Над вечным покоем

Александр и его жена Ирина, урожденная грузинская княжна, единственный раз в жизни видели Размиэля несколько лет назад. Стоял исключительно жаркий, удушливый израильский сентябрь, воздух был раскаленный, как в печке, Александр и Ирина, они оба были в белом, но все равно умирали от жары и с них ручьем катился пот, даже кондиционеры в домах не выдерживали, а рыжий Размиэль, молодой человек непонятным образом совершенно еврейской наружности, одет был в плотный черный костюм и в черную широкополую шляпу, под которой подразумевалась кипа, из-под пиджака выглядывали экзотические цицит[29], а значит, на рубашку под пиджаком надет был еще талес-котан[30] – это казалось так нелепо, так странно в XXI веке, что и несколько лет спустя Александру поневоле стало смешно.

Пожалуй, размышлял Александр, дедушка вполне мог со временем примириться с Вифлеемусом. И дедушка, и все стоящие за его спиной предки, все эти небогатые купцы, торговцы, аптекари и винокуры, чудом пережившие хмельнитчину[31]; быть может, мелкие ростовщики, ремесленники и ювелиры, синагогальные старосты или скромные меламеды[32], и еще бог весть, кем были они до того в Германии. Все эти люди, в свое время не убоявшиеся инквизиции и погромов, в немалом страхе пережившие два века крестовых походов и потом – бесконечные унижения в Российской империи, но, несмотря на все соблазны, не предавшие своего невидимого Бога, – они вполне могли торжествовать, что потомок крестоносца принял иудаизм и что его дети стали евреями.

А наоборот? А крестоносец Мейнхард фон Вифлеем, покоритель Иерусалима, что шел по городу по колено в крови, для кого евреи были презренным народом? Народом торгашей, погубившим Христа. Упрямцами, не желающими по своей зловредности принять крест, готовыми скорее погибнуть. Хуже бедняков, быдла, которое по глупости отправилось освобождать гробницу Христа и погибло по дороге в Анатолии. Крестоносец, несомненно, презирал евреев, этот рыцарь, хотя не исключено и даже наверняка, что в поход он отправился на еврейские деньги. И, конечно, не вернул долг. Он бы, наверное, в гробу перевернулся! Надо полагать, неприятный был тип, высокомерный. Они, эти графы, маркизы и герцоги, эта якобы соль земли, вовсе не чурались грабежей. Наоборот, самые обыкновенные разбойники.

Всего 88 лет продержались крестоносцы в Святом городе и вынуждены были отступить перед умным и решительным Саладином[33], так что правнук, – скорее всего, правнук – рыцаря Мейнхарда, потеряв свои земли, решил покинуть Ближний Восток, хотя агония империи крестоносцев продолжалась еще больше ста лет и унесла немало и христианских, и мусульманских жизней. Но вот что символично: очередной Вифлеемус вернулся почти восемь веков спустя, немало, как вечный жид, пробродив по земле (не он сам, но род Вифлеемусов) и став тем, кого так презирали его предки.

«Природа очень умно придумала, – размышлял Александр, по-прежнему сидя на ступенях Храма. – Человеку не дано знать, как и когда он умрет (Александр все еще надеялся на ошибку врачей, поставивших ему смертельный диагноз. При последней стадии рака он должен был изрядно похудеть и ощущать хотя бы небольшое недомогание, но вместо этого прибавил несколько килограммов и его энергия нисколько не убывала), и не дано ничего знать насчет будущего потомков. Ничто не дано предугадать, даже собственное будущее. Надежда, пустая несбыточная надежда – вот что ведет человека вперед. А куда? Сколько империй лежат в пыли, сколько крови было пролито напрасно, сколько несбыточных идей. Александр Македонский, зачем он столько лет вихрем носился по Азии? Что он оставил после себя? Империю, которую тотчас растащили на части, и маленького сына, которого убили его же ближайшие сподвижники. „Суета сует, – все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки“[34]».

Через несколько очень беспокойных дней, когда праздник в Израиле закончился, Александр получил через Татьяну расшифровку КТ. Израильский рентгенолог оказался единственным человеком, сильно его обрадовавшим. Онкологию он не обнаружил – только неизвестную Александру болезнь Педжета, о которой в интернете было ровно полстраницы. Вроде бы ничего особенного, какие-то изменения в позвоночнике. Не исключено, что этой таинственной и никак не проявляющейся болезнью могли страдать и дедушки-прадедушки Александра, но в их время компьютерной томографии не существовало, и они умерли, ничего не подозревая об этой непонятной болезни. На этом, пожалуй, можно было бы поставить точку, но… а вдруг рентгенолог ошибся? К тому же Александр – человек исключительно правильный и аккуратный. Если есть болезнь, значит, нужно ее лечить. Но где? За консультацией он обратился в тот самый институт, куда без него ходила Ирина, и ему рекомендовали того самого профессора, что сгоряча, не разобравшись, посоветовал удалить почку. «Замечательный специалист, один из лучших в стране. Прекрасный хирург», – так сказали Александру.

Профессор между тем оказался человеком нудным и неприятным. Он долго отчитывал Уманского за то, что в прошлый раз он не пришел на консультацию сам, а прислал вместо себя жену. («Она тут слезы лила и выглядела страшно перепуганной, а вы не соизволили прийти. Только мне от ее нервов ни холодно ни жарко». – «Намек? – предположил Александр. – С какой стати я был обязан к нему ходить?») Закончив ругать за жену, профессор принялся за Израиль: «Многие туда ездят, будто там вареньем намазано. Потратят деньги, причем очень немалые суммы, сделают ПЭТ-КТ[35] и возвращаются к нам. А мы должны бесплатно. Мы – добренькие», – и снова было похоже на намек.

Посмотрев диск, профессор сурово произнес: «Мне это ни о чем не говорит. У нас есть строгое правило: пункция и гистология. Все. Нужно долбить позвонок».

– Это очень больно? – испугался Александр.

– Больно? – усмехнулся профессор. – А вы как хотели? Чтобы с анестезией? Кость обезболить не получится.

– Это все равно как зуб сверлят, – вступил в разговор сидевший рядом с профессором научный сотрудник. – Там рядом проходит позвоночная артерия. Маловероятно, что мы ее заденем, но все бывает.

– Вы можете ее повредить? – догадался Уманский. – Это очень опасно?

– Да, опасно, – подтвердил профессор. – Вплоть до смертельного исхода. Вам придется заранее подписать согласие. Без этого мы вас не положим.

– Я подумаю, – робко сказал Уманский и поднялся.

– Подумайте, – разочарованно согласился профессор.

Едва Александр вышел в коридор, как твердо решил: нет. Нельзя идти на операцию к такому неприятному человеку. Если он согласится, он потом ничего не сможет сделать с этим профессором. Ему и пикнуть не дадут. Не дай бог, умрет прямо на столе. В конце концов, в Москве есть не один этот институт. И Александр записался на прием в институт имени Герцена. Здесь ему повезло. Ведущий научный сотрудник, к которому он попал, оказался человеком контактным и неформальным. Выслушав одиссею Уманского, посмотрев диски и заключение израильского рентгенолога, он едва ли во всем разобрался, едва ли он вообще знал что-то существенное про болезнь Педжета, зато отнесся достаточно легко и предложил устроивший Александра вариант.

– Мне почему-то кажется, что это не онкология, – весело сказал он. – Но знаете что, вы наш коллега, врач, давайте не будем вас мучить всякими пункциями. Давайте через три месяца повторим компьютерную томографию, и если не будет динамики, значит, это точно болезнь Педжета. У нас в институте хорошие рентгенологи, они разберутся. Только ровно через три месяца, не забудьте.

– А если это болезнь Педжета, где мне ее лечить? Кто ей занимается? – спросил Александр.

– Трудный вопрос, – пожал плечами ведущий. – Скорее всего, в ЦИТО.

Странно, но и этот ведущий, и профессор из Института рентгенорадиологии не знали толком, где занимаются болезнью Педжета. А может, ее вообще не нужно лечить?

Как бы там ни было, Александр в хорошем настроении расстался с ведущим сотрудником. Но уже на следующий день тот позвонил сам и попросил прийти.

– Я доложил о вашем случае своему профессору, – сообщил он, когда Уманский вошел в его кабинет. – Он сказал, что положено делать пункцию.

– Но я не хочу, – возразил Александр. – А если подойти неформально, не по инструкции?

– Я думаю, мы с вами вчера приняли правильное решение. Жизнь течет, а инструкцию никто не удосужился переписать. Медицина консервативна. Только мне от вас потребуется расписка, что вы отказались.

– Хорошо, – с облегчением согласился Александр. Он сделал компьютерную томографию ровно через три месяца – за снимки всех отделов позвоночника пришлось заплатить всего четырнадцать тысяч рублей, а не тысячу сто долларов, как в Израиле за один поясничный отдел, – и рентгенолог снова написал: болезнь Педжета.

Теперь, очевидно, нужно было идти в ЦИТО. Посмотрев анализы и снимки, очередной профессор, на сей раз это была женщина, сделал вывод:

– Нет, это не Педжет. У вас нормальные анализы, а это для болезни Педжета нехарактерно. И ячеистая структура костей. Тоже нехарактерно. Никакой другой болезни с такими симптомами я не знаю, а потому боюсь, что это все-таки онкология. Скорее всего. Вам нужно как можно быстрее идти к онкологу.

Выбора не оставалось. Расстроенный Александр снова направился к ведущему научному сотруднику. На сей раз он был согласен на пункцию, даже сам попросил ее сделать.

– Что же, сделаем, – сразу согласился ведущий. – Только после Нового года, – до праздника оставалось всего несколько дней.

– Это очень больно? – стал расспрашивать Уманский.

– Как сверлить зуб без анестезии.

– И опасно?

– У меня пока ничего такого не было, – заверил ведущий научный, – но в принципе все возможно. – Он сообщил Александру, что пункция с гистологией обойдутся ему тысяч в пятьдесят или больше, потому что на несколько дней придется лечь в институт. Строго по прейскуранту. И дал адрес, где нужно приобрести специальные иглы стоимостью пятнадцать тысяч.

Это был очень печальный Новый год. Александр опасался, что последний. До пункции оставалось недели две, и она бы обязательно состоялась, деваться было некуда, если бы не Ирина. Она принялась искать в интернете и в двух частных клиниках обнаружила сразу двух профессоров. Только один из них, бывший главврач известной московской больницы, брал за консультацию совершенно бешеные деньги, сорок пять тысяч рублей[36] за полчаса, так что ясно было: это профессор для нуворишей, нарцисс, самолюб, к которому обыкновенному человеку и близко не подойти. А вот другой – другой действительно оказался доктором с большой буквы! Недаром, даже будучи профессором, он постоянно продолжал учиться, о чем Александр с Ириной прочитали в интернете. Выслушав Уманского и просмотрев кучу исследований, он спросил:

– А что же вы не сделаете ПЭТ-КТ? – и дал направление в центр, с которым клиника заключила договор.

К удивлению Александра, и в костях основания черепа, и в лопатках, и в ключицах, и в тазовых, и в бедренных костях – везде уровень изотопов оказался нормальный. Только в одном позвонке он был повышен, да и то находился в переходной зоне. То же самое вышло и с онкомаркерами.

– Ну вот, скорее всего, болезнь Педжета, да и та под вопросом, – подвел итог доктор с большой буквы. – На всякий случай повторите ПЭТ-КТ через полгода. Раньше нельзя, вы и так получили слишком большую дозу облучения. – Но Уманский так успокоился и так устал от докторов и от страхов, что повторил исследование только полтора года спустя. Динамики не оказалось никакой, все оставалось на прежнем месте. Следовательно, судьба отпустила ему еще пожить. Он воспринял это с благодарностью. Но, умудренный печальным опытом, Александр знал, что это только отсрочка, только первый звонок, пусть и оказавшийся ложным, потому что все люди смертны. И оттого первым делом решил посетить могилы родителей, у которых не был неприлично давно. И заодно родной город, в котором еще оставались родственники, которых он очень давно не видел и, можно сказать, почти не знал. И – дом, который построил отец. За свою жизнь Александр сменил немало квартир, не раз и не два переезжал, но именно этот дом, построенный отцом, когда он был ребенком, у него на глазах, Александр считал родным. В самом деле, частный дом с небольшим садом – это совсем не то, что жилье в многоквартирном доме с малознакомыми соседями.

Глава 2

Встречать Александра Григорьевича и Сергея, младшего сына, обещал внучатый племянник Гена, которого Александр последний раз видел лет двадцать назад. В то время Гена заканчивал военное училище – он был, надо полагать, не слишком прилежным курсантом, потому что вылетел из училища за год до окончания (за что – Александр Григорьевич не знал), и, чтобы восстановиться, ему пришлось больше полугода провоевать в Чечне, откуда он вернулся то ли с орденом, то ли с медалью. Но, судя по всему, никаких выводов Гена не сделал и так и не научился ладить с начальством – его отправили служить куда-то в дыру на Урал с женой и грудным ребенком, между тем как его товарищи за взятки, по словам Гены, получили куда как лучшие назначения и за прошедшие годы выросли до полковников, а один, самый пройдошливый, даже стал генералом, в то время как у Гены служба не задалась: он года через три комиссовался, дав взятки врачам, и теперь служил майором в полиции.

Что Гена служит в полиции, Александр Григорьевич узнал только недавно: собираясь в Ставрополь, он разыскал Гену в интернете. На фото Гена был в кителе и при погонах. Александр Григорьевич позвонил. Выяснилось, что недавно от неизвестной болезни умерла Генина мама Галя. Вроде бы заболела пневмонией, потом перестала есть и умерла то ли от истощения, то ли от чего-то другого. Врачи так и не сумели поставить точный диагноз. Гале было слегка за шестьдесят. «Рок, – подумал Александр Григорьевич, – над ними висел рок. Над Семой и над Галей».

– А Дима? – спросил он. Диму Александр видел совсем ребенком, можно сказать, в другой жизни, за год до распада Союза. В то время он с прежней семьей отдыхал в Пятигорске, и вместе с Семой, Галей и Димой они ходили к Провалу, тому самому, где некогда Остап Бендер придумал продавать посетителям билеты. Годы спустя Александр смутно вспоминал сильный запах сероводорода и небольшой клокочущий водоем. Диме в то время было года два или три, и пока взрослые разговаривали, он успел познакомиться и пылко обнимался с девочкой, похожей на куклу Барби. «Молодец, – похвалил его Сема, – какой кавалер растет. Все девочки будут наши». Сема был высок и красив, носил бороду, и, казалось, ничто не предвещало, что жить ему осталось меньше года.

– Димка? – переспросил Гена. – Димка закончил исторический факультет, один год проработал в школе, ему не понравилось, и он пошел учиться в семинарию.

– В семинарию? – удивился Александр Григорьевич. – А он что, верующий?

– Верующий, – подтвердил Гена.

– А ты?

– Я тоже. У нас мамка стала сильно верующая, особенно в последнее время перед смертью. Много ходила в церковь.

«Однако, – размышлял теперь Александр Григорьевич, сидя в самолете, – папа бы очень удивился, что у него русские правнуки и что один из них служит в полиции, а другой учится в семинарии. И что оба верят в православного Бога. Скорее всего, сильно расстроился бы, хотя – в жизни папа так устал от антисемитизма, что…» – Нет, он, Александр, не знал, что мог бы подумать папа. Папа был человеком с юмором.

Сам папа работал доцентом в мединституте, и дети у него – он, Саша, и его сестра Аня – тоже пошли в медицину. Сестра была довольна профессией, а он не раз хотел бросить. И ушел из медицины, как только стало можно, когда началась другая жизнь. Папа, к сожалению, был волюнтаристом и не хотел понимать, что у него совсем другие устремления. И способности тоже. Впрочем, время стояло советское, и, действительно, вероятно лучше было закончить мединститут. Гуманитарное образование еще неизвестно, куда могло завести. Гуманитарии первыми страдают от несвободы. Только дальше он точно пошел не туда, и все вышло совсем не так, как рассчитывал отец и как он сам предполагал в институте.

…Да, далеко укатилось колесо. Очень далеко. А вниз по лестнице, ведущей в прошлое, – купцы, надо думать, не самой большой величины, лавочники, арендаторы, торговцы, ремесленники, раввины, но это скорее с маминой стороны. Хасиды? Вероятно, встречались и хасиды, эти странные, ажитированные, пейсатые человечки в черных костюмах и шляпах, безгранично преданные своим цадикам. Это Житомирщина и Черкасщина, откуда вышли мамины предки. Александр вспоминал название Корсунь-Шевченковский, вроде бы именно там родилась мама, всего двести пятьдесят километров до еврейской столицы Бердичева и сто тридцать пять до Умани – традиционные еврейские места, шолом-алейховские, где-то там жил и мечтал удачно выдать замуж дочерей Тевье-Молочник. Так ведь и Тунеядовка[37] располагается в тех местах. Сестра когда-то рассказывала, что мамин папа, то есть дедушка, носил шляпу и пейсы («У них с бабушкой были карточки иждивенцев, и он всегда был голодный»), но Саша в то время не понимал, что такое пейсы. Он и слово «хасиды» не знал при Советах. Но слышал, что старшие дедушкины братья еще до революции уехали в Америку и что кто-то из них был известный раввин. Во время войны они присылали дедушке посылки, но потом все связи оборвались. Как раз вовремя, потому что иметь родственников за границей становилось опасно. В своей жизни Александр знал несколько человек, чьи родные сидели и даже погибли именно из-за родственников за границей.

Фамилия Уманский происходила от города Умани на Украине. Александр долго предполагал, что его предки по отцу жили там веками, но… Не так давно он прочитал в интернете про Уманскую резню в период колиивщины – то было одно из самых жестоких восстаний, сотрясавших Речь Посполитую. Пока последний польский король Станислав Август Понятовский и Барская конфедерация[38] выясняли отношения между собой, восставшие гайдамаки и перешедшие на их сторону казаки захватили Умань и полностью вырезали евреев, от двенадцати до двадцати тысяч, поляков и униатов, не тронув только православных[39]. Три тысячи евреев заперлись в синагоге, однако разбушевавшиеся гайдамаки сожгли синагогу вместе с людьми. И вот этих самых гайдамаков век спустя воспевал Тарас Шевченко! И вот эта кровавая бойня и называлась национально-освободительной борьбой, восстанием против эксплуататоров!

Это были страшные времена. Приходили конфедераты и вешали православных священников и евреев, но и униатов тоже, приходили гайдамаки и вешали шляхтичей, ксендзов и опять-таки евреев. Совершив казнь, они писали на телах повешенных: «Поляк, жид и собака – вiра однака». Конфедераты поступали так же, только вместо «поляк» писали «православный». Спасения не было. Католики, православные и униаты – все убивали и вешали друг друга; и все по очереди убивали евреев. Евреи пытались сопротивляться, но чаще всего силы оказывались неравны. После колиивщины, а это 1768 год, евреев в Умани не оставалось. Это означало, что Уманские-предки поселились в Умани позже этого времени и фамилия, соответственно, тоже возникла, скорее всего, позже. Или, наоборот, жили там до резни, но в трагический момент оказались в другом месте. Или каким-то чудом спаслись. Как бы там ни было, евреи вернулись в Умань и заселили город очень скоро, потому что, когда в 1810 году в возрасте тридцати восьми лет умер от туберкулеза и был похоронен на старом еврейском кладбище среди жертв недавней резни рабби Нахман, правнук знаменитого Бешта (Баал-Шем-Това)[40], он же вечный цадик Брацлавских хасидов[41], это снова был преимущественно еврейский город.

Удивительным образом благодаря могиле рабби Нахмана в постсоветский период небольшая Умань[42] превратилась в еврейскую столицу Украины, с самой большой синагогой в Европе, где постоянно проживают сотни брацлавских хасидов и тысячи паломников приезжают на Рош-а-Шана[43]. Только и здесь неумолимое время внесло свои дивные коррективы: от святого до низменного всего один шаг. На Рош-а-Шана в когда-то тихую Умань вместе с верующими хасидами приезжают тысячи любителей приключений – город на несколько недель превращается не только в религиозную, но еще и в сексуальную, и даже в брачную столицу: сотни девушек готовы принять иудаизм и выйти замуж за странных, некогда отверженных хасидов ради переезда в Израиль или, еще лучше, в Америку.

Александр Григорьевич долго собирался съездить в Умань, посмотреть на родовое гнездо – со слов тети, наводившей справки, дедушкин дом все пережил и по-прежнему стоит в Телефонном переулке, – погулять в знаменитом парке «Софиевка» (огромный парк, основанный магнатом Потоцким, представлял собой частную собственность, а потому в старое время предки едва ли там гуляли, разве что в двадцатые-тридцатые годы), посетить синагогу (в синагогах он никогда не бывал, это был чужой, незнакомый ему мир) и еврейское кладбище, где похоронены бабушка и более дальние предки. Нет, не найти их могилы: они давно потерялись, давно заброшены, – просто прикоснуться к истории, к прошлому, о котором он ничего или почти ничего не знал. Но, увы, Александр оказался тяжел на подъем, дотянул до 2014 года, когда между Россией и Украиной началась почти война, поездку пришлось отложить до лучших времен. Только когда настанут эти лучшие времена? Доживет ли до них Александр?

Да, далеко укатилось колесо. Рядом с ним сидел в самолете младший сын Сергей, Сережа, названный в честь дальнего грузинского предка, потомок владетельных князей, чей род затерялся в веках. Сережа, правда, по молодости мало интересуется своей родословной. Сын еврея и грузинки наверняка ощущает себя русским, он воспитан в русской культуре и не знает никакой другой. Нужно признаться, что Александр Григорьевич никогда не спрашивал Сережу об этом. Да и зачем? Его мысли – это его мысли. Россия много веков подряд прирастала за счет инородцев, перемалывала их на свой лад, начиная с варягов. Взять хоть Пушкина, Лермонтова, Гоголя, да хоть Сталина и его потомков, хоть русских царей…

Так ведь и он, и его предки и потомки. В последнее время мысли Александра нередко обращались к Украине, не столько к нынешней, но к той, где вынужденно жили его предки. Это была несчастливая земля, несчастливое и неспокойное место, где паны веками гнобили православных, где холопы и казаки регулярно восставали, где римокатолики, грекокатолики и православные ненавидели и убивали друг друга, а евреи во все времена оказывались виноватыми.

Да, совсем несчастливая земля. Но другой, увы, не было. Из огня да в полымя попали изгнанные из Западной Европы евреи, нашедшие приют в Польском королевстве. Один холокост во времена Хмельницкого чего стоил. Множество общин было вырезано, множество городов и местечек сожжено, сотни тысяч убиты. И после всего этого Хмельницкий – герой?! В учебниках писали о национально-освободительной борьбе, а зверства тщательно скрывали. Воображение рисовало Александру, как мучительно трудно выживали его предки, приспосабливались, бедствовали, но твердо сохраняли свою веру в несуществующего Бога. Это была убогая, опасная и унизительная жизнь. Века в гетто за чертой оседлости…

Это не был плавильный котел. Это были века выживания, почти неподвижной глухой жизни, когда поколения менялись, а жизнь – нет. Плавильный котел наступит позже, почти одновременно с катастрофой…

Александр Уманский раньше редко задумывался, отчего у него голубые глаза. У отца глаза были серые, и у мамы тоже – светлые глаза. Игра генов, случайные мутации – или?.. Литовские евреи, литвины, обычно светлые, а йеменские – темные, у каждого двадцатого немца есть еврейские гаплогруппы[44], естественно предположить, что и наоборот. Что смешивались и ассимилировались, перемещаясь из страны в страну, но сохраняя при этом своего Бога? Давно известно, что нет чистых народов.

Александру Григорьевичу казалось слегка удивительно, что встречать их будет майор полиции. Никогда прежде в роду не водилось силовиков, да и чиновников тоже. Но вот Сережа – первый в роду чиновник, да еще в Администрации президента. Действительно, далеко укатилось колесо. Папа бы очень удивился.

С сумками Александр Григорьевич и Сергей вышли на при-аэродромную площадь. Здесь, пожалуй, ничего не изменилось за прошедшие двадцать с лишним лет, только машин стало намного больше. Гена тотчас их заметил и через минуту подкатил на своем «Фольксвагене», выскочил навстречу. Только – не в форме, как ожидал Александр, а – в шортах и в шлепках на босу ногу, хотя стоял переменчивый май. Они расцеловались.

К удивлению Александра, ехали не той дорогой, которой он ездил из аэропорта всегда в прошлом, а другой, о наличии которой он не подозревал, через Ташлу. В его время это считался казачий район, хулиганский и бедный, и в прошлой жизни Александр Уманский там никогда не бывал. Однако старые дома, маленькие и убогие, встречались редко; значительно чаще – новые кирпичные дома с высокими глухими заборами. Район был явно не бедный, да и город – город оказался ухоженный, красивый, зеленый. Когда-то Александр и оставил его таким, но в новое время он стал только лучше. Совсем не похоже на обнищание, о котором постоянно твердили коммунисты и журналисты, пока существовала свободная пресса.