стоит напротив, сохраняя молчание. Чем дольше оно длится, тем увереннее она становится, даже скрещивает руки на груди, мол, смотри, какая я безбашенная. Выбросила твою монетку.

Ручка двери дергается. Врач. У меня нет времени разбираться с этой прилипалой, так что я вздыхаю и встаю. Яна съеживается, вжимает голову в плечи. Кажется, Алексея Федоровича отвлекли и заходить внутрь он не торопится – к лучшему.

– Сейчас ты… – краска сходит с ее лица. Она понимает, что ничего хорошего не будет. – …выйдешь из больницы и пойдешь искать монету. И будешь делать это, пока не найдешь. Принесешь ее мне, и тогда я, так и быть, забуду, какая ты невероятная идиотка, Яна.

– Я не стану…

– Станешь. Если не сделаешь это, я не пожалею красочных эпитетов, описывая твоему отцу, как сильно ты меня достала, пиявка. Поняла?

– Папа…

– Папа твой надеется, что я женюсь на тебе по-хорошему. А я хочу по-плохому. Иди. И это должна быть именно та самая монета. Я ее узнаю, поверь.

Яна бросается к двери как раз в тот момент, когда та открывается и в палату входит врач. По его лицу я считываю, что пока деда рано выводить из комы, рано выписывать и рано на что-то надеяться.

По лицам отца и дяди я вижу, что они рады таким новостям. В палате начинается суета, врача засыпают вопросами, когда это кончится (они имеют в виду не то, что я), даже слышу квакающий голосок тетки:

– А не гуманнее ли было бы…

Ну что ж, пора мне отсюда сваливать. Все равно их слово ничего не значит, оформлена доверенность на меня, и все медицинские решения принимаю я. Непонятно, зачем таскается сюда наш «верный» семейный юрист, если дед уже давно нанял своего и все документы держит от сыновей в строжайшей тайне. Здесь вообще никто ничего не решает. Преуспевающий фермер Рейхаль был очень умным человеком. Почему он доверился именно мне – уму непостижимо.

Напоследок выглядываю в окно и вижу красную точку – Яночка ищет в кустах монетку. Ну хоть что-то она поняла. Выхожу из палаты и иду в сторону пятьдесят девятой, пока никто не пристал с вопросами.

Я прихожу сюда уже несколько дней подряд, быть может, даже неделю, и вот что выяснил: к Авроре приходят каждый день, ее наряжают, делают разные укладки. Она в коме, и уже довольно давно, значит, рано или поздно Аврора покинет больницу и, увы, не на своих ногах, что довольно печально. А еще мы отлично ладим.

Сегодня на спящей красавице нежно-голубое платье с рюшами – неплохо, вчера было похожее, но розовое. Иногда она одета почти современно, а порой как пятилетняя девочка-переросток. Светлые волосы уложены то в аккуратные волны, то в старомодные локоны, и всегда – ленточка. Сегодня голубая, в тон наряда. И на щеках румянец, а в уголках глаз стрелки. Серьезно? Кто с ней это делает? Выглядит, честно говоря, жутко, будто работа гримера из похоронного бюро. Она же живая. Условно.

– Привет. Как ты?

У кровати Авроры стоит такое же кресло, как в палате деда, и я сажусь в него. После пары месяцев, что я провел в больнице, эти кресла кажутся почти роскошными кроватями. Тут есть и подушка, и плед – можно вздремнуть.

– Достали они меня, если честно. И Яна, и отец, и дядя. И мама. Список длинный.

Смотрю на лицо Авроры – оно словно окаменело. Она очень красивая. Первые дни я привыкал к ней, не мог поверить и смириться, что эта практически мертвая девушка – настоящая. Или что эта прекрасная особа практически мертва. Я включал лампы над кроватью Авроры и просто разглядывал ее. Пожалуй, ее лицо можно назвать совершенным. В ней больше жизни, чем в Яне, которая сейчас бегает под окнами больницы. Или мне это кажется? Вдруг Аврора очнулась бы и оказалась пустышкой? Но думать об этом я категорически не хочу.

Кладу руки на край ее койки, упираюсь в них подбородком и долго рассматриваю пшеничный локон, покоящийся на подушке у плеча девушки.

– Хочешь исповедь? – Мой голос становится тише. – Я давненько не исповедовался, если честно. Все началось с того…

Глава 3

Два года назад

Аврора

– Все началось с того, что ты решила отшлифовать двери. Ты уверена, что тебе паркет нужен? – вежливо уточнил Фил.

– Я могу все… но не перестилать паркет! И он мне о-очень нужен.

– Зачем вообще ремонтировать старый дом? Он же не твой. А если хозяин будет против? – В голосе Фила послышался смех, но не тот, с каким говорят с детьми.

Мне казалось, что он мной восхищался. Причем не за то, какая я красивая, или какие у меня послушные волосы, или как хорошо на мне сидят платья. Я всю жизнь слушала от тетушек именно такие комплименты. И от мамы тоже. Она сетовала, что я не пошла по ее стопам, и миллион раз предлагала вести блог или снимать с ней ролики. Они были ко мне добры, милы, хотели меня поддержать, но никто никогда не восхищался моими словами… Фил меня не видел. Ему было интересно то, о чем я рассказываю – даже если это лекция о пропитке лиственницы или краткий пересказ последней прочитанной книги.

– Был бы против – давно бы пришел, – воскликнула я. – Мародеры уже оттуда вынесли все что могли. А я привношу новое. Хочу паркет… но это очень дорого, и мама ни за что не поверит, что я потратила все на косметику.

– А она в это верит? – Филипп рассмеялся, а я прижалась лбом к раме решетки.

– Косметика может быть дорогой… Ты удивишься, но моя новая шлифмашинка стоит как мамины румяна, румян у нее – целый арсенал, а машинка у меня всего одна. Так что косметика – это дорого…

– Но ты ее не покупаешь.

– Да покупаю, конечно, но не в таких количествах. – Я закинула ноги на лавку и посмотрела на носки некогда белых кед. Эти ребята прошли со мной через многое. Буквально.

– То есть ты купила десять литров водоэмульсионки, а сказала, что…

– Что потратила деньги на тональный крем, да. Не смейся. Мама меня та-а-ак хвалила. Ее принцесса наконец-то интересуется собой… Как ей объяснить, что я за лето успеваю так загореть, что мне никакой тональный крем не нужен. Да и что мне может быть нужно в деревне?.. У меня все есть. Даже тачка – и та мне не нужна.

– Конечно, у тебя же есть конь.

Мы рассмеялись, и я почувствовала себя из-за этого такой легкой, будто могла бы воспарить над исповедальней. Через тонкую стенку от меня сидел парень. Молодой. И хотелось верить, что красивый. В белой рубашке, летних брюках и с кудряшкой, падающей на лоб, – ну вы поняли.

С нашей первой встречи прошла неделя, и мы… продолжали «видеться», не глядя друг на друга. Каждый вечер с замиранием сердца я заходила в храм в надежде, что Фил будет тут. Что он будет ждать в исповедальне или как минимум зайдет в нее следом за мной. Самое долгое я ждала его минут пять или шесть. Он всегда угадывал, когда я появлюсь. И не переходил границу. Мы до сих пор не встречались лицом к лицу. И это стало моим помешательством.

Я ничего не знала об этом человеке, хотя… он любил кино и даже разбирался в нем. Не просто мог рассказать мне о парочке любимых фильмов Тарантино, а задавал мне вопросы вроде: «Ну помнишь, эта… как ее, играла у Лантимоса». А я спрашивала: «Кто такой Лартинус?» Мне это нравилось. И это меня смешило.

Кажется, он что-то понимал в современных технологиях. Рассказывал про системы GPS-навигации, спутниковые снимки и про то, что это мало кого интересует, хотя вообще-то могло бы быть полезно. Я не знала, о ком он говорит, но предполагала, что Фил – тот самый «фермерский мальчишка» и речь про его деда, который противится всему новому и считает это глупостями.

Фил был, очевидно, ужасно умным. А еще семья его душила. У него был дедушка, которого он очень любил. Фил совершенно не верил в себя, но был самым самоуверенным человеком из всех, кого я встречала.

– Ты так хорошо во всем разбираешься…

– Брось, я бестолочь. Смотреть ролики про оросительные системы от скуки за завтраком – не то же самое, что управлять фермой.

– Ой, а Шарль у тебя? – спросила я, пошарив по полу ногами.

– Да-а. – Я услышала шорохи за стенкой и тяжелый стук, какой бывает, когда огромная собака заваливается на бочок, чтобы подставить чьим-то рукам пузо. – Что, красавчик? Остаешься жить со мной?

– Эй, тетушки меня убьют.

– Тетушки?

Мой вздох можно было бы услышать за версту, не то что через стенку. Мне жутко нравился голос Фила, я в него практически влюбилась. Правильно-низкий, с красивым смехом.

– Я живу с тетями. Лола и Лиля, они близнецы.

– А родители?

– Ну-у… они меня оставили на попечение тетушек. У них много дел, разъездов. Сначала возили меня с собой, потом поняли, что это вредно для растущего ума, и я досталась тетушкам. Они только рады. По плану я должна была впервые в жизни пойти в школу… раньше это было сложновато из-за постоянных перелетов. Но в деревне школы нет. Возить меня оказалось некуда, до города далековато. И я на домашнем обучении всю жизнь. Мы с тетушками просто жуткие лентяйки. Я бы ни за что не хотела вставать утром и куда-то тащиться… Точнее, они бы не хотели. Иногда у меня урок алгебры начинался… в полночь! Но в этом году со школой покончено. Пора выбирать, что делать дальше… Не верю, что придется ходить на пары.

– А-а… то есть с утра пораньше на коне ехать купаться, потом скакать через заросли к заброшке и красить балясины – это ты лентяйка?

– Что в этом полезного? – Я подняла над головой правую руку и зацепилась пальцем за решетку. Левую подставила под лучи света, любуясь тем, как он мерцает на коже.

А потом мое сердце резко сжалось и провалилось в пропасть с острыми краями, по крайней мере падение оказалось болезненным. Я даже ахнула, кажется. И сделала это слишком громко.

Поцелуй. Фил поцеловал фалангу моего пальца. И я не в силах была убрать руку.

– Что ты делаешь?

– Поцеловал твою руку.

– Зачем?

– Захотелось. Выйди ко мне.

– Не могу.

– Почему?

У меня не было причины этого не делать. Пожалуй, я даже могла бы сдаться, но вдруг все окажется иначе, не так, как в моих фантазиях? Что, если моя летняя сказка закончится разочарованием, а мы друг друга так и не успеем узнать?

– Ну-у… вдруг я не в твоем вкусе.

– Уверен, что это не так.

Его палец скользнул под мой, и мы замерли в такой странной позе. Я встала и прижалась к решетке лбом – Фил сделал то же самое, я видела его силуэт по ту сторону. Если бы в ту минуту в исповедальне появился хоть один луч света – даже самый слабый, – я бы увидела своего принца, но, к сожалению или к счастью, этого не происходило. Может, я фаталистка, доверившая наше знакомство судьбе? Если спустя несколько десятилетий старинная свечка в канделябре на стене решила бы зажечься, этого знака мне было бы достаточно. Но не меньше. Это превращало наше знакомство в событие сверхмасштаба, мистическое, практически невероятное.

– Опиши себя, – очень тихо, почти шепотом попросил Фил.

– Ну-у… я метр сорок, вешу сорок килограммов, у меня длинные седые волосы, горб и бородавка на носу.

– Как раз в моем вкусе. Настоящая красавица. – От голоса Фила бабочки у меня в животе трепыхали.

Бабочки. Раньше я о таком только читала, думала, что это не более чем фигура речи, но чувство и правда иными словами не описать. Из-за него невозможно устоять на месте, хочется смеяться, двигаться. Я прижала руку к животу, будто это помогло бы унять зудящее волнение, но оно просто переместилось выше, к груди, сковало горло так, что слово сказать невозможно.