Не последний император

Ответы не приходили. Но он знал: если не ответит — умрёт.

Синюхаев очнулся и посмотрел вокруг.

Ржевский что-то рассказывал Эмануэлю и хохотал, точно жизнь — это анекдот, который сам придумал.

Голицын пил, будто вино — это воздух. Потому что в армии нельзя было пить воду — это было «не по уставу».

Синюхаев посмотрел на сослуживцев, как на шашки, которые скоро начнут бить друг друга. Выпил. Поставил стакан на стол в центр.

— Знаете, господа, — сказал он непривычно твёрдо, — мой папа научил меня одному инструменту – «Матрица ШУРА».

Ржевский фыркнул: «Звучит, как высокая математика. Куда уж нам такое понять!».

— Это способ увидеть всё, — не смутившись, продолжил Синюхаев. — Вся жизнь укладывается в четыре угла.

Он макнул палец в вино и начертил на столе квадрат, разделённый крестом на четыре клетки. В каждой поставил букву: Ш, У, Р, А. — Глядите. Четыре вещи, которые есть у каждого. Шанс — то, за что стоит рискнуть. Угроза — то, от чего волосы встают дыбом. Ресурс — то, что у тебя в кулаке, даже когда пусто в кармане. Альтернатива — то, что останется, когда всё рухнет. Вся жизнь помещается в этот квадрат. Всё остальное — суета и пыль.

Все молчали, глядя на влажный рисунок.

— И что? — нарушив тишину, хрипло спросил Голицын. — Как это применить-то?

Синюхаев пожал плечами.

— Я и сам не знаю. Папа говорил: когда не знаешь, что делать, нарисуй эти четыре клетки. Иногда помогает. Иногда — нет. — Он улыбнулся криво, почти виновато. — Но дышать после этого легче.

4.3. Разогрев

— Или убить, — дополнил Голицын.

Ржевский фыркнул, тыча пальцем в рисунок: «Эти квадратики не спасут ни от пули, ни от стали! Только бумага прощает ошибки. А жизнь — она на деньги ставит».

Эмануэль внимательно посмотрел на Синюхаева, как впервые видел его.

— Поручик, а ты... философ.

— Нет, — покачал головой Синюхаев. — Я шашка, которая пытается понять, кто мной управляет.

— В романе Дюма играли в шахматы… — начал Эмануэль.

— Не упоминай ничего иностранного! — рявкнул Голицын. — Так и до революции недалёко.

— Да пошли вы со своей революцией! — хрипло выдал Ржевский, опрокидывая стакан. — Вчера за «Чижика-пыжика» чуть не в кандалы засадили. А я просто напел, как мать пела. Неужто и память теперь под арест? — Он мотнул головой и налил себе ещё, проливая вино на стол.

— Такое заявление, — парировал Эмануэль, затягиваясь трубкой, — раньше при дворе было похлеще любого доноса. Вчера Павел ставил белую шашку на поле Наполеона. Сегодня — бьёт её чёрной.

— Враги России не дремлют! — вдруг выкрикнул Голицын, хлопнув кулаком по столу. — А мы тут карты раскладываем, но вдруг завтра не будет война! Павел хоть и чудак, но защитник. Он не пускает чужое в наше. Не пускает ложь в правду. Не пускает хаос в нашу систему!

— Защитник? — фыркнул Ржевский. — Гусь громко крякает, чтобы скрыть, что боится собственной тени. Настоящая сила молчалива. А он то туда, то сюда!

— Потому что играет против себя, — улыбнулся Эмануэль.

— А кто выигрывает?

— Тот, кто стоит за спиной. И молчит. А сейчас Россия с Францией заключили союз. Потому что императору нельзя быть последовательным. Последовательность — для игры по правилам, — отрезал Голицын.

— Папа говорил, что англичане бесятся, хотели столкнуть Павла с Наполеоном! — сказал тихо Синюхаев, сидевший на углу, словно боясь, что его заметят:

— Вчера он пил за Бонапарта, сегодня приказал сжечь все французские книги. Завтра, может, прикажет сжечь и тех, кто читал.

Синюхаев вздохнул:

— Говорят, жизнь — это книга. Но кто её прочтёт и что мы напишем?

Ржевский вскочил на стул, бутылка с грохотом покатилась по полу.

— Книгу о нашем ураганном веселье! А если бы мы были сюжетами, я бы, наверное, был главной интригой для дамок и непременным источником скандалов! Ха-ха-ха! Поручик Голицын, налейте вина!

Голицын покачал головой: «Тебе бы лишь забавы. Настоящая жизнь требует подвигов, служения Отечеству. Только в этом смысл.»

Все выпили молча и не чокаясь.

— А ты, Синюхаев, — спросил Эмануэль, не поднимая глаз от стакана, — если бы знал, что твой ход убьёт друга… всё равно пошёл бы?

Синюхаев отвернулся.

— Вот и ответ, — кивнул Эмануэль. — Ты уже пошёл. А если наш долг — искать не только служение, но и смысл каждого мгновения? Мы листья на ветру. Ищем, не находим, пока не упадём...

Ржевский вскочил, схватил бутылку и швырнул её об пол. Вино хлынуло кровью.

Осколки стекла разлетелись мечтами, раздробленными системой, которая не терпит ни поэзии, ни правды.

— Трещишь, Эмануэль, как сухарь в супе, — хрипло рассмеялся Ржевский. — А сам-то от этого ветра спрятался в теплую конюшню, к бабам да вину. Мы все тут листья, которым приказано держаться за ветку. Пока император не дёрнет.

Голицын выхватил шашку — лезвие блеснуло в свете свечей: «Ты первый враг государства российского!».

Синюхаев бросился между ними, крича: «Прекратите!».

Но споткнулся, руки взметнулись — и очки слетели с головы.

Стекла разлетелись с тихим звоном. Все замерли.

Синюхаев медленно опустился на колени. Поднял оправу дрожащей рукой. Без очков мир стал размытым, страшным, настоящим.

Голицын задвинул шашку в ножны и махнул рукой.

Эмануэль снял перстень с мизинца.

— Вот тут выбит год 1796. Когда отец повесился за долги. Я не верю в смысл. Каждый раз, когда говорю красиво — я лгу. Чтобы не слышать — внутри что-то каменеет. Становлю камнем. И скоро брошусь в воду. Но пока держусь. Падать — стыдно. Не верю я ни в какие квадраты. Но кольцо возьми. Вдруг пригодится.

Синюхаев вздохнул и сморщил нос.

— Это не перстень, — сказал Эмануэль. — Это мой последний ход. Или оставь мне — и умри со мной.

Ржевский рассмеялся:

— Эмануэль, ты со своей философией утонул в чёрной речке. А мы с Голицыным останемся на поверхности, ведь вам, одиночкам, не хватает смелости шагнуть вперёд.

Ржевский вскочил на стол с таким грохотом, что задрожали стёкла люстры. Опрокинутая бутылка покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след от вина.

— Мы сидим на пороховой бочке. И фитиль уже горит! Эгей!

В этот миг чёрный кот прыгнул и сбил тяжелый подсвечник на пол. Горящие свечи упали в лужу вина. Вспыхнул огонь, синий и ядовитый. Все замерли, отшатнувшись от пожара. Синюхаев подошёл и сапогами затоптал пламя.

— Судьбу нельзя пускать на шутки, — отрезал Голицын. — Мы — опора державы, а не шуты. Наше призвание — жертвовать собой ради Родины!

— Прекрасная мысль, — холодно заметил Эмануэль. — Жаль, что те, кто призывает к жертве, редко горят желанием присоединиться.

— Ну, от меня ровным счётом ничего не зависит, — пробормотал Синюхаев.

— Каждый способен всё изменить! — вскочил Голицын. — Кто, если не ты?

— Каждый ищет свою правду, — пробормотал про себя Синюхаев. — Лучше быть непризнанным гением, чем показным шутом на показ или гордым патриотом.

Ржевский поднял стакан: «За нас, отважных! За веселье, это суть жизни! Да пребудет с нами удача… хоть иногда!»

4.3. Платёжное требование

Из клубов дыма появился ротмистр Шляпенко — человек с лицом, будто высеченным из скалы, и усами-змеями, обнимающими подбородок.

Он оглядел поручиков неодобрительно и прорычал: «Ну что, кони пьяные? Забрели в овсяный амбар? Хвосты вам в глотки. Заведение не благотворительное. Вот счёт. Можно больше не ржать.»

Бумага медленно опустилась перед Ржевским.

Синюхаев побледнел. Ржевский замер, улыбка его погасла.

— Ах, взыскание всегда не вовремя! Неужто мир рухнет, если мы ещё часок помечтаем?

— Недоразумение! — вскинулся Голицын. — Мы офицеры, а не торговцы! Это перебор! Это оскорбляет наше достоинство!

Эмануэль, изучая счёт, произнёс: «Боженька пошутил, а Шляпенко посчитал!».

— Ладно, — скривился Ржевский, — выкладываем, что есть. Эмануэль, посчитай.

Монеты звякнули. Не деньгами, а пульками в барабане.

Каждый посмотрел на счёт, ровно на врага.

Голицын — напряжённо. Ржевский — зло. Синюхаев — испуганно. Эмануэль — философски. Но это был не счёт. Это был поединок без шашек. На выживание.

— Мерси, мерси, мерси,— зачастил Эмануэль, перебирая и укладывая монеты. Одна упала. Зазвенела. Все замирали. Счетовод поднял её, обдул от пыли и положил на стол.

Он считал монеты, словно дни до смерти.

И карандашом что-то помечал на обратной стороне бумаги.

Остальные терпеливо ждали.

В итоге кивнул и заключил: «Се манифик! Тютелька в тютельку!».

Эмануэль взял карандаш.

Нарисовал квадрат из четырех квадратов: Шанс. Угроза. Ресурс. Альтернатива.

Синюхаев молчал. Он смотрел на линии. На цифры.

«Число 4 — символ завершённости и ловушки, — прозвучал в его голове голос папы. — Павел правил 4 года, 4 месяца и 4 дня — его квадрат. Четыре — это конец и начало».

И вдруг понял: это не математика. Это приговор. За окном, на подоконнике, неподвижно сидел чёрный кот. Только хвост — дрогнул. Один раз.

— Ура? — спросил Синюхаев, глядя на Эмануэля, который смотрел в будущее — туда, куда им больше не суждено было ступить вместе.

Эмануэль положил руку на сердце. — Счёт полный. А душа — пуста.

— Ура! — воскликнул Ржевский. — Раз оплачено — допьём и поклянёмся в вечной дружбе!

— И на верность императору, — буркнул Голицын.

Они обнялись. Братья по несчастью. Они не знали, что смерть уже здесь. Через час один будет мёртв. Другой — в каземате. Третий — предателем. А четвёртый... станет призраком.

В этот момент дверь клуба распахнулась, и в проёме появился силуэт женщины в светлом и прозрачном. Она мельком взглянула на Синюхаева, и её губы тронула едва заметная загадочная улыбка, после чего она исчезла в темноте улицы. Он почувствовал, что сердце пропустило удар. Неужели Сундукова?

4.4. Игроки

Синюхаев посмотрел по сторонам, встал и подошёл к самовару, налил себе горячий чай.

У дальнего окна за отдельным столиком над шашечной доской склонились двое: маленький, сухой Суворов в старом мундире и высокий лорд Чарльз в безупречном фраке. Они играли.

— Ваш ход, грандмастер, — сказал Суворов, глядя в окно.

— Вы думаете, Россия выстоит? — прогундосил лорд Чарльз, передвигая чёрную шашку.

— Россия вечна.

— А если ваш император доведёт её до революции?

— Революция ещё в пелёнках.

— Ваша Россия, князь, — сказал лорд Чарльз, — как дикий мёд: соберёшь — и не знаешь, ужалит он или исцелит. А Европа — рафинад. Предсказуемо, приторно, скучно.

Суворов хмыкнул: «Мёд, милорд, хоть и дикий, — свой. А ваш рафинад — он чужой, и руки к нему тянутся чужие».

Синюхаев, проходя мимо с кружкой чая, замер. Он почувствовал: за этими словами — не игра. За ними — судьба.

— Вы играете без принципов, сударь. Вы готовы к войне, — усмехнулся лорд Чарльз премилой улыбкой дипломата.

— Принципы пишут выигравшие, милорд. А я же не проиграл. Наши солдаты возле пока ещё британской Индии помоют сапоги в Индийском океане. Русские никогда не сдаются! — ответил Суворов с улыбкой победителя.

— Но иногда продаются, — вырвалось у Синюхаева, потому что он был поэтом.

И тогда оба игрока переглянулись, повернулись и посмотрели прямо на него как на пустую шашку в углу доски.

Синюхаев вернулся к своим собутыльникам. В дыму возле лорда Чарльза он заметил костлявого Беннигсена с лицом, напоминавшим наконечник копья из старого дерева. Его безразличный взгляд скользнул по Синюхаеву, задержался не на лице, а рядом, будто он видел не поручика, а его будущую тень, — и так же бесстрастно отвел в сторону. В этой бесстрастности было больше угрозы, чем во всей ярости Ржевского.

— Он не ищет друзей, — мелькнуло у Синюхаева. — Он ищет инструменты. И что-то нашёл.

4.5. Поединок

Ржевский, полубоком присев на стол, начал:

— Месяц назад гусары отдыхали у помещика Яшвиля, у которого не оказалось сена. Нашли торговца. Прибежали к ротмистру Шляпенко — он играл в карты с хозяином. Приказал забрать сено силой. Пошутил: таких торговцев — на виселицу. На следующий день — сено взяли, торговца повесили. Шляпенко в панике побежал к Аракчееву. Дело дошло до самого… — он кивнул на портрет.

Павел I кивнул в ответ.

— Император разжаловал его в рядовые. Но за хорошую дисциплину гусар — повысил. Теперь он здесь руководит. Жизнь — пьяный прапорщик на параде.

Голицын налил, поручики чокнулись и выпили.

—Друзья — это не те, кто пьёт с тобой, когда ты упал. Это те, кто пьёт за тебя, когда ты поднялся, — заключил Синюхаев.

— А я хочу быть генералом! — признался Голицын.

— И будешь! — подхватил Эмануэль. — А вот Синюхаеву генералом никогда не стать.

— Почему? — обиделся тот.

— Генерал — личность. А у тебя нет ни достоинств, ни недостатков. Моя слабость — еда, Голицына — выпивка, Ржевского — женщины. А ты? Тебя просто… нет!

— Клянусь, я стану генералом, чего бы мне это ни стоило! — вскочил Синюхаев. — И завтра назначу свидание с фрейлиной Сундуковой — чистым и невинным созданием. Я уже написал ей записку.

— Ну, ты просто ещё не имел чести убедиться в отсутствии чести фрейлины Сундуковой, — ухмыльнулся Ржевский.

— Да как ты можешь?!

— Могу очень много раз. Если бы я был султан, у меня был бы гарем. Один гарем — одна любовь! А так — довольствуюсь тем, что дают!

— Но ты же не знаешь Сундуковой!

— Голубчик, я знаю женщин. Все они… — Ржевский сделал паузу, — не такие разные, как о них думают мужчины. И если захочу, пройду к любой дамке.

— Нет! — Синюхаев схватил его за грудки.

Ржевский оттолкнул противника и, тыча в Синюхаева окровавленным обломком стекла от разбитой бутылки, прошипел: «Ты, Синюхаев, не гений. Ты — пшик.».

Синюхаев не произнёс ни слова. Он выплеснул остатки вина из своего стакана в лицо Ржевскому. В комнате повисла театральная пауза.

— Я тебе морду набью! — зарычал Ржевский, бросаясь в схватку.

Удар. Мимо. Ещё удар. Они сцепились, повалились на липкий от вина пол. Синюхаев, захлёбываясь яростью, впился пальцами в золотой эполет Ржевского, чувствуя, как ткань рвётся с мясом. – Пёс! — кто-то хрипел прямо в ухо. Возможно, он сам.

Стул с грохотом опрокинулся. Синюхаев пытался вырваться, его пальцы вцепились в эполет Ржевского. Тот пытался соперника ударить в лицо. Эмануэль и Голицын еле разняли дерущихся, обтрёпав мундиры и души.

Ржевский хрипло рассмеялся, вытирая окровавленный подбородок: « Доволен?».

Павел I смотрел с портрета с отеческим осуждением.

— Вот и цена нашим высоким идеалам. — произнёс, отряхиваясь, Голицын, —Спорим о смысле бытия, а потом сцепляемся из-за первой попавшейся фрейлины.

— Она не первая попавшаяся! Она единственная и неповторимая, — буркнул Синюхаев.

— Я передам записку завтра утром, — продолжил Голицын, — Слово офицера. Синюхаев, пусть тебе повезёт. Не в таком растрёпанном виде надо приглашать. Мы должны помнить о гордости. Нас, таких разных, свела вместе Россия. И это сильнее любой ссоры. Это наше место.

— Место потеряно, — вздохнул Эмануэль, — у современного человека нет родины.

— Как ты смеешь?! — схватил Эмануэля за грудки Голицын. — А кто же мы тогда?!

— Случайные люди в случайном месте, — ещё глубже вздохнул Эмануэль и мягко снял с себя руки Голицына.

— Все иностранцы — враги России!

— Да что ты, Голицын! — побледнел Синюхаев.

— А кто так не считает — предатель! — возмутился Голицын.

Ржевский потянулся к нему с объятиями, но тот отскочил и опрокинул стол с недопитым и недоеденным. Грохот разнёсся по залу.

— О нет! — вскочил Эмануэль, отбросив стул.

Руки Голицына и Эмануэля выхватили пистолеты. Разбежались по углам.

Два выстрела слились в один. С потолка посыпалась штукатурка. В зале запахло порохом и испуганным потом.

Шляпенко ворвался, сгрёб деньги, оглядел разгром и рявкнул: «Это я вам потом ещё посчитаю. Пустили коней в казарму! Стремена перепутали!».

Он направился к выходу.

Эмануэль вдруг схватился за сердце: «Ох ты! Я ранен. Было забавно, даже не почувствовал».

И неловко упал боком.

Он не шевелился. Но распахнутые глаза смотрели в будущее.

Ржевский упал на колени рядом и рухнул к нему на грудь.

— Да он мёртв! Не дышит! Сердце не бьётся!! — Он приподнялся, схватил безвольную руку Эмануэля и отпустил её. — Друг! Бедный Эмик! За что?

— Надо вызвать лекаря, — прошептал Синюхаев.

— Я всё понял, — вскочил и вскричал Ржевский. — Он мёртв. Я — сын лекаря.

— Это я сын лекаря, извините, — промямлил Синюхаев.

— Ты не в себе. Ты убийца, — подвёл итог Голицын.

Кот подошёл к неподвижному Эмануэлю и ткнулся мордой в руку.

Затем повернул голову к Синюхаеву. Будто говорил: «Не верь».

Кот смотрел на Синюхаева — и в его глазах отразилось будущее. Не его. Не Павла. Не России. Будущее игры.

Шляпенко, стоя у двери, крикнул в темноту: «Петька, Пашка! Геть сюда!».

Два солдата материализовались у трупа. Они появлялись всегда парой, напоминая два резца в одной пасти. Движения их зеркалили, словно они были не людьми, а единым механизмом для переноски приказов и тел.

— Этого — в холодную, — приказал Шляпенко, указывая на Синюхаева.

— А как же труп? — спросил Ржевский.

— Живой может сбежать. Мёртвый — нет. Вот уже конюшня в огне… и никакого овса не хватит, чтоб это потушить. Мы в таком дерьме, что и копытом не отмахаться.

Он направился к выходу: «Пойду писать доклад военному министру».

Синюхаев закрыл глаза. В ушах — только звон разбитого стекла и смех Ржевского.

Звук его прежней жизни, разлетающейся на осколки.

Он закрыл глаза. И увидел: четыре пути. Один — его.

За окном заиграла гармонь. Молодая женщина жалобно запела:

«Не печалься, мой поручик, что не трогал дамских ручек!». И засмеялась колокольчиком.

— Кто из нас будет первым? — спросил в воздух Голицын. — Тот, кого уже выбрали.

Когда его вывели на морозный воздух, Синюхаев обернулся. В окне клуба, за залитыми светом стёклами, на него смотрели Голицын и Ржевский.

Показалось, что за ними прячется Эмануэль.

Шанс оказаться среди своих обернулся ловушкой.

Угроза быть втянутым в опасную игру сбылась.

Ресурс — братство — рассыпалось в драке.

Альтернатива — остаться в одиночестве — настигла.

ГЛАВА 5. ТЮРЬМА

Косвенная защита изолированной шашки

Локация: Петропавловская крепость.

Свидетель: Стена.

О чём эта глава? Он слышит имена убийц императора.

Но если он заговорит, его убьют.

5.1. Одиночка

Трубецкой бастион не для тел. Для имён. Тех, кого решили стереть.