Финансист

Году в девяностом, в самый разгар партстроительства, Игорь побывал у профессора Клейна дома. Обстановка у профессора была вполне совковая – старый шкаф, вытертый диван, стандартные книжные полки, зато библиотека… Сплошная IMKA – пресс, тома Солженицына, Сахарова, Амальрика, Восленского, Авторханова, Зиновьева… Даже Синявский с Даниэлем и отпечатанный на Западе «Доктор Живаго». У нас этот роман к тому времени издали, но у Клейна – шестидесятых годов, с закладками, с комментариями на отдельных листах. И множество историков, запретных и западных, на английском, французском, немецком… Опять же, издательство «Посев», журнал «Континент», русские философы начала века, знаменитые «Вехи» и «Смена вех», евразийцы, славянофилы, западники, Плеханов, Серно-Соловьевич41, Михайловский42, Лавров43, десятки монографий по народничеству, по эсерам, воспоминания лидеров белого движения, собственные его книги, самиздатовские лекции по истории и – Маркс, Энгельс, Ленин, Бухарин, Троцкий. Профессор вовсе не отвергал классиков, хотя и считал Октябрь семнадцатого величайшей, трагической и преступно й ошибкой.

- То, что произошло, безвозвратно, - говорил он в тот раз. – Россия оказалась в тупике. У истории нет обратной дороги. Помните, у Достоевского: «тысячу лет понадобилось России, чтобы вырастить свою лучшую тысячу». Тысяча лет потребовалась, а разбазарили за один день… Философские пароходы, геноцид интеллигенции, дворянства, крестьянства… Разрыв – народа, его души, его историю… Разрыв между прошлым и будущим… Братоубийство, репрессии не могло не подорвать нравственное состояние нации… Семьдесят лет страха и лжи… После Ивана Грозного с _____________ - смута. После октябрьского переворота – смута. И сейчас опять – не выздоровление, но – новая смута.

Повторяющиеся циклы, все более короткие… Выздоровление не будет ни скорым, ни легким… Дело не только в макроэкономике, в отношениях собственности, в конкурентоспособности, в технологиях… Дело, прежде всего, в людях.

Homo soveticus – это особый тип, семьдесят лет его выводили сталинские садоводы, потребуются десятилетия, чтобы создать человека цивилизованного, нового, иного. Человек – самое консервативное звено перестройки… Нельзя лечь спать коммунистом, а назавтра проснуться демократом…

Либерализм, - продолжал Клейн, - очень разумное течение. Но для других стран, западных. Хотя и там он мало где существует в чистом виде, без сильного социального государства. У нас же, при нашем нетерпелизме, при всеобщей вере в государство, при многолетней зависимости от него во всем, либерализм должен сочетаться сильной социальной политикой. Нам ужен не либерализм, но социал-либерализм, конвергентный строй, который сочетал бы достоинства двух систем: рынок и социальное государство. В прежней советской системе тоже были не одни недостатки, но в конце она отстала безнадежно, оказалась нереформируемой, настоящее социальное государство возникло не у нас, а в Швеции и Германии. А значит, нужно создавать сильную социал-либеральную партию. Должны мы, интеллектуалы, когда большинство извлеклось антикоммунизмом и вместе с лоханью грязной воды хочет выплеснуть и ребенка. Мы обязаны помнить, анализировать историю…

Партия наша не возьмет власть, интеллектуалы всегда в меньшинстве но нужно использовать весь моральный авторитет. Власть вынуждена будет прислуживаться к нам. Мы должны противостоять охранителям, сталинистам, но и либеральному фундаментализму и популизму – тоже.

Свобода и справедливость в одном флаконе. Они двуедины, неразрывны. Вот наше кредо.

Очень убедительно говорил профессор, очень правильные слова, и мысли тоже, но что-то интеллигентское, беспомощное было в нем – не организатор. Ума и знаний высоколобым было не занимать. Но… как-то очень скоро они оказались в стороне, не у дел, как и вчерашние диссиденты, которые боролись с режимом.

Клейн, Баткин44, Гефтер45, Юрий Афанасьев46, Николай Шмелев47…

Едва закончилась перестройка с ее бесконечными дискуссиями, рулить стали другие, прагматики. Практики без предварительной практики. Теоретики-экономисты. Эти другие знали, что Союз обречен и отказались от него без сожаления. После Беловежской пущи наступили другие времена…

… В этот раз на Тверском бульваре Клейн продолжил разговор-монолог, словно тот происходил не два года назад, но только вчера.

- Все подтверждается, - со страстной убежденностью говорил профессор – все, что я говорил, хотя больше всего на свете я бы хотел ошибиться. Но, увы…

Безнравственная власть не может проводить успешные реформы. Не мо-жет. Их не люди интересуют. Математические формулы. Человек для них никто. Полная абстракция. Но это же нонсенс!

Союз был обречен. Горбачев со своими неловкими реформами только ускорил распад. Но… не он виноват… История… А эти… Чтобы так по-воровски… Чтобы первый звонок американскому президенту… Трагический момент истории, а он – пьян! Ни капли вкуса, этического чувства… И все ради того, чтобы выбить кресло из-под Горбачева. И как они все засуетились, эти новоявленные президенты. Создали СНГ, но это почти та же Новоогаревская конфедерация48, к которой неизбежно должны были придти.

А дурновкусие какое. Я могу понять Гамсахурдиа и Ландсбергиса. Им сам Бог велел рвать оковы. Но понять Ельцина и его команду я не могу. Знаете, политику тоже нужно делать красиво, прилично.. Но еще меньше Ельцина я могу понять депутатов… Стадо… Тьма беспросветная… Вот это и есть изнанка демократии… Люди без убеждений, но с комплексами…

А приватизация! Только началась, но уже видно: величайшая афера. Какую только знало человечество! Наши реформаторы - Монци49 в квадрате. Под видом реформ замыслили разграбление государства: циничное, грубое, наглое. Да если бы только государства – народа! Пятьдесят один процент обещают трудовым коллективам. Но ведь это эвфемизм: «трудовые коллективы». Из старого советского лексикона. Нет такого юридического лица. Это – директора! Второй акт перераспределения собственности. А первый – грабеж в семнадцатом году! Тот же большевизм, только наоборот. А что потом? Нелегитимный капитализм, многолетнее перераспределение, рейдерство, бандитизм? Безнравственность верхов порождает цепную реакцию – надолго. И где тут эффективные собственники?

Я разговаривал с очень серьезными экономистами, либеральными. Ничего хорошего они не обещают. Воровство началось небывалое. Разграбление страны. Бандитизм и сверху, и снизу. Величайший нравственный упадок. Рыба гниет с головы! И эти люди еще называют себя либералами! Действительно, всезнайки в розовых штанишках50. С реформами очень опоздали, но это не повод для деиндустриализации.

А ГКО, еще один замысел. Вы слышали про ГКО?

- Да, - подтвердил Игорь. – Слышал.- Еще одна афера. Государственная пирамида. У банкиров горят глаза. Ждут…

У меня зять банкир. Финансист. Циник. Говорит: «Надо успеть. Пирамида продержится лет пять. Такой шанс дается раз в тысячу лет».

- ГКО – это новый инструмент для развития финансового рынка, -попытался возразить Игорь.

- Инструмент? – возмутился профессор. – Да, конечно, инструмент, но… Афера… Вот увидите. Все рухнет. Не может не рухнуть.

Они не думают о завтрашнем дне. Безответственность полнейшая… В результате такой приватизации в России появятся несколько сотен Ротшильдов и десятки миллионов бедных…

Они решили – правительство, президент и депутаты – раздавать страну по дешевке, практически бесплатно, а в этом и есть смысл приватизации, и брать при этом дорогие кредиты. Создается баснословная среда для коррупции…

Правительство и депутаты ненавидят друг друга, но они в одной лодке, в разграблении страны они едины…

Просто безумная мистерия. Гайдар, Чубайс – большевики от капитализма. От дикого, жесткого, устаревшего капитализма, о котором писал Маркс. Уроки ХХ века не для них. Они считают себя либералами и мыслителями, но приведут дело к диктатуре.

Посмотрите: «МЕНАТЕП51», «НИПЕК52 - при ничтожном уставном капитале они объявили огромную эмиссию. Но ведь это афера, деньги из воздуха. И люди несут им деньги. Это чисто русская вера в чудеса. Так и создаются состояния. А сверху никто ни слова. В Америке, в Европе такое невозможно, там – законы, ограничения, они прошли эту школу, а у нас – дикое поле…

Наша власть и наши нувориши надолго скомпрометируют все: частную собственность, рынок, демократию, либерализм, даже свободу. Они, сами того не ведая, готовят реванш…

Это был очень важный разговор. Едва ли Игорь был согласен со всем, что говорил профессор Клейн. Но и спорить с ним не хотелось. Картина расплывалась… Истина раздваивалась…

Поток событий был так плотен и противоречив, все было так запутано, так и складывалось в одну, общую для всех правду, истину так долго приходилось искать наощупь, правда и ложь были так переплетены, что Игорь так до конца и не понял это время. То есть общая картина со временем стала ему ясна, но вот детали… Он стал догадываться, что реформы проводились не так, что многое нужно было делать иначе. Но – как? Могло ли получиться лучше, по-другому? И – кто был виноват?

Или – Россия была обречена и все было предопределено ее предшествующей историей? Когда поезд сошел с рельсов: в семнадцатом году или много раз – и до, и после семнадцатого – имелось немалое число развилок?

Была ли вообще революция девяносто первого года? А если не революция, то – что?

Много раз потом Игорю хотелось переговорить с профессором Клейном. Но в первое время ему было некогда, не до того, а когда жизнь слегка успокоилась, профессор уже уехал из России.

В девяносто восьмом, когда рухнула пирамида ГКО, похоронив под собой крупнейшие банки – Игорь тоже потерял несколько тысяч долларов; долгие годы он избегал играть в ГКО, но в самом конце не удержался – он снова вспомнил профессора Клейна: тот оказался пророком.

Заочная встреча с Борисом Марковичем все-таки состоялась. Года через два после дефолта накануне нового тысячелетия Игорь как-то увидел на книжных развалах толстую книгу профессора Клейна, написанную тем в Израиле: «От перестройки до дефолта. Взгляд либерального историка».

К тому времени Игорь почти перестал читать – не до чтения было, все силы отнимала работа, нужно было зарабатывать деньги, он душевно устал, да и – жизнь интереснее стала книг, реальность, с бесконечными скандалами, детективными историями и заказными убийствами, во многом превосходила литературу; не он один – духовная жизнь выродилась, ее все больше заменял телевизор: миллионы людей больше не ходили в театры и не читали книги, разве что Тополя и Маринину, - но Клейна Игорь по старой памяти все-таки прочел. Профессор доказывал, что все происшедшее закономерно. Что революция в России и не могла победить; мало того, происшедшее вовсе и не было революцией. И что наивно думать, будто революция может решить задачи, которые решаются эволюцией. Более того, Клейн утверждал, что распад скрепленной кровью империи был исторически неизбежен, сколько бы этому ни противилось имперское сознание. И что неудача реформ – расплата за многолетнюю изоляцию, за «особый путь», за так и не изжитый сталинизм, результат постепенного, но глубокого вырождения общества, отсутствия гражданских институтов, рукотворной генетической и моральной катастрофы, и что катастрофа эта началась давно – еще с крепостного права – и развивалась постепенно, но до времени носила скрытые формы. И что в итоге российское демдвижение оказалось слабым, разрозненным и неоднородным, а иначе и быть не могло, общество – апатичным, реформы – несправедливыми и эклектичными, реформаторы – циничными и близорукими, старое имперское ядро устояло, советские мифы оказались живучи, новая элита – воровской и беспринципной, а потому откат и контрреформация неизбежны. Словом, взгляд профессора был крайне мрачен.

По счастью, книга профессора Клейна прошла незамеченной, ибо что толку от огульного, хотя и здравого пессимизма, разве что в какой-то «патриотической» газетенке, то ли в «Молнии», то ли в «Будущем» его обозвали «сионистским русофобом» - в то время мало кто читал, тем более серьезные книги, внимание публики занято было назревавшей новой чеченской войной, ваххабитами и отчаянными поисками преемника; так вышло, что книга профессора Клейна ушла в песок, ее не заметили или замолчали. Никто не хотел столь глубокого анализа, стране, похоже, было все равно, она устала, как устает, бывает, человек, наступила мертвая апатия. Изголодавшаяся интеллигенция молчала, да и – мало стало интеллигенции, прослойка растворилась в реформы…

И сам Игорь – книга произвела на его двойственное впечатление. С одной стороны, Клейн говорил правду, все было именно так. Но, с другой, до последнего он стоял за реформаторов. Выбора не было. Другие были еще хуже…

Но это все – потом, накануне новой инаугурации. Пока же шел год 1992-й. Новая Россия только начиналась.

Глава 2

Кооператив давно почти не приносил прибыль. Пациентов с каждой неделей становилось меньше, потоки из Закавказья оборвались – там бушевали войны. Игорь давно задумывался, что делать дальше. Но ничего стоящего не приходило на ум.

Так и в тот день. Игорь мрачно ждал в кабинете – год назад он решился обшить комнату деревянными панелями и купить новый стол и вращающееся кресло, это была единственная роскошь, которую он мог себе позволить – теперь он размышлял, как заработать деньги. Деньги нужны были отчаянно. Маленькому сыну было уже несколько месяцев, но Ася с Артуриком жили на частной квартире.

Игорь с Асей знакомы были уже несколько лет. Их роман, поначалу платонический, то вспыхивал, то затихал – Ася жила далеко, в Баку, - но в девяностом она чудом спаслась от армянских погромов и с тех пор находилась в Москве.

У Игоря при кооперативе имелась маленькая гостиница – кооператив внимал для приезжих пациентов несколько частных квартир. Там и жила Ася с матерью. Там и разгоралась их любовь. Словом, теперь Игорю необходимо было купить квартиру: все в нем противилось тому, что его ребенок будет без жилья.

Итак, он сидел и размышлял, все казалось безысходно – жизнь вокруг рушилась, не видно было никаких перспектив, - когда вдруг зазвонил телефон. Так вовремя зазвонил, что Игорь потом был всегда уверен, что в жизни каждому дельному человеку хотя бы раз дается шанс, только нужно суметь им воспользоваться.

- У вас медицинский кооператив? Вы не сможете мне помочь? – несмело спросил голос. Очень выгодное дело…

- А профит будет? Мне очень нужны деньги, - прямо оговорка по Фрейду.

- Деньги будут, - заверил голос. – Очень выгодное дело. Нужно только съездить в Купавну.

- В Купавну, так в Купавну, - тотчас согласился Игорь, словно в Купавне раздавали деньги. – Хоть на край света. – В Купавну он ездил когда-то давно, еще в аспирантуре, покупать метиленхлорид для своей диссертации и потом хранил огромную бутыль почти целый месяц на балконе на Соколе у Галиной тёти – в другой еще жизни. А несколько лет спустя, ез дил устраиваться в институт на работу, но в тот раз ему, к счастью, повезло и вместо Купавны он устроился в Москве. Он и сейчас еще с содроганием представлял, что было бы, если б пришлось работать в Купавне. Вся жизнь в автобусах…

- Можно, я приду к вам завтра? – деловито спросил незнакомец.

- Конечно. Я буду ждать.

Так Игорь Полтавский познакомился с Васей. Вася оказался спортсменом, даже, кажется, мастером спорта, бегуном из какой-то рязанской деревни. Он собирался стать чемпионом мира и выиграть олимпиаду, но – потом. – «Самый хороший возраст для бегунов на средние дистанции двадцать шесть лет, - объяснил Вася, - у меня еще несколько лет в запасе. Я хочу сначала заработать деньги. Купить машину и квартиру, знаете, лучше всего в доме, где живут артисты.

- Ты с ними знаком? – полюбопытствовал Игорь.

- С артистами? Пока нет. Но обязательно познакомлюсь. У меня друг живет в одном доме с Джигарханяном. А я – на гитаре играю, и петь умею… немного.

Зато у меня все каналы готовы. У меня друг хороший на Западной Украине, и на той стороне, в Венгрии, тоже есть ребята, спортсмены. Валюту обещают. Они в Австрию ездят. Только нужен метандростенолон. Это такой анаболик для мышц. Все спортсмены им пользуются.

- Это не опасно? – спросил на всякий случай Игорь.

- Нет, не опасно, - заверил Вася. – Спортсменам, конечно, официально запрещают, но, сами знаете, чтобы получить результат… У меня тренер не одного чемпиона воспитал. Без этого, говорит, нельзя. У нас целые лаборатории работают. Думаете, олимпиаду мы просто так выиграли? А сейчас – качки, не одни спортсмены…

Игорь вспомнил. На курсе института он видел, как метандростенолон давали детям в туберкулезном санатории, куда студентов зачем-то посылали на практику и где они играли с ребятами в волейбол. А в инфарктном отделении использовали ретаболил. Тот даже сильнее метандростенолона, только в инъекциях. Кажется, вреден для печени и для потенции.

- Метандростенолон не очень полезен для здоровья, - ляпнул Игорь.

- А, ничего, - весело сказал Вася, - мы, спортсмены, люди крепкие.

- Нужно оформить через кооператив? – догадался Игорь.

- Само собой, - подтвердил Вася. – Метандростенолон делают на «Акрихине», это в Купавне. Я узнавал. Только у меня там нет знакомых. Вам, скорее всего, продадут. Вы представитель кооператива и вид у вас очень солидный. Если получится и мы подружимся, я вам еще кое-что подскажу, как заработать деньги.

- Да? – заинтересовался Игорь. - Сейчас много чего везут за границу, - стал перечислять Вася, - наркотики, например. Я знаю человека…

- Наркотики – нет, - решительно сказал Игорь. – Наркотики слишком опасно.

- Еще тяжелые металлы. Или изотопы. Везде сейчас открыли склады, - продолжал Вася. – Или карбамид. Я знаю ребят на таможне.

- Нет, давай вернемся к метандростенолону. Об остальном потом.

- Вы прямо завтра поезжайте, - засуетился Вася. – У вас наверное получится.

- Как, придти прямо с улицы и сказать: «Мне нужен метандрорстенолон»? У них же все по плану, все расписано.

- Я дам вам валюту. Немецкие марки, - предложил Вася. – Смотрите, какие красивые.

- Хорошо. Я попробую, - неуверенно согласился Игорь.

Ни в тот день, ни на следующий, пока он в автобусе ехал в Купавну, Игорь так и не придумал, с чего начать разговор. В советское время это выглядело бы фантастикой, все строго шло по разнарядке, но и сейчас…

Войдя в проходную, Игорь спросил, как можно попасть к коммерческому директору.

- А вот они. Как раз коммерческий и зав. торговым отделом, - указал на группу мужчин охранник. Игорь кинулся к ним.

- Я к вам. Мне нужен метандростенолон. У меня валюта.

Слово «валюта» произвело на них магическое воздействие. Они остановились и жадно, с вожделением уставились на Игоря.

- Григорий Александрович, поговорите, - коммерческий нехотя передал Игоря заведующему отделом.

Через двадцать минут все было решено. Игорь мог оплатить платежку и приезжать в любой день, нужно было только оформить заказ в бухгалтерии, подарить там женщинам колготки и конфеты и занести двести марок Григорию Александровичу Левченко, зав. Торговым отделом. Так заработал этот конвейер. Вася приезжал к Игорю домой, переупаковывал товар в огромные сумки, отвозил с братом на Киевский вокзал и переправлял в Мукачево. Нередко по дороге приходилось подкармливать милицию, но ни Вася, ни Игорь не были в накладе. Из Мукачево Вася привозил немецкие марки и все повторялось. Дело быстро росло. Вася оказался человеком предприимчивым. Вскоре он разведал, что объявления о продаже метандростенолона можно давать в «Из рук в руки» - газета объявлений только недавно начала издаваться – и обзавелся кучей новых покупателей.

Все было хорошо и Игорь был доволен, ока не появились на горизонте студенты-миллионеры. Игорь так и не узнал, где Вася их нашел. Студенты эти занимались фарцовкой, обналичкой и валютными спекуляциями – вот их Вася и решил подключить к торговле метандростенолоном. В самом начале, еще не подозревая, что они конкуренты, Игорь побывал у этих студентов в общежитии, благо жили они рядом с кооперативом – на Студенческой улице. Комната оказалась как комната, с железными кроватями и ободранным столом, довольно грязная, и студенты как студенты, обыкновенные простые ребята, не скажешь, что будущие светила науки, только пили импортный виски и пиво, ели валютную колбасу и оливки, а в углу комнаты стояли коробки с компьютерами, часами из Гонконга и лежали огромные пакеты с джинсами «Levi’s», да, пока Игорь с ними разговаривал, заходили другие ребята купить доллары.

Поговорив с ними, Игорь понял, то его монополии приходит конец: у студентов оказалась своя фирма и клуб для качков. Он продал им две тысячи упаковок метандростенолона – в первый и единственный раз, - а вскоре узнал, что студенты приезжали к Григорию Александровичу. Тот, естественно, не мог им отказать: коммерция превыше всего. Левченко с улыбкой поделился: откат со студентов он взял больший.

- Учимся рынку, - прокомментировал он. – Они молодые и прыткие, еще успеют заработать. Не то, что мы…

Игорю стало ясно, что не без задней мысли рассказал ему это Левченко.

А потом и сам Вася появился на «Акрихине». Но еще до того он основательно подвел Игоря. Игорь авансом получи партию товара, нужно было срочно рассчитываться, но денег не было. Вася, между тем, объявился только через неделю, но вместо марок из Мукачево привез мешок рублей, и каких… Мешок был заполнен огромными заклеенными пачками с сургучными печатями, исключительно рублями и трешками, предполагалось, что в каждой пачке сто штук – пересчитать было невозможно – и даже мелочью в банках. Откуда были эти деньги, сколько они пролежали на складе и как попали к Васе, можно было только воображать.

- Кризис, - сказал Вася, - Хорошо хоть такие.

- А метандростенолон пошел за марки?

Вася ничего не ответил. Только пожал плечами. В тот раз Игорю пришлось разменять свои кровные. Он отправился в фирму на Новокузнецкой, которую присмотрел заранее – эти коммерсанты были мастера на все руки: отправляли челноков через райком комсомола в Польшу и Китай, занимались строительством и ремонтом, делали поддельные печати, продавали компьютеры, так что Игорь справедливо заподозрил, что деньги у них есть и от марок они не откажутся.

Вот тогда и заработала эта схема, которой Игорь очень гордился, «вечный двигатель с высокой оптимизацией»: купив партию метандростенорлона на «Акрихине», Игорь продавал ее за доллары или марки, часть валюты оставалась у него, другую же часть он обменивал у коммерсантов на безналичные рубли, за что те доплачивали двадцать пять процентов, которые перечисляли кооперативу, безналичные рубли снова шли на «Акрихин» и Игорь получал новую партию. Правда, по бумагам, Игорь будто бы продавал коммерсантам стройматериалы, а закупал их у физических лиц.

К тому времени Игорь пошел по следам Васи: стал давать объявления в «Из рук в руки» и у него появилась своя клиентура. Приезжали из Смоленска, Воронежа, Курска, Санкт-Петербурга53 - по всей стране открывались качалки, куда ходили рэкетиры; качалки эти стали чем-то вроде клубов для криминала, где модно стало принимать анаболики.

Сам «Акрихин», между тем, бедствовал, так что вскоре Игорю в нагрузку продали несколько больших коробок капотена, которые он тут же договорился продать в аптеку. Он поймал «Жигули» и по дороге разговорился с водителем – тот, увидев коробки с медикаментами, за несколько кварталов успел расспросить Игоря. Узнав про метандростенолон, он радостно свистнул:

- А мы ведь давно ищем подходы к «Акрихину». Тут, как говорится, на ловца и зверь бежит, - разговорчивый Виктор был вне себя от восторга. Через несколько дней он привел к Игорю своего приятеля Вадима из Таллина. Тот стал возить препарат в Эстонию. Скорее всего, у Вадима были и другие дела, потому что вскоре он заговорил о тяжелых металлах. Но Игорь не был с ними близок, он мало интересовался делами случайных знакомых контрабандистов, лишь один раз восторженный Виктор сильно разоткровенничался.

- Вот время, кайф, - с восторгом рассказывал он. – Люди голодают, ноют, а мы… Граница – решето, погранцы продаются пачками… Как увидят доллары, все… Оргазм… Все стало можно достать: металлы, изотопы, золото – все воруют, все за полцены. Или за четверть. Деньги. Хоть миллионы греби… Сигареты вагонами… Не то, что в советское время скучно крутил баранку. На севера ездил.

Слушай, - с прежним восторгом, даже глаза закатил, продолжал Виктор, - жалко, тебя с нами не было. Только мы с Вадимом и еще один лоб. С севера приехал. Около гостиницы «Россия» познакомились с девочками. Лет по двадцать, не поверишь… Ой, девки… ноги до ушей… Буфера… Ой, буфера, не могу… Ой что устроили. На целые сутки залегли. И все вместе, и по одной… Ой… - Виктор долго чмокал языком, - ой, что делали, сучки… Первый раз в жизни… сколько денег им отдали… Не жалко… Еле живые остались. Сутки потом отлеживались…