
Полная версия:
Шкура
Глава 4
Глава четвёртая. Метка
Она проснулась от того, что её руки были в крови.
Не своей. Чужой. Тёмной, уже подсохшей, въевшейся в линии на ладонях, под ногти, в складки между пальцами. Элизабет села рывком. Спальник был расстёгнут. Палатка открыта. Свет — серый, ранний, до восхода.
Она смотрела на руки. Долго. Потом вспомнила. Олень. Нож. Кровь. И то, как она откусила тёплое мясо и ей было вкусно.
Она вылезла наружу. Умылась из фляги. Тёрла руки, пока кожа не покраснела. Кровь не сходила полностью — въелась в трещины. Элизабет смотрела на свои ладони и думала о том, что вчера она убила живое существо голыми руками и ножом, а сегодня утром её волнует только то, что она не может отмыть ногти.
Она села у палатки. Достала диктофон. Нажала запись.
— Полевой журнал. Четырнадцатое сентября. Утро. — Она сделала паузу. — Я убила оленя. Впервые. Я не чувствую вины. Это... — Она замолчала. Выключила. Убрала диктофон.
Слова кончились. Осталось только тело. И руки, которые помнили.
Днём она работала. Механически. Проверила фотоловушки, записала данные, отметила на карте точки. Всё — как учили. И всё — бесполезно. Потому что в её данных был пробел размером с человека. И этот человек — не человек — был единственным, кто мог его заполнить.
К четырём часам она поняла, что не может больше ждать. Не может сидеть в палатке и смотреть на лес. Она должна найти его. Сама.
Она пошла к логову. Туда, куда он её вёл ночью. Запоминала дорогу: поваленная сосна, ручей, три ели, стоящие треугольником, — и дальше в чащу. Она шла медленно. Осторожно. Каждый шаг — как вопрос. Каждый звук — как ответ.
Логово она нашла через сорок минут. Землянка. Яма в земле, накрытая ветками. Внутри — пусто. Шкуры свёрнуты. Кости убраны. Имена на стенах — стёрты. Не полностью. Кто-то пытался, но не успел. Или не захотел.
Элизабет присела. Провела пальцем по стене. Буквы были выцарапаны чем-то острым. Ножом. Когтем. Она не знала. Но чувствовала под пальцами неровности. Чужие имена. Чужие смерти.
— Ты пришла.
Она обернулась. Он стоял у входа. Не в тени. На свету. И выглядел хуже, чем ночью. Уставший. Серый. Как будто не спал. Как будто что-то грызло его изнутри.
— Ты ушёл, — сказала она. — Я не знала, вернёшься ли.
— Я всегда возвращаюсь. — Он вошёл. Присел напротив. Слишком близко. — Это моя проблема.
Она смотрела на него. На его руки. На пальцы — длинные, с грязными ногтями. На шрам на груди. На глаза, которые сегодня были не жёлтыми, а тусклыми, как старая латунь.
— Что с тобой? — спросила она.
— Ничего.
— Ты врёшь.
Он усмехнулся. Без веселья.
— Ты быстро учишься.
— Что с тобой?
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Я не перекидывался три дня. До тебя. Это... — Он подбирал слово. — Неправильно. Для меня. Я должен перекидываться. Каждую ночь. Иначе...
— Иначе что?
— Иначе зверь внутри начинает думать, что он — это я. — Он посмотрел на неё. — И я начинаю забывать, что был человеком.
Элизабет смотрела на него. На его лицо. На его руки. На то, как он сидит — сгорбившись, будто что-то давит ему на плечи.
— Ты поэтому пришёл ко мне? — спросила она. — Вчера. Ночью. Показал мне охоту.
— Да.
— Чтобы вспомнить?
— Чтобы почувствовать. — Он поднял голову. — Когда я рядом с тобой, я чувствую. Не только голод. Не только инстинкт. Что-то ещё. Что-то... — Он замолчал. — Человеческое.
Она протянула руку. Коснулась его щеки. Он вздрогнул. Не отстранился.
— Ты не должен бояться, — сказала она.
— Я не боюсь. — Он накрыл её руку своей. — Я боюсь того, что сделаю с тобой.
Он наклонился. Поцеловал её. Не как вчера. Не осторожно. Голодно. Так, будто она была водой, а он — умирал от жажды.
Она ответила. И в этом поцелуе было больше правды, чем во всех её записях. Потому что здесь не было данных. Здесь было только тело. И запах. И тепло.
Он отстранился. Посмотрел на неё. Его глаза снова были жёлтыми. Яркими.
— Ты не должна была приходить, — сказал он.
— Я знаю.
— Ты не должна была оставаться.
— Знаю.
— Тогда почему ты здесь?
Она не ответила. Потому что не знала. Потому что «потому что я хочу тебя» звучало слишком просто. А «потому что я хочу понять, кто ты» — слишком научно. А «потому что я чувствую, что ты — часть меня, которой у меня никогда не было» — слишком честно.
Он встал. Протянул руку. Она взяла. Его ладонь была горячей. Сухой. И пальцы сомкнулись вокруг её запястья. Крепко. Как вчера. Как будто он боялся, что она исчезнет.
— Пойдём, — сказал он.
— Куда?
— В лес. — Он улыбнулся. Не по-волчьи. По-человечески. Устало. — Я покажу тебе, где я живу. По-настоящему.
Он повёл её глубже. Туда, где деревья стояли так плотно, что не было неба. Туда, где тишина была такой густой, что её можно было резать ножом.
И там, в самой чаще, она увидела дом. Не землянку. Не нору. Дом. Старый, деревянный, вросший в землю, с крышей, поросшей мхом. Окна были заколочены. Дверь — приоткрыта. На крыльце лежала шкура. Большая. Волчья. И ещё одна. И ещё.
Он остановился. Отпустил её руку.
— Это мой дом, — сказал он. — Был. Пока они не пришли.
— Кто они?
— Люди. Такие, как ты. Только хуже. — Он посмотрел на неё. — Они хотели шкуру. Не для науки. Для денег. Шкура оборотня лечит. Так они думают.
— А на самом деле?
— На самом деле она убивает. Медленно. Тех, кто её носит. И тех, кто рядом. — Он отвернулся. — Пойдём. Я покажу тебе, где живу сейчас.
Он повёл её дальше. Вглубь. Туда, где не было троп. И там, в самой чаще, она увидела его логово. Настоящее. Землянка. Яма в земле, накрытая ветками. Внутри — шкуры. Кости. И стены, исписанные именами.
Элизабет присела. Прочитала. Много имён. Мужские. Женские. Детские.
— Это они, — сказал он. — Те, кого я не смог защитить.
Она подняла голову. Он стоял у входа, и его лицо было в тени.
— Сколько их?
— Двадцать три. — Пауза. — Я считаю каждый день.
Элизабет встала. Подошла к нему. Он был горячий. Живой. И в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не голод. Не желание. Что-то старше. Что-то, что болело.
— Как тебя зовут? — спросила она.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Калеб.
— Калеб. — Она произнесла это медленно, будто пробуя на вкус. — Я Элизабет.
— Я знаю. — Он улыбнулся. — Ты пахнешь как Элизабет.
— Как это?
— Как мёд. И как страх. И как что-то ещё. — Он наклонился. Вдохнул. — Как что-то, чего я не пробовал.
Она не отстранилась. Она подняла руку. Коснулась его щеки. Он вздрогнул. Не от боли. От неожиданности.
— Ты не должен меня бояться, — сказала она.
— Я не боюсь. — Он накрыл её руку своей. — Я боюсь того, что сделаю с тобой.
Он поцеловал её. Не как вчера. Не жёстко. Медленно. Осторожно. Так, будто она была из стекла. Так, будто он разучился.
Она ответила. И в этом поцелуе было больше правды, чем во всех её полевых записях. Потому что здесь не было данных. Здесь было только тело. И запах. И тепло.
Он отстранился. Посмотрел на неё. И сказал:
— Ты останешься?
— Останусь.
— Навсегда?
Она не ответила. Потому что не знала. Потому что «навсегда» — это слово из её диссертации. Из её прошлой жизни. А здесь, в лесу, в яме, накрытой ветками, среди имён мёртвых, «навсегда» звучало как приговор.
— Я останусь на сегодня, — сказала она.
Он кивнул. Не обиделся. Не удивился. Будто ждал другого ответа.
— Тогда пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе, как охотятся.
Он взял её за руку. Повёл дальше. В темноту. В лес. И Элизабет шла за ним, и в её запястье, там, где остались следы его пальцев, что-то пульсировало. Горячо. Живо.
Как будто под кожей что-то начинало двигаться.
Как будто она уже не была только человеком.
Они вернулись к палатке к рассвету. Он не зашёл внутрь. Стоял у входа. Смотрел, как она расстёгивает спальник. Как ложится. Как закрывает глаза.
— Калеб.
— Что?
— Ты сказал, что не перекидывался три дня. До меня.
— Да.
— А теперь?
Он молчал. Потом сказал:
— Теперь я не могу. — Пауза. — Не могу уйти. Не могу перекинуться. Не могу думать ни о чём, кроме тебя.
— Это плохо?
— Это хуже. — Он присел. Посмотрел на неё. — Это как болезнь. Как рана. Как что-то, что не заживает.
— И что ты будешь делать?
Он наклонился. Поцеловал её в лоб. Губы были горячие. Сухие.
— Я буду рядом, — сказал он. — Пока ты не уйдёшь.
— А если я не уйду?
— Тогда я умру. — Он улыбнулся. — Но не от тебя. От себя.
Он встал. Вышел из палатки. И она слышала, как он садится у входа. Как прислоняется спиной к дереву. Как дышит. Медленно. Ровно. Как зверь, который не спит.
Элизабет лежала в спальнике. Смотрела в потолок. Думала о том, что у неё есть шесть месяцев. Шесть месяцев, чтобы доказать, что Canis lupus lycaonне вымер. Шесть месяцев, чтобы стать тем, кем она должна была стать.
И одна ночь, чтобы понять, что она уже не вернётся.
Она достала диктофон. Нажала запись. Сказала:
— Полевой журнал. Пятнадцатое сентября. Объект... — Она замолчала. Посмотрела на свои руки. На пальцы. На ногти. — Объект — не объект. Объект — Калеб. Он... — Она выключила диктофон. Убрала в карман.
Слова кончились. Осталось только тело. И руки, которые помнили. И запах — железо и мёд, — который не смывался.
Она закрыла глаза. И в темноте под веками увидела жёлтые глаза. Не волчьи. Его. Калеба. Человека, который смотрел на неё из волчьего тела.
Она улыбнулась. Впервые за три года. Не для диссертации. Не для отчёта. Просто так.
И под кожей, там, где остались следы его пальцев, что-то сжалось в ответ.
Глав
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

