Над вечным покоем

И еще он запомнил в другой раз, от папы: «У немцев был Эйхман[53], а у нас – Эйхманс»[54].

…После мамы снова поехали на Даниловское кладбище к папе. Это старое заброшенное кладбище казалось Александру намного уютнее, чем новое. Тут царили покой и забвение, тихая грусть, здесь мысли сами собой обращались к тщете, к скоротечности жизни, быть может, к Богу, а там – фабрика, конвейер. Темп жизни ускорился, и – темп смерти тоже. Пока Сергей, надев перчатки, вырывал крапиву вокруг надгробья дедушки, которого он никогда не видел, Александр Григорьевич прошелся по кладбищу. Совсем рядом с папиной могилой оказались могилы детей, погибших во время недолгой немецкой оккупации. Вокруг надгробий лежали много лет назад увядшие цветы и буйно зеленела трава – сюда, надо полагать, давно никто не приходил. Родители погибших детей, очевидно, много лет назад умерли, и никто уже про них не помнил. Но, странно, в прошлой жизни Александр часто ходил мимо этих могил и никогда не замечал. Никогда. Возможно, уже тогда они были заброшены. А вот другие могилы. Абрамсон. Когда-то сюда приходила доцент с кафедры анатомии, он уже не помнил ее имя. Возможно, где-нибудь здесь или на новом кладбище? Или уехала? А вот те могилы были заброшены уже тогда. Еще пятидесяти лет не прошло к тому времени, они были отмечены тридцатыми годами, а кое-где сороковыми – и никого! Никого не осталось! Уехали? Умерли? Как быстротечна жизнь! Вот и папа: жил всего шестьдесят лет, и вот уже через год пятьдесят лет как он здесь. Станет ли сюда приходить Гена? Едва ли. А он, Александр? Уедет, и когда еще удастся приехать снова? Сколько лет еще отведено ему? Он ведь много старше того возраста, в котором умер папа. Сергей? Старший сын, Михаил, едва ли. Отрезанный ломоть. Не станет ездить из Москвы. И – сколько еще простоит это кладбище?

Вдалеке среди брошенного кладбища, среди одинаковых бедных могил выделялся высокий монумент. Александр вспомнил: когда-то его поставил умершей жене профессор Литвак. В то время это был очень дорогой монумент, Литвак специально приглашал скульптора из Москвы. Два огромных куска гранита и скульптура женщины с лицом Тамары Литвак. Об этом монументе когда-то шептались, завидовали. Люди завидуют умершим даже после смерти…

…Александр знал Тамару Литвак. Мало того, когда-то она сыграла некоторую роль в его жизни. В Андижане в последние годы у папы снова были неприятности (папа был умный, но не умел сидеть тихо и устанавливать отношения, и ему не везло), и – хлопок, это было настоящее бедствие, хлопковое рабство по нескольку месяцев в году, и – узбеки; он не был ни националистом, ни шовинистом, но это был совершенно другой народ, чужой, одновременно забитый и высокомерный (это ведь их республика), нищий, отсталый, и в то же время именно они были хозяева, и – у него там не было ни малейшей перспективы. Как-то, стоя на институтском крыльце, он почувствовал физическую тошноту: жить здесь, прожить здесь жизнь – нет, это было совершенно невозможно. «Восток есть восток, и запад есть запад». Кто чего стоил и кто есть кто – это очень скоро определилось после развала Союза. Уже через несколько месяцев после поступления в институт он понял, что совершил роковую ошибку. Нужно было ехать в Москву и поступать не в медицинский. Но он не решился все переиграть. Но весь второй курс ждал юрьева дня, чтобы бежать из Узбекистана.

Чтобы Саше перевестись в Ставрополь, сестра обратилась к Тамаре Литвак. Та работала урологом и хорошо знала и Максима, и Аню, а профессор Литвак был одним из самых влиятельных людей в институте.

Как-то Саша с Аней заходили к Тамаре Литвак. Это была высокая, худощавая, энергичная женщина, говорили, что очень хороший специалист. А через год или два она буквально сгорела от рака. Некоторое время спустя профессор Литвак женился на молодой и снова завел ребенка. Его взрослая дочь – от брака отца она была совсем не в восторге – злословила и смеялась, что ее сын чуть ли не на десять лет старше своей новорожденной тетки. В старости профессор Литвак много болел, чудил, так что про него стали рассказывать анекдоты, и, наконец, умер, оставив малолетнюю дочь. А их с Тамарой дочь: уехала? Умерла? Никто давно не ухаживает за могилой. Памятник потерял прежнюю красоту, превратившись со временем в непонятный столб: побелевший от времени черный камень был грязен и растрескался, а мраморная скульптура исчезла. Коротка человеческая жизнь, а память – еще короче.

Глава 4

Теперь предстояло посетить родной дом. Отчий. Бывший. Проданный, или – преданный? В течение жизни Александру много раз приходилось менять места проживания, но то – квартиры в казенных домах, квартиры всегда казались Александру временными, всегда в них что-то не устраивало его, он всегда мечтал о лучшей, но тут – дом, в котором он прожил одиннадцать лет, четыре года и потом еще семь, дом, который на его глазах строил отец. Он никогда не планировал прожить жизнь в этом доме, а уехав, никогда не собирался вернуться, и все равно – родной дом. Он все здесь знал, все и всех помнил. Именно его отец считал наследником этого дома. В Москве Александр дважды менял жен и много раз квартиры, продавал и покупал, оставлял, пока не оказался со своей княгиней не в самом лучшем жилье. Он предполагал, что это временно, но что может стать более постоянным, чем временное? А к этому дому Александр испытывал ностальгические чувства. Нет, не только ностальгические. При большей деловитости он мог оставить отчий дом за собой, выкупить, не проморгать, положившись на слово сестры. Но, с другой стороны, зачем ему этот дом? Жить здесь он не собирался. Приезжать, чтобы сидеть на участке? Он предпочитал всякий раз ездить в новое место. Мир велик, зачем же себя ограничивать? Показывать детям, внукам? Сереже интересно посмотреть на дедушкин дом, но что дальше? Устроить музей? Для кого? Дети давно разбрелись.

Дорога от отеля составляла не больше пятнадцати минут. Александр с Сергеем миновали вылизанный проспект Октябрьской Революции, знаменитый дом со шпилем, памятник сталинской эпохи, пересекли проспект Мира (бывшую Молотова) и проходной двор. Собственно, это не был настоящий проходной двор, а недлинная дорога между окруженными зеленью домами, дорога, которой Александр когда-то тысячи раз ходил в центр. Теперь предстояло перейти улицу Лермонтова. После третьего класса Александр одно лето жил здесь с родителями в пристройке у Параниных, пока строили дом. Это была широченная улица, где одна сторона на несколько метров выше другой, с ухабистой, плохо мощенной дорогой и обширным лугом, где когда-то играли дети, росли деревья тутовника и дикие яблони, с асфальтированным тротуаром на верхней стороне и земляным, плотно утрамбованным за многие годы на нижней. В то время улица Лермонтова напоминала станицу: это сплошь был частный сектор со старыми, вросшими в землю домами, с подслеповатыми низкими окнами, со ставнями, которые закрывали на ночь, с соломенными крышами, которые вскоре исчезнут, со скамейками перед воротами и стариками на них, с семечной шелухой на тротуарах. Это была очень длинная улица, через весь город, она круто спускалась из верхней части в нижнюю. Но – это все более шестидесяти лет назад. Еще при Александре снесли часть старых домов на верхней стороне и выстроили вместо них веселые кирпичные пятиэтажки, которые скоро по-южному обросли плющом, но нижняя сторона улицы долго оставалась нетронутой. Годами шли разговоры, что по улице Лермонтова пустят объездную дорогу. Так вот, за прошедшие двадцать с лишним лет дорогу действительно построили и заодно снесли на нижней стороне старые, вросшие в землю дома, вместо них кое-где появились многоэтажки; город неотвратимо наступал на частный сектор, но – улицу Лермонтова перегородили на всем ее протяжении, теперь, чтобы попасть на проезд Ушинского, требовалось либо далеко подниматься в гору, чтобы перейти на нижнюю сторону улицы, либо, наоборот, идти вниз, к нижнему проходу, хотя всегда удобнее и ближе было ходить через верхний. О людях, как всегда, не подумали. Казалось бы, что стоило сделать еще один переход? Тем более что широкая дорога была совершенно пуста, она, похоже, вообще не очень была нужна, разве что некуда было закопать миллионы.

В 1955 году, когда только приехали в Ставрополь, один год снимали дом на старинной улице Горького, бывшей Поспеловской, недалеко от Нижнего рынка и вокзала. Там прямо по краю двора проходил глубокий овраг (речка?), на дне которого бушевал поток, а разросшиеся деревья напоминали Саше джунгли, в которых можно потеряться. Город был казачий, южный, с кавказской спецификой, мало похожий на деревянный послевоенный Витебск. Кроме русских и казаков, в Ставрополе в большом числе жили греки, армяне, грузины. Но в последующие годы греки постепенно уехали.

Вскоре папа получил участок для строительства в верхней части города – на проезде Ушинского. Проезд возник на месте бывших садов, что протянулись от улицы Лермонтова до оврага, пересекающего всю верхнюю часть города. А потому прежние хозяева сильно не любили новых, построивших дома на их бывшей земле, настолько, что лермонтовские мальчишки с криками «Цветет садами родина» нападали на ушинских, а на Александра особенно, потому что он к тому же был еврей – в детстве он долгое время старался побыстрее миновать опасное место, где на него могли наброситься с кулаками. В дополнение ко всему лермонтовские сильно завидовали ушинским, потому что ушинские были значительно состоятельней. На улице Лермонтова жили в основном казаки, отдаленные потомки растворившегося Запорожского войска, переселенного на Кавказ и Кубань при Екатерине Великой, у них и фамилии были хохляндские: Захарченко, Грижевная, Запорожцева, Вольвач, Повидерный, Ротач, – и быт сохранялся полусельский, и – чаще всего это были малообразованные люди. А на Ушинского селились отставники, среди застройщиков их была чуть ли не половина. Александр до сих пор помнит их фамилии: полковник Ролдугин, подполковник Полянский, майоры Хахолев и Говорун, несколько отставных летчиков-лейтенантов, ближе к оврагу жил Петр Евгеньевич с интеллигентной дочкой и внуком-наркоманом. Но наркоманом тот стал в совсем другие времена. Потом оказалось, что не все отставники бывшие военные: Говорун и Хахолев служили в НКВД, Хахолев приехал откуда-то из Сибири, где охранял лагеря. Это был человек неприятный и желчный, малообщительный, о своей прошлой жизни он ничего не рассказывал. Иногда про Хахолева говорили, что – зверь, но откуда люди могли знать? Догадывались?

В отличие от Хахолева Говорун был красивый мужчина, к тому же очень сильный. Долгое время, пока на проезд Ушинского не провели водопровод, он для полива носил воду из колонки с улицы Лермонтова сразу в трех ведрах – два на коромысле через правое плечо, и еще одно ведро в левой руке, при этом он ходил очень быстро, почти бегом, слегка подогнув ноги.

Говорун оправдывал свою фамилию, к тому же был страстный болельщик, а его сын Гена играл за ставропольское «Динамо» в полузащите и был кумиром мальчишек. Гену приглашали играть за киевское «Динамо», но там он не прошел дальше дубля и через год вернулся домой. Позже Гена поступил в мединститут, учился на курс или два старше Александра, но не поладил с профессором Караевым, не сумел преодолеть общую хирургию, и, чтобы закончить институт, ему пришлось перевестись в Краснодар. Жил в проезде и еще один отставной энкавэдэшник, Савченко. В отличие от других отставников, всегда ходивших в гражданском, этот носил сапоги, галифе и китель без погон. Александр заметил его не сразу, скорее всего, когда вернулся из Андижана: у этого Савченко был сын, дядя Саша, «герой нашего времени», выпивоха и матерщинник, а сам Савченко-старший прославился тем, что время от времени писал доносы на соседей. Он с нюхом ищейки выискивал нетрудовые доходы. Едва ли письма этого Савченко имели вес, едва ли заставляли кого-то шевелиться, но, к удивлению Александра, многие соседи с непонятным злорадством его одобряли и с готовностью подписывали письма. Даже как-то мама…

По молодости Александр об этом не думал, но сейчас ему пришло в голову, что проезд Ушинского представлял собой некую микромодель, усредненный срез огромной страны, где сосуществовали, хотя и сильно не любили друг друга, те, кто писал доносы, и те, на кого писали, бывшие вертухаи и бывшие зэки; очень разные люди жили рядом, приспосабливались друг к другу и старались не слишком задумываться. Вот Ада Михайловна, в первые годы она жила с матерью, потом осталась одна. Дом у нее был хороший, ухоженный, и она приветлива и красива, так что никто ничего не подозревал – только в конце семидесятых она рассказала маме, что когда-то училась и вышла замуж в Ленинграде, но мужа вскоре арестовали и расстреляли, шили шпионаж в пользу Финляндии, а ей пришлось срочно уехать. А если бы не уехала, то, скорее всего, взяли бы и ее и отправили куда-нибудь в Казахстан. В Ставрополе она работала учительницей и очень долго скрывала про мужа. Или медсестра, которая работала в той же больнице, где папа. Все знали, что у нее давно сидит муж. Ей предлагали развестись и снова выйти замуж, но она отказывалась и ждала. В конце пятидесятых он вернулся – это был рано постаревший, седой и изможденный человек, грек по национальности, дядя Юра, который пятнадцать лет провел в лагерях «за троцкизм». Он был болен туберкулезом и через несколько лет умер. Еще Ивановы, муж и жена. Они были бездетные, всегда ходили вдвоем и непрерывно курили. Супруги много лет провели в лагерях, освободившись, построили дом из шлакобетона под шиферной крышей и через несколько лет почти одновременно умерли от рака. И – Худяковы. Худяков, немолодой болезненный мужчина, точно сидел, а вот насчет его жены Александр не помнил. Вернувшись из лагерей, Худяковы родили сына Сергея и – тоже вскоре умерли. Это все были политические, позже сажали по экономическим статьям, так и не разобравшись до конца. По соседству с Говоруном жил Валентин Алексеевич Катков, исключительно вежливый, интеллигентный, всегда при галстуке, в хорошем костюме, возглавлявший кооперативную торговлю. Был ли он действительно в чем-то виноват, бог весть, но Валентина Алексеевича осудили на большой срок. Жена его, врач, долго боролась, писала письма и ездила в Москву, ей обещали пересмотреть дело, но, пока разбирались, Валентина Алексеевича убили в колонии. И ближайший сосед через дорогу, Андрей Иванович, он работал бухгалтером в какой-то артели. Там обнаружили недостачу и продержали его под арестом целый год. За это время выяснили, что ошиблись, что держали в заключении зря, но даже не извинились.

Между тем, пройдя через нижний проход, Александр с Сергеем оказались на проезде Ушинского. Здесь почти все было Александру знакомо. Узкая полоска асфальта, где машины могут проехать только в один ряд, чисто выбеленные или выкрашенные дома, деревья и кустарник под окнами, железные крыши. Когда-то проезд казался Александру куда как просторнее. Проезд был абсолютно пуст, ни одного человека, ни одной машины. Вот и первый дом, когда-то он был ведомственный. Здесь жил главный инженер какого-то завода Юлиш, через некоторое время он сошел с ума, его положили в психбольницу, там за ним недосмотрели, и он повесился. Кроме самого Юлиша, Александр помнил благожелательного старика, это был отец жены Юлиша, Ольги Александровны. Летом старик целыми днями смотрел в открытое окно, ему было скучно, и он очень охотно разговаривал с прохожими. Сашу он всегда расспрашивал про дедушку, когда тот приедет, чтобы разговаривать с ним на идиш. Дедушка так и не приехал, умер, но старик забывал и спрашивал всякий раз, до самой смерти. Когда старик умер, окно задернули плотными занавесями, а потом Юлиши съехали. Через несколько лет Ольга Александровна Юлиш устроилась редактором институтской газеты – она была деятельный редактор, и Александр с ней часто общался, писал для газеты статьи. Сейчас он вспоминал о своем студенческом творчестве с чувством некоторой неловкости – ну до чего же был наивен! Он многое уже не помнил, однако запомнилось, что как-то обсуждался вопрос, сможет ли человек будущего жить вечно, и другой, похожий, кем станут будущие врачи – останутся такими же врачами, как сейчас, или превратятся в инженеров по людям? Так вот, он, Александр, ничтоже сумняшеся утверждал, что люди будущего смогут жить вечно. Все очень просто: нужно всего лишь по мере старения постепенно заменять органы. Соответственно, врачи со временем все больше станут превращаться в инженеров. Существуют специалисты по космосу, по самолетам, а это будут особые инженеры, по людям, которые станут создавать новые органы. И так до тех пор, пока в человеке не заменят все. А ведь можно будет и по многу раз менять отработанные детали. Неясен для него оставался лишь один вопрос: если заменить человеку мозг, это будет прежний человек или новый? Другой?

Сейчас вспоминать об этом было неприятно: в молодости он слишком некритично и поверхностно верил в прогресс. Мечтательно. Витал в облаках. Не задумывался об этике. Верил в трансплантологию как в сказку. Мыслил он, конечно, в правильном направлении, но до чего же далеко от настоящей науки, от ее конкретики. Верил так, как в свое время верили в ковер-самолет. Преподаватели, наверное, посмеивались. А может, и нет, он все-таки был хороший студент, отличник. Тогда очень многие верили пусть и не в вечную, но в очень долгую жизнь, которая скоро наступит. Это было время больших восторгов и ожиданий, когда доктор Барнард[55] сделал первую пересадку сердца. С тех пор медицина добилась огромных успехов, можно сказать, что в шестидесятые, по сравнению с сегодняшним днем, и медицины настоящей не существовало, но – разве очень намного дольше стали жить люди? Чем больше знаешь, тем меньше веришь в чудеса, чем дольше идешь, тем лучше понимаешь, как длинна дорога. Человечество, увы, только-только вышло из состояния своего детства. А может, и не вышло вовсе и все главное еще впереди? После нас? Без нас?

У Ольги Александровны был сын Женя, года на два-три младше Александра. Это был видный красивый парень, слегка кудрявый и рыжеватый. Он почти в одно время с Александром переехал в Москву. Где он сейчас? Жив? Скорее всего. Он был парень крепкий, не в отца. Уехал? Вероятно. Сейчас где-нибудь в Израиле или в Америке, а может, в Европе?

В этом же ведомственном доме жил Виктор Баранов, интеллигентный краснобай примерно одних с Женей лет. Виктор тоже поступил в мединститут, и еще он очень гордился своей библиотекой в пять тысяч томов. В то время очень многие читали книги, и еще больше их собирали. Потом Виктор тоже переехал.

В 1968 году, когда советские танки вошли в Прагу («Танки идут по Праге / в затканной крови рассвета. / Танки идут по правде, / которая не газета. / Танки идут по соблазнам / жить не во власти штампов. / Танки идут по солдатам, / сидящим внутри этих танков»)[56], Ольга Александровна попросила Александра написать одобрительную статью, но он очень резко отказался. «С какой стати? Я совсем не одобряю. Наоборот, мне очень стыдно», – она была своя, и ей можно было так сказать, вероятно, она думала точно так же, но работа… Ей велено было поместить статью… А вот Виктор – он тоже был неглуп, но написал: «Мы, советские студенты, мы все как один единодушно одобряем…» После этого Александр с ним не общался.

По другую сторону дороги, наискосок, жила семья милиционера, греки. У них было две девочки. Сестра считала их некрасивыми, но Александру они нравились. В самом начале девяностых они продали дом и уехали в Грецию. А вместо них поселились бежавшие от начинающейся войны чеченцы.

Доктор Христиан: у него была очень болезненная жена, она никогда не работала, постоянно жаловалась на здоровье и вечно лечилась, а сын Толик вырос хулиганом. Как-то, еще в семидесятые, Александр встретил его в Москве. А папа однажды взял у Христиана щенка, но он не прижился, через несколько месяцев Тобик сорвался с цепи и убежал. Потом иногда Александр встречал его со стаей собак.

Через дом за Виктором Барановым жили Муравьевы. Старший Муравьев был бывший летчик, капитан, слегка контуженный, ходил, склонив голову набок, и дергал левым плечом. Судя по манерам и речи, капитан был человек образованный и благожелательный, так говорила сестра, а сам Александр из-за разницы в возрасте со старшим Муравьевым почти никогда не общался. Сын капитана, Володя, после школы поступил в МИФИ, выучился на физика-атомщика, его распределили в Киев. Он защитил кандидатскую, а дальше – много воды утекло: Чернобыль, независимость, 2014 год, его судьбу угадать было невозможно…

…Дальше когда-то стоял дом Хахолевых. Но в первой половине девяностых на его месте появился другой, огромный, в три этажа. К этому времени старшие Хахолевы, скорее всего, умерли, их старший сын Гена, самый приличный из семьи, уехал учиться в Новочеркасск и остался там навсегда, дом достался младшему сыну Сергею, тот продал дом с участком и переехал в новый район, а на месте прежнего дома выстроил свою махину видный менеджер «Гермеса», главный его представитель в Ставрополье. По словам сестры, это был отвратительный тип, в советское время он кем-то важным работал в «Сбербанке», проворовался, сидел, а в новое время ездил с охраной и пугал ближайших соседей, пытаясь задешево скупить их участки. После того как «Гермес» лопнул, оставив без денег тысячи вкладчиков-акционеров, он продолжал процветать, но в конце девяностых Александр прочитал в центральной прессе, что этот тип вел большие дела с ворами в законе и что, вот, они его и завалили. Но дом по-прежнему продолжал возвышаться, как памятник бандитским девяностым.

У старого Хахолева, майора, имелся еще старший сын, рожденный во время его службы в Сибири. Время от времени он появлялся на проезде. Это был отъявленный маргинал, недаром он рос среди вертухаев и уголовников, среди дикой тайги и поголовного пьянства: он выпивал, приворовывал, бегал от милиции и имел репутацию отброса. Но сейчас Александр не просто так его вспомнил. Очень много лет назад, проходя мимо, вот на этом самом месте, он услышал, как тот объяснялся с соседкой: «Она испугалась, что я потащу ее в овраг, и побежала жаловаться в милицию. Да на черта она мне? Я что, бабу себе не найду? Свет клином не сошелся». До того Александр не догадывался, а тут его осенило насчет оврага…

…Овраг представлял собой живописное место, от последних домов к нему спускались одичавшие фруктовые сады и редкие огороды, переходившие в поросшую травой лощину вокруг неширокого русла, по дну которого бежала вода, разбросаны были огромные камни и валуны, напоминавшие про ледниковый период, а над водой романтично нависали плакучие ивы. Это вполне было место для пленэра и для семейных пирушек, для шашлыков, а зимой Александр там в гордом одиночестве катался с гор на лыжах, если выпадал снег; но – почти заброшенный овраг служил пристанищем бесприютных страстей. Летом там часто гуляли молоденькие солдатики из госпиталя, находившегося на горе по другую сторону оврага, они рвали незрелые фрукты, миловались с навещавшими их девицами и изредка просили деньги или сигареты.

Александр долго не задумывался об этом втором, неафишируемом предназначении оврага, так долго, что как-то без всякой задней мысли пригласил прогуляться на природе соседскую девушку Таю, жившую в верхней части проезда. «Как-нибудь в другой раз», – чуть смутившись, но с улыбкой пообещала Тая. Казалось бы, вопрос на этом был закрыт, но… Александр часто потом встречал ее маму, это была болезненно полная, нездоровая женщина, и всякий раз она с непонятным упреком, очень странно смотрела на него, будто что-то собиралась сказать неприятное, но не решалась. Он так и оставался в неведении, пока через год или два младший брат Таи по прозвищу Пупок как-то не разоткровенничался после футбола. «Он приглашал нашу Таю пойти с ним в овраг. Он думал, что она ему даст», – сообщил он ребятам. «Так вот оно что. Вот почему она так смотрела на меня», – только тогда дошло до Александра.

Вскоре Тая вышла замуж то ли за курсанта, то ли за прапорщика. А еще через год или два стала вдовой. Приятель шутя навел на Таиного мужа револьвер и так же шутя, как он потом объяснял на суде, нажал на курок.

Удивительно, но эта трагическая история повторилась почти один к одному. Как-то летом Александр отдыхал в лагере на море от краевой больницы. Там он и познакомился с Наташей и Вадимом. Это была хорошая и дружная, веселая пара, так, по крайней мере, казалось ему. Он, Александр, конечно, посматривал на Наташу, она была красивая, а он всегда смотрел на красивых, глаза у него были жадные, но и только…

Он встретил Наташу года через два. Они разговорились и – все оказалось ровно так же, как у Таи. Какой-то приятель, прапорщик, смертельно пошутил. Вот тогда и состоялся короткий роман, очень короткий. Не судьба. Наташа была замечательная девушка, но – он должен был уехать в Москву…

…Следующий был дом Эгиных – из штучного камня, под крышей из оцинкованного железа. Николай Николаевич работал доцентом-хирургом в мединституте. Это был очень мрачный, нелюдимый человек. Говорили, что он оставался в городе при немцах, но – многие оставались, немцы заняли город совершенно внезапно. Утром были советские, к полудню они ушли, и тотчас пришли немцы.