Эмпирея «Карта дракона»

Эмпирея «Карта дракона»

Глава

СЕТТИНГ: ЗЕМЛЯ НА ГРАНИ МЕТАФИЗИЧЕСКОГО КОЛЛАПСА

Мир стал полем для последнего и самого опасного эксперимента Дракона – эксперимента по добровольному самоуничтожению.

Физические законы: Под давлением концентрированной воли Падших реальность становится пластичной. Время и пространство мутируют вокруг очагов страдания. Природа стонет – это физические спазмы планеты под грузом коллективного выбора в пользу небытия. Мир, где последствия метафизического выбора мгновенны и катастрофичны.

Духовные законы:

Поляризация: Нейтралитет невозможен. Каждое сердце стремится к одному из двух полюсов: жизнь как дар и связь, или существование как обладание и контроль.

Вес слова: В сгущённой реальности мысль и слово вновь обретают силу, близкую к эмпирейской. Проклятие становится ядовитым семенем, а молитва – щитом. Но главное оружие – память. Память о любви, о жесте, о запахе хлеба становится актом сопротивления тотальному забвению.

Тень Падения: Личная обида Сатанаила стала экзистенциальной атмосферой. Это не искушение, а гравитация духа, тянущая всё к распаду. Его «карта» – это сама Земля, превращённая в гигантскую ловушку, где единственный выход, который он предлагает, – это окончательное «нет» самому бытию.

ТЕАТР ВОЙНЫ:

Цитадель Духа: Не крепость, а живая община верных. Их сила – не в магии, а в уязвимости и единстве. Их сообщество – живое воплощение иного проекта бытия, окружённое сжимающимся миром тьмы. Их стены – это взаимная верность.

Великое Средоточие: Престольный град «Протокола». Гиперполис – материализованная логика Дракона. Идеально отлаженный механизм, где люди добровольно отдают свободу в обмен на безопасность, сытость и иллюзию смысла. Город – это и есть воплощённая «Карта».

Пространство выбора: Каждое человеческое сердце. Финальная битва соткана из миллионов личных решений, но её исход зависит от того, сохранится ли в мире хотя бы один живой свидетель иной правды.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ КНИГИ 3:

САТАНАИЛ / ДРАКОН – Архитектор Крушения.

Суть: Его трансформация завершена. Он больше не искуситель – он экспериментатор. Его свет обратился внутрь, став чёрной дырой, питающейся отчаянием. Он – живое воплощение Великого Отказа, стремящегося доказать свою всеобщность.

Мотивация (КЛЮЧЕВОЕ ИСПРАВЛЕНИЕ): Потерпев поражение в открытой войне идей, он переходит к стратегии контрдоказательства. Если он не может заставить мир выбрать его «свободу-к-падению», он создаст условия, в которых мир сам, добровольно, выберет порядок, основанный на отрицании духа («Протокол»). А когда в этом безупречном порядке найдётся неустранимая аномалия (Община), его ярость будет направлена не на неё, а на сам эксперимент. План «Ω» – не срыв, а финальный, отчаянный жест учёного: «Если мой идеальный эксперимент даёт сбой, значит, ошибка в самой материи реальности. Подлежащей стиранию». Он готов уничтожить объект исследования, лишь бы не признать поражение своей гипотезы.

Трагедия: Он видит в стойкости верных не героизм, а подтверждение своей древней обиды: «Даже в самом совершенном из миров они выберут Тебя, а не разумный порядок». Это доводит его логику до абсурдного, самоуничтожающего предела.

МИХАИЛ – Полководец Последнего Часа.

Роль: Его долг сместился с защиты гармонии к защите самой возможности выбора. Он более не стратег в тени – он знамя и щит для духа. Его меч теперь – символ границы, за которую не должна переступить тьма отчаяния.

Дилемма: Как защитить, не уподобившись? Как вести в бой тех, чьё главное оружие – отказ от насилия? Его величайшая битва – с искушением ответить Дракону той же монетой, использовать силу принуждения «во имя спасения».

Новая тактика: Понимая, что против Плана «Ω» сила бесполезна, он переключается на координацию свидетельства. Его легионы становятся не армией, а сетью поддержки, укрепляющей дух людей в момент предельного давления. Он не сражается с небытием – он помогает людям помнить вопреки ему.

АЗРАИЛ – Свидетель, ставший Участником.

Роль: Связующее звено, чья вековая роль наблюдателя становится невыносимой. Из летописца он готовится превратиться в инструмент качественного сдвига.

Его путь (КЛЮЧЕВОЙ ПОВОРОТ): Он осознаёт, что для победы в войне, которая ведётся в человеческой плоти и крови, поддержки «свыше» недостаточно. Нужно разделить природу. Его жертва – не мученичество, а тактический кенозис. Добровольное, полное самоистощение ангельской природы, чтобы стать мостом, онтологическим каналом, напрямую связывающим хрупкую человеческую верность с силой Эмпиреи. Он становится семенем, умирающим в почве мира, чтобы изменить её состав.

МАРК ЭМИЛИЙ ИНТЕГР («Вавилонский Человек») – Идеальное Орудие и его Провал.

Роль: Живой продукт стратегии Сатанаила и Самаэля. Не чудовище, а блистательный правитель, объединитель, носитель «мира и безопасности». Воплощение всех чаяний человечества, избавленных от «пережитков» – совести, жертвенности, трансцендентной веры.

Его суть: Живая пародия на Эмиссара. Он предлагает то же единство, тот же мир – но достигнутые через внешнее подчинение совершенной Системе («Протокол»), где место Бога занимает обожествлённый Разум Государства.

Его трагедия: Он – доказательство, которое обращается против своего создателя. Его успех доказывает, что люди выберут порядок. Но его неспособность справиться с Общиной становится тем самым сбоем, который выводит Дракона из себя и ведёт к тотальному краху эксперимента. Он – совершенный инструмент, оказавшийся бесполезным в решающий момент.

СООБЩЕСТВО ВЕРНЫХ (Линус, Анна, Фома, Иоанн) – Живое Оружие и Испытательный Полигон.

Роль: Они – плод и доказательство победы Любви в мире. Не герои, а простые люди, в которых «оружие» Духа дало всходы.

Их сила: В уязвимости и памяти. Они побеждают не магией, а актами неприятия системы Дракона: прощением, разделением хлеба, бесстрашием перед лицом небытия. Их сила – в открытом свидетельстве того, что есть реальность сильнее страха.

Их трагедия: Они – главные мишени не потому, что сильны, а потому, что существуют. Их само существование ставит под сомнение всю аксиоматику «Протокола». Они – та самая «песчинка», проверяющая систему на прочность.

САМАЭЛЬ – Архивариус Провала.

Роль: Идеолог, тактик, теневое alter ego Дракона. В третьей книге его роль меняется.

Его путь к концу: Пока Дракон поглощён яростью, Самаэль видит крах ещё до того, как он случится. Он наблюдает, как безупречная логика его патрона наталкивается на иррациональное сопротивление и даёт сбой. Его финальная сцена – не в битве, а в метафизическом опустошении. Он, гений интриги и расчёта, остаётся один на один с абсолютной, бессмысленной пустотой – продуктом той самой философии, которой он служил. Его конец – не в огне, а в полной, окончательной интеллектуальной и экзистенциальной нерелевантности.

КЛЮЧЕВОЙ КОНФЛИКТ КНИГИ:

Это война между двумя завершёнными проектами бытия, дошедшая до своего логического (и алогичного) предела:

Проект Дракона: Бытие как обладание и контроль, ведущее через порядок – к изоляции, страху и, в пределе, к добровольному метафизическому самоуничтожению (План «Ω»). Его последний аргумент – стирание игрового поля.

Проект Источника (воплощённый в верных): Бытие как дар и связь, ведущее через жертву и любовь – к преображению и жизни, неуязвимой для небытия. Их последний аргумент – непокорённая память и выбор умереть, но не предать себя.

Финальная битва – не сражение армий. Это момент предельной истины, когда Дракон, в ярости от неподчиняющейся переменной, являет миру свою суть как чистую Волю-к-Ничто. А поражение наносится ему, когда последний из малых, носитель этого иного выбора, не вступает с ним в бой, а просто отказывается признать его «НЕТ» имеющим окончательную силу. Этот акт, умноженный в «Сети Свидетельства» тысяч таких же малых «нет», становится рычагом, который обращает его собственную логику самоуничтожения против него самого.

«КАРТА ДРАКОНА» – это не план его победы. Это схема его последней, отчаянной ловушки, в которую он в итоге падёт сам, будучи низвергнут не силой меча, а силой духа, который сказал ему в лицо последнее «нет», потому что когда-то сказал кому-то другому своё первое и вечное «да».

КНИГА ТРЕТЬЯ: «КАРТА ДРАКОНА»

ПРОЛОГ: ЗАВЕРШЕНИЕ СЕВА

Воздух третьего века от Воплощения пах не солью и не пылью – он пах тлением. Не физическим, а смысловым. Это был запах усталой идеи, запах эпохи, которая забыла свою мелодию и теперь лишь бесконечно, назойливо повторяла диссонансный аккорд.

Слово «кризис» стало слишком узким, слишком бытовым. Это был не кризис. Это была метастазирующая нормальность. Мир не рушился в грохоте и пламени – он медленно, с отвратительным хлюпаньем, погружался в трясину собственного выбора.

На периферии империй, что некогда гордо звались светочами цивилизации, легионы, одетые в ржавое железо, уже не воевали за идеалы или границы. Они умирали за склады с зерном. За пересыхающие колодцы. За клочок земли, который через год всё равно отравят солью и пеплом. Войны стали циклическими, как сезоны чумы, и так же бессмысленными. В шатрах вождей шептались стратеги, в чьих глазах плавал холодный, чужой огонёк – демоны Раздора нашептывали им не тактику побед, а алгебру вечного противостояния. «Если враг ослаб – добей. Если силён – спровоцируй на удар первым. Мир – это шахматная доска, где все фигуры съедобны». И фигуры двигались, и кровь лилась, а победы не приходили. Только всёобщее истощение.

В городах, в этих каменных ульях, возведённых на костях каинитов, витал иной запах – запах гниющей роскоши. Элиты не правили. Они потребляли. Погружённые в культы Асмодей, они пресыщались не пирами, а ощущениями. В их дворцах проводили мистерии, где экстаз и боль стали единственными способами почувствовать себя живыми. Государственная казна пустела, уходя на позолоченные извращения и статуи новым, противоестественным «божествам» – аллегориям Разума, что забыл о мудрости, и Силы, что забыла о милосердии. Закон превратился в паутину, ловившую слабых, пока сильные проходили сквозь её ячейки, как призраки. Коррупция была не болезнью системы, а её кровообращением.

В деревнях, на измождённой, серой земле, царила тишина отчаяния. Урожай вырождался, будто сама почва теряла волю к жизни. Дети рождались слабыми, и в их взглядах рано появлялась та самая, старческая усталость. Крестьяне молились – но не богам света, а духам рек, которые мелели, и грозам, которые не приносили дождя, лишь били скот молниями. Их религия была религией сделки с капризными, жадными силами. Они просили не благословения, а отсрочки. Не чуда – чтобы хоть завтра не было хуже, чем сегодня.

И над всем этим, от мраморных форумов до глинобитных хижин, висело одно, густое, всепроникающее чувство: усталость от свободы.

Свобода выбора. Свобода совести. Свобода пути. Эти слова, когда-то звучавшие как обетование из уст пророков и философов, теперь отдавались горькой насмешкой. Выбор? Меж голодом да чумой. Совесть? В мире, где честность – путь к гибели. Путь? Все пути вели в тупик или на очередное, безымянное поле боя.

Свобода обернулась не правом творить, а бременем ответственности без ориентиров. Каждому самому решать, как выжить, кому верить, за что умирать. А ответов не было. Были лишь крикливые, противоречащие друг другу голоса жрецов тысяч культов, демагогов на площадях, шарлатанов, продающих снадобья от тоски.

Люди устали. Устали думать. Устали сомневаться. Устали нести этот невыносимый груз собственной воли, который не приносил ни счастья, ни покоя, лишь страх и разобщение.

Именно в этой всеобщей, душевной прострации, в этом вакууме смысла, и зазвучал Шёпот. Его не слышали ушами. Его слышали внутри, в самой глубине усталого сознания, в моменты предрассветной бессонницы, глядя на угасающий огонь очага.

Он звучал по-разному, но суть была одна.

У крестьянина, сжимающего пустой кувшин: «Если бы был Царь, истинный Царь, он бы навёл порядок. Не было бы этих бесконечных поборов и междоусобиц. Каждый бы знал своё место и трудился в мире».

У легионера, стискивающего рукоять зазубренного меча на забытом посту: «Если бы был Вождь, великий Полководец, он бы покончил с этой резнёй. Объединил бы всех под одним знаменем. И был бы прочный мир. Мир сильной руки».

У учёного мужа в полупустой библиотеке, среди свитков с разоблачающими друг друга учениями: «Если бы был Мудрец, Философ на троне, он бы отделил истину от лжи. Дал бы один, ясный закон для всех. Покончил с этим вавилонским столпотворением мнений».

У матери, качающей больного ребёнка: «Если бы был Спаситель… просто Спаситель… чтобы всё это кончилось».

Это не было бунтом. Это была молитва-капитуляция. Мольба о том, чтобы с них, наконец, сняли этот невыносимый дар – тяжкое бремя свободы. Чтобы пришёл Тот, Кто возьмёт его на себя. Кто скажет: «Всё будет хорошо. Я всё знаю. Я всё устрою. Вам больше не надо выбирать. Просто следуйте за мной».

Почва, вспаханная плугами Самаэля, удобренная кровью сражений, страхом голода и ядом цинизма, была готова. Она не просто ждала семя. Она взывала к нему. Тихо, отчаянно, единодушно. В этом хоре отчаяния уже не было места для тихого голоса из пустыни, звавшего к внутреннему преображению. Мир жаждал не пророка. Он жаждал Царя. Не Мессию, который спасёт души, а Императора, который спасёт их от хаоса повседневности.

И в этой всеобщей, сокровенной готовности сдать свою волю в обмен на порядок и покой, в самой гуще этой духовной жажды, на границе между Востоком и Западом, в блеске и нищете одного из последних ещё стоящих, но уже прогнивших насквозь царств, родился ребёнок. О нём не пели ангелы. О его рождении не возвещали звёзды. Но тень, неотличимая от тени придворного астролога, склонилась над его колыбелью и, касаясь холодным шёпотом его младенческого чела, изрекла:

– Вот он. Наше семя. Наш ответ на их молитву. Вавилонский человек. Начнётся эра последнего, великого порядка.

КНИГА ТРЕТЬЯ: «КАРТА ДРАКОНА» АКТ I: ЖАТВА – Триумф Вавилонского Человека

Глава 1: Явление

Рассвет над Дакийскими рубежами не приносил света. Он лишь менял оттенок тьмы с чернильно-ночного на грязно-серый, цвет застарелого синяка на теле земли. Воздух был густым, пропитанным запахом влажной глины, гниющего тростника и далекого дыма – не от костров, а от тлеющих деревень, оставленных три сезона назад и до сих пор не нашедших покоя. Здесь, в дельте великой реки, ставшей естественным рвом между двумя империями, время потеряло линейность. Оно зациклилось на одном дне, длившемся три года: день пробуждения в окопе, полном паводковой воды; день перестрелки через топь; день похорон товарища, чье тело нельзя было вытащить из трясины, так что его просто затаптывали поглубже, словно семя безымянной смерти.

Легионер Децим, двадцатилетний ветеран этой войны, уже не помнил, за что сражался. Слава Рима? Она не грела в промозглой сырости. Земля? Она не стоила того, чтобы на нее ступить. Страх перед трибуном? Он притупился, как зазубренный край гладиуса. Он сражался потому, что сражался. Это стало единственной доступной ему формой существования. Мысль о завтрашнем дне была роскошью, почти предательством по отношению к товарищам, которых уже не было.

На другом берегу, в лагере сарматов, царило схожее оцепенение, но окрашенное в иные тона. Здесь не было дисциплины, была ярость, медленно выдыхающаяся в ритуалы. Царь-жрец Бурвиста, с глазами, в которых плавала желчная муть постоянных жертвоприношений, слышал голоса. Они шептали ему о великой славе, о том, что река должна стать красной от крови орлов, что кони должны пить из черепов проконсулов. Но в промежутках между голосами наступала тишина, страшная своей пустотой, и он видел, как тают его орды, как молодежь гибнет, не стяжав ни добычи, ни славы, лишь грязную смерть в болоте.

Именно в эту точку максимального напряжения, когда пружина истории была сжата до предела и готова была лопнуть, сокрушив хребет целому региону, явился Он.

Он не прибыл с триумфальной свитой или под охраной. Он пришел пешком, с двумя спутниками, по старой, полуразрушенной дамбе, что считалась непроходимой. Его появление было настолько нелепым, настолько выпадающим из контекста бойни, что сначала его приняли за призрак, за массовую галлюцинацию уставших мозгов. Часовые не подняли тревоги – они просто смотрели, разинув рты, как эта фигура в простом, темном гиматии, без оружия и знаков отличия, спокойно шла через нейтральную полосу, утопая по колено в грязи, но не теряя странной, непоколебимой вертикальности.

Его имя – Марк Эмилий Интегр – ничего не говорило военным. Оно не значилось в списках сенаторов или известных полководцев. Оно всплывало лишь в узких кругах философов и инженеров, да и то как имя талантливого, но чересчур отвлеченного теоретика. Теории же его сейчас вели его прямо в шатер к Бурвисте.

Встреча была краткой и подобной удару молота по наковальне. Интегр не кланялся, не произносил длинных речей. Он смотрел на царя-жреца не как подданный на владыку, а как врач на пациента в терминальной стадии болезни.

– Ты убиваешь свой народ, – сказал он, и его голос, тихий и ровный, перебил шепот демонов в голове Бурвисты. – Не римляне. Ты. Каждый твой воин, павший здесь, – это жертва не Юпитеру, а твоему страху оказаться меньше, чем призрак твоего отца. Ты строишь пирамиду из костей, чтобы взобраться на нее и не увидеть, что вокруг – лишь пустошь.

Бурвиста вскипел, рука потянулась к ритуальному ножу. Но что-то в ледяной, безоценочной констатации Интегра остановило его. Это не было оскорблением. Это было вскрытием абсцесса. Царь увидел в этом человеке не противника, а зеркало, и отражение в нем было невыносимым.

На следующее утро Интегр был уже в лагере римлян. Проконсул Гай Сульпиций, циник до мозга костей, видевший в этой войне лишь возможность поправить пошатнувшееся состояние и избежать гнева императора, принял его с холодной вежливостью. И услышал схожий диагноз, но на другом языке – языке цифр, логистики, демографии.

– Ваши отчеты в Рим лгут о победах, но не могут солгать о пустеющей казне, – говорил Интегр, разложив на столе не военные карты, а свитки с данными о сборах зерна, смертности, ценах на рабов в приграничных провинциях. – Вы теряете в месяц легион. Не в бою. От дизентерии, лихорадки, тоски. Вы тратите на содержание этой армии втрое больше, чем может принести эта земля, даже если вы ее завоюете. Вы не ведете войну. Вы финансируете медленное самоубийство.

Затем он показал другую карту. Не военную. Географическую. К северо-востоку от зоны боевых действий лежали обширные, почти не заселенные долины, отделенные от них невысоким, но считавшимся непроходимым хребтом.

– Здесь, – ткнул он пальцем в пергамент, – земли, на которых могут прокормиться двадцать таких армий. Почва черноземная, реки полноводные, леса богаты дичью. Сарматы знают пути через горы. Римляне умеют строить дороги и крепости. Вы тратите силы, чтобы убить друг друга за болото. Объедините их – чтобы покорить плодородный край.

Идея была чудовищно проста и потому гениальна. Она обходила все преграды гордыни, славы, мести. Она переводила конфликт из плоскости «победа или смерть» в плоскость «выгода или разорение». Сульпиций, человек практичный, увидел в этом спасение: он мог вывести армию, не будучи объявленным трусом, и даже получить новые земли для колонизации. А главное – сохранить остатки войск, что было дороже любой, даже мифической победы.

Через неделю под странным, ни на что не похожим белым знаменем (на нем был изображен не орел и не тотемный волк, а схематичный рисунок рукопожатия над стилизованной картой) встретились Бурвиста и Сульпиций. Не для подписания капитуляции. Для подписания «Договора о совместном освоении северных территорий». Война не закончилась – она была объявлена нецелесообразной.

Имя Марка Эмилия Интегра не гремело на триумфах. Но оно пошло гулять по окопам и тавернам, по канцеляриям и рынкам. «Он пришел и сказал: хватит. И войны не стало». В мире, измученном бессмысленным насилием, этот человек, остановивший бойню не силой, а мыслью, стал больше, чем героем. Он стал символом возможности иного пути. Первое, самое хрупкое семя – доверие к разуму, вознесенному над схваткой, – было брошено в выжженную почву. И почва, к всеобщему изумлению, дрогнула и приняла его.

Глава 2: Объединитель

Дакийский прецедент стал не конечной точкой, а стартовой площадкой. Он доказал, что система работает в малом масштабе. Теперь Марку Эмилию Интегру предстояло масштабировать её на весь известный мир. Он действовал не как завоеватель, а как системный архитектор, для которого государства и народы были устаревшим кодом, требующим перепрошивки.

Если первое его появление было подобно хирургическому скальпелю, вскрывающему нарыв, то дальнейшая работа напоминала методичное создание новой нервной системы для парализованного тела цивилизации. Он не ездил с триумфами. Он рассылал эмиссаров – людей с холодными глазами и безупречными манерами, вооружённых не мечами, а свитками с расчётами и диаграммами. Они появлялись в столицах, разорённых войной и коррупцией, и начинали говорить на странном, новом языке. Языке неизбежности.

В Риме, где Сенат давно превратился в клуб склочников, деливших последние крохи былого величия, его посланник выступил не с речью, а с аудитом. Он представил отчёт о государственном долге, выраженный не в сестерциях, а в тоннах пшеницы, тысячах рабочих дней, годах ожидаемой продолжительности жизни. Цифры были чудовищны. Они показывали, что Империя, по сути, уже мёртва – она лишь не успела упасть, поддерживаемая инерцией страха и привычки. «Вы можете продолжать делить труп, – сказал эмиссар, – или стать частью живого организма. “Протокол” – это не политика. Это инженерное решение для выживания вида».

В Александрии, где учёные мужи из Мусейона спорили о природе звёзд, игнорируя голодные бунты на улицах, появился другой посланник – с чертежами. Чертежами саморегулирующейся ирригационной системы для Нила, основанной на принципах, которых ещё не знала местная механика. «Знание, замкнутое в стенах библиотеки, бесполезно, – заявил он. – Оно должно стать публичной утилитой, как вода из акведука. “Протокол” предоставляет инфраструктуру для этого».

Но настоящим шедевром стала работа в Афинах, этом символе разобщённого красноречия. Там Интегр появился лично. Он не пошёл на Пникс, где когда-то вещал Демосфен. Он собрал в Ликее представителей всех философских школ – эпикурейцев, стоиков, скептиков, платоников. И начал не с дискуссии, а с… уравнения.

Он нарисовал на доске простую формулу, связывающую продуктивность земли, численность населения, уровень насилия и скорость распространения информации. «Это – аксиома социальной термодинамики, – объявил он. – Все ваши учения, все споры о благе, добродетели и идеальном государстве – частные случаи, большая часть которых не удовлетворяет условиям устойчивости этой системы. Вы спорите о том, как украсить карету, которая катится в пропасть. Я предлагаю новый экипаж и проверенный маршрут».

Возражения тонули в железной логике его аргументов, подкреплённых данными, которые, казалось, он черпал из самого воздуха. Платоник попытался возразить о мире идей. «Идея, которую нельзя воплотить без тоталитарного насилия над человеческой природой, является утопией, то есть ничем, – парировал Интегр. – Моя система не отрицает природу. Она её канализирует. Она заменяет хаотичную борьбу всех против всех – кооперацией по понятным, выгодным для всех правилам».

Скептик усомнился в самих данных. «Вы сомневаетесь? Прекрасно. “Протокол” предусматривает институт верифицируемых данных. Каждый отчёт, каждая цифра будет открыта для проверки специальной коллегией, в которую можете войти и вы. Ложь невыгодна в системе, где цена обмана – мгновенная потеря доверия и, как следствие, ресурсов».

Ошеломлённые, философы сначала роптали, потом притихли, а затем самые умные из них начали кивать. В хаосе и безнадёжности его слова звучали не как ещё одна теория, а как спасение. Он предлагал не истину в последней инстанции, а работоспособный алгоритм. Алгоритм мира, порядка, прогресса.

Тем временем его агенты работали с конкретикой. В провинциях, разорённых междоусобицами, они не вели переговоры с вождями – они договаривались с ростовщиками, сдавшими тем вождям оружие в долг. Им предлагали чёткую схему: долги конвертируются в облигации нового «Мирового Фонда Развития», гарантом которого выступает не государство (ибо их не было), а сам «Протокол» с его математически выверенной экономической моделью. Риск падал, предсказуемость росла. Деньги, самый циничный и прагматичный электорат, голосовали за Интегра.