Читать книгу Самец (Камиль Лемонье) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
bannerbanner
Самец
СамецПолная версия
Оценить:
Самец

4

Полная версия:

Самец

– Извините, госпожа Бейоль, я сегодня одет по-домашнему, в рабочей куртке, – животные, видите ли, не особенно долюбливают, когда одеваешься по-барски.

Он обтирал свои большие башмаки с приставшей землей о циновку, не замечая, что теребит солому. Широкая любезная улыбка расплывалась на его лице. В этой улыбке было явное намерение привлечь на свою сторону милость госпожи Бейоль. А она глядела на него приветливо своими светлыми глазами, наполовину заплывшими жиром. Наконец, Ищи-Свищи вошел, прошел в смежную с лавкой комнату и присел там на стуле с важностью почетного гостя.

– Бейоль, – сказал он, – ты славный человек! Видит Бог, я бы тебе не стал этого говорить, если бы ты им не был.

Он уселся поудобнее. Торговец отсчитал ему деньги. Тогда Ищи-Свищи встал и сильно тряхнул руку Бейоля.

Если госпожа Бейоль с детьми вздумает придти ко мне, – сказал он, – я их поведу убивать кроликов. Она, кажется, прекрасная женщина, – твоя жена. Ты, пожалуйста, передай ей это и также мои приветствия.

Такие сцены бывали почти всякий раз, как он приходил. Ищи-Свищи вышел. Он оставил старую Дюк у Ромирона. Он непременно хотел прогуляться с ней и Козочкой по городу.

– Ну, что тебе нужно: шляпу, платье? Ты скажи только, ведь у меня есть, на что купить.

Она пожимала плечами. Он повел их в харчевню. Там он распоряжался, как хозяин, стучал по столу кулаком, распекал слугу, выставлял себя напоказ во всем блеске. Он приказал подать говядины, и сам выпил целую бутылку вина, потом потребовал другую. Козочка никогда не пила вина. Два стакана ее совсем опьянили. Она стала раскатисто и без конца хохотать, и это возбудило в нем свойственную ему громкую веселость.

После полудня старуха пошла за тачкой к Ромирону. Обед в харчевне доставил ей обильный запас сил. Легкое опьянение разгладило на ее большом суровом лице морщины, и она ускоряла шаги.

Глава 11

День праздника наступил.

Кабатчики запаслись пивом. Пряники целыми грудами красовались в витринах кондитерских. Весь вечер накануне топились печи для тортов и сладких пирогов. Перед дверьми блестели старательно выметенные панели. Чистые занавески, подвязанные цветными узлами, были подняты и выделялись своей белизной на черном фоне витрин. Шум домашней суеты и шелест метел и веников, усердно наводивших лоск в комнатах, стоял в воздухе.

И вот колокола прозвонили десятый час, – начало обедни. Тогда щетки и ведра были прибраны по углам, раскрасневшиеся руки надели платья, и радостное веселье началось. Мужчины показывались у порогов кабачков с повеселевшими от начинавшегося пьянства лицами. Эти люди приступили уже к выпивке по окончании заутрени. Винный запах шел от их курток. Когда мимо проходили группами люди, они стучали им в окошко и звали зайти в кабачок распить чарку. Так мало-помалу составлялись кучки.

Жара стояла ужасная, и потому люди толпились у дверей, стоя возле столиков. Разговаривали, касаясь носами друг друга, лицом к лицу, широко размахивая руками. Устраивались разные сделки. Хитрость обострялась благодаря можжевеловой водке и доводила чуть не до драки пришедших поутру хлебных и мясных торговцев, споривших с пеной у рта. Пожимали друг другу руки; выражения дружбы рождали нежные взгляды; благодушие возрастало, и собутыльники начинали чаще потчевать друг друга.

Опустошенные стаканы стояли неровными рядами на залитых пеной столах. Порой неловкое движение какого-нибудь посетителя заставляло стаканы со звоном ударяться друг о друга. Этот звук смешивался с людским говором, напоминавшим глухое гудение жернова на мельнице, по временам его покрывали короткие и громкие взрывы негодования. Внутри кабаков синеватый дымок стлался по потолку и падал оттуда целыми облаками на сидевших. Синие блузы начинали склоняться. Выбиваясь из-под наполовину опущенных штор, золотые лучи солнца кидали на них светлые полосы. Локти то и дело попадали в разлитое пиво. На раскрасневшихся лицах мигали лихорадочные и тусклые глаза с сузившимися зрачками.

Все курили. Тлели искры в головках трубок. Там и сям чиркала спичка, освещаясь голубоватым огоньком в густой мгле.

Изо ртов вырывались с пыхтением клубы табачного дыма. Отхаркиваемая слюна шлепалась об пол; порывистая икота прорывалась по временам сквозь гул голосов, раздававшихся одновременно из разных углов. Слышно было, как звякали стаканы на подносах служанок. Они с трудом протискивались в подобранных юбках сквозь толкотню общего оживления. Из их уст вырывались проклятия, когда накренялись подносы и из стаканов выплескивались напитки. Посетители похлопывали их по бокам; через подносы к их грудям тянулись пьяные руки, и служанки должны были отбиваться от слишком назойливых движений. В разгоряченных головах закипала похоть при виде этих дебелых тел, которые задевали сидевших за столиками. И с каждым стаканом возбуждение разрасталось. Тела опускались в изнеможении на стулья или наваливались всем туловищем на стены, стараясь удержаться на ногах. Казалось, будто люди валились под градом кулачных ударов. Руки в пространстве проделывали неопределенные движения. Постепенно пиво обессилило это хаотическое собрание. И пивной чад из погреба, где нацеживались бочки, окончательно кружил голову.

Снаружи, в садах, шум и крики не были слабее. Кричали, стучали о столы, от смеха колебались листья на деревьях; шум возрастал в кегельбанах, где катались шары, и ссоры доходили до драки. Каждое мгновение шар подлетал, глухо ударялся о среднюю доску и катился дальше до того момента, когда падали сбитые кегли. Все голоса зараз выкрикивали среди смеха и ликованья число сшибленных кеглей. На красные, потные и перекошенные лица игроков белые буки кидали трепетные зелено-золотые пятна. Среди этого разгула наступил полдень. Шипение котлет на плите донеслось из-за входных дверей. Раздался звон переставляемой в шкафах посуды. Над зловонными навозными кучами, разогретыми лучами солнца, пронесся жирный запах супа с салом.

Голод подводил желудки, кабаки опустели. Пьяные люди с жадностью наполняли свои желудки. Некоторые, наевшись, бросались на час на соломенные кучи в глубине сараев. Солнце палило, заливая ослепляющим блеском поверхность панели. Соломенные крыши, обдаваемые желтым сиянием полуденного света, напоминали цвет поджаренной в масле рыбы. Из каменных раскаленных строений несло духотой. И вдруг веселость, утихшая на некоторое время, пробудилась с новой силой. С этого часа она длилась до самой ночи. В кабаках приставлялись теснее друг к другу столы. Беспорядочная давка происходила возле того места, где находилась стойка. Из бочонков, беспрерывно наполнявших кружки, лилось струею пиво. Опустошались целые бочки.

У порогов дверей сидели старые женщины в новых чепцах со сложенными на коленях руками и глядели на происходившее веселье. Радость, что они еще на белом свете после стольких праздников прежнего времени, в которых им так же приходилось принимать участие, распрямляла на их окаменевших лицах бесчисленные складки. Их морщины растягивались улыбкой. И они сидели там, радостные, охваченные воспоминаниями о минувшей поре.

Деревня высыпала на улицу. Кучки девушек ходили, обнявшись, по всей ширине улицы. Их синие, зеленые и белые с черным и красным горошком платья казались на солнце цветными пятнами. Они прогуливались медленным шагом, покачиваясь на своих бедрах. Их сильно напомаженные волосы отблескивали глянцем; косынки, прикрывавшие их смуглые груди и шеи, рябили складками. Девушки, что были попроще, опускали глаза, смущенные роскошью собственных нарядов, а другие смело обдавали улыбками алых губ парней, которые подталкивали друг друга локтями при их проходе. Желание разогревало толпу. Она шла вдоль домов непрерывными рядами, доходя до самых полей, направлялась по тропинкам и рассеивалась позади заборов.

Торговцы раскинули палатки у церковной стены. Это было приглашением, привлекавшим мужчин, девушек и детей, удерживая их перед выставленными товарами. На клетчатых белых с красным скатертях стояли банки с миндальным пирожным, лежали в кучах сахарные леденцы, крендели и конфеты. Связки сосисок висели под навесами, пестрея прослойками липкого желтого жира. Груды пряников, облитых, словно лаком, яичным белком, выступали на лотках, а на тарелках высыхали сладкие пирожки из слив, обсыпанные сахаром и уличной пылью. Недалеко какой-то разносчик развернул свою палатку с парусиновым пологом, под которым на лотке лежали сигары, трубки, куклы с восковыми головками, дудки и деревянные свистелки. Деланно-скрипучим голосом предлагал он женщинам сережки, булавки, карманные зеркальца, кольца и всякие ювелирные подделки с красными, желтыми и зелеными каменьями, которые сверкали в лучах солнца. На другом конце площади мрачные существа – подобие висельников – разбили палатки с тиром «для стрельбы в цель». Тут в особенности царило оживление. Люди стояли с разинутыми ртами. Целыми вереницами ожидали своей очереди стрелять. Вкладывался патрон, стрелок прижимал приклад к плечу, расставив ноги, растопырив в стороны локти. Раздавался выстрел. Этот резкий и сухой удар, непрерывно возобновлявшийся, присоединялся к хриплым возгласам торговцев.

И неожиданно для всех вдруг появилась шарманка среди толпившегося народа. Шарманщик вертел рукоятку, глядя перед собой, с тупым от усталости и солнца лицом и порою поправлял ремень, который давил ему шею. Шарманка звучно играла, и музыка разносилась далеко окрест. Кучки людей сбегались ближе к музыке, и скрипучие ноты пищавших флейт выделялись среди низких звуков тамбурина. Веселье росло от всего того, что было шумом, сиянием, зрелищем, предлогом покричать и посмеяться.

Танцующие кружились в хороводах, мужчины брались за руки и образовывали дуги над головами плясавших женщин. Кончались танцы и снова начинались в другом месте с тесными хороводами, в ожидании начала бала в «Зале солнца». И пот струился со всех участников торжества под палящим небом. Обжигались спины, рубашки прилипали к телу, и пот струями стекал по щекам. Женщины подергивали бедрами, чтобы намокшее платье отстало от тела.

В три часа пополудни усилилась давка в том месте, где находилась «Зала солнца». Надо было подняться на две ступеньки. Их брала приступом толпа, которая скучилась среди криков стиснутых со всех сторон девушек и среди взрывов смеха парней, пробиравшихся между ними, расталкивая плечами и руками. Толпа рассеивалась по зале, где некоторые усаживались на скамьи вдоль стен, а другие принимались сразу без удержу танцевать с церемонными и тяжелыми жестами. На подмостках залы сидел оркестр из двух кларнетов, одного корнет-а-пистона, тромбона и барабана, и корнет-а-пистон, мерно покачивая головой, отбивал такты, управляя оркестром. Разбросанное по всей деревне веселье, казалось, сосредоточилось теперь в этой «Зале солнца», которая дрожала и колебалась под несмолкаемым топотом плясавших ног.

Глава 12

Жермена в это время шла к деревне небольшими шагами. Дочь фермера из «Ивняков» Селина Малуэн зашла со своею матерью за нею после обеда, и они решили отправиться пешком. Они втроем шли легкой, непринужденной походкой, то одна за другой, то рядом, где как позволяла ширина дорожки. Порой Селина и Жермена ускоряли шаги, чтобы сообщить друг дружке кое-что на ушко.

Селине шел двадцатый год. Она была небольшого роста, с серо-зелеными глазами, нестройна, некрасива, но так как была на возрасте, то только и помышляла, как бы выйти замуж, беспрестанно мечтая о женихах, которые, однако, не являлись. Один из их родственников – Малуэн – был в городе аптекарем. Его дело шло хорошо. Это был тридцатилетний холостяк, красивый малый. Два месяца тому назад он заезжал на ферму. Селина утверждала, что он глядел на нее с особенной нежностью и даже раз под вечер в сенях ущипнул ее за талию и назвал уменьшительным именем. С этой смутной надеждой, что покорила его, она жила целых два месяца, и сердце ее сладко волновалось радостным ожиданием. Но двоюродный братец что-то медлил показываться, и Селина взволнованно спрашивала Жермену, не может ли та посоветовать ей, как бы ей скорее выйти замуж. Жермена слушала ее с оттенком пренебрежения к этому вздору влюбленной спутницы, время от времени отвечая на вопросы одним или двумя словами, и, давая ей говорить, вскоре совсем замолкла, прислушиваясь только к любви, которая заключалась в ее словах. Охваченная негой, она дошла до того, что делала разные предположения. Она хотела бы их оттолкнуть, но они упрямо возвращались назад. Она чувствовала временами, как к горлу ее подкатывалось что-то жгучее, словно горячая головня, которая то поднималась, то опускалась, и порою ее обдавал с ног до головы кипящий поток, ослаблявший ее. Ищи-Свищи вставал в конце этих кризисов, искушая ее своей решительной мужской силой, и, в то время, как Селина говорила ей о своем двоюродном брате, – мысль, что ей надо только отдаться, чтобы испытать, наконец, всю полноту счастья, овладевала ею и захватывала ее всю. С насупившимися бровями, с туманным, блуждающим по листве взором, она грезила об этом странном парне, об его грубой красоте, о ласковости его слов. Любил ли он ее, однако?

Они направились через лес по тропе, которая сокращала расстояние. Мох покрывал корни деревьев глянцевитым бархатом. Слева и справа кусты простирали свои зеленые занавески, бледневшие в глубине леса, прозрачные, как вода. А над их головами ветви, сплетаясь, соткали легкий сводчатый покров, сквозь отверстия которого просачивался каплями свет солнца. От сырой земли поднималась прохлада. Местами кусты так тесно росли, что, казалось, заграждали Тропинку. Тогда приходилось раздвигать ветви, и Жермена испытывала сладкое ощущение от ласкающего трепетания листьев. В крови ее разливалась томная нега, и тело вздрагивало, как от сладких прикосновений. Порхавшие птицы двигали гибкие сучья. Бесшумно взмахивали крылья в тени. И эта нежность влюбленных птиц присоединялась к широкой радости шумевшей в дневном весеннем блистании земли. Всюду носилась сладость страсти. Ростки дышали острым ароматом бродящих соков; стремление слиться в объятиях сближало ветви. И Селина с Жерменой замолкли, задыхаясь от трепета, разливавшегося во всем их существе. Позади раздавался порой голос отставшей фермерши, которая кричала им, чтобы они подождали ее. Они замедляли шаг, не отвечая.

Тропинка вела в поле. Там они раскрыли свои зонты, и эти два коричневых пятна из альпага колебались над высокою рожью, среди роскоши голубого пространства. Легкое дуновение ветра сметало пыль по земле небольшими клубами, которые таяли в полях, усеянных пшеницей. Они вбирали полной грудью это нежное дыхание ветра или слегка распрямляли руки. Равнина пылала, как раскаленная печь, и этот зной залил им щеки широким румянцем. Они шли рядом, и глаза их ослеплял яркий свет.

Вдали горизонт, казалось, утопал в пыли. Одной рукой Жермена подобрала свое черное шелковое платье, на которое спадали края кофточки. Нижняя белая накрахмаленная юбка ударялась при каждом шаге о каблуки башмаков. Она шла, и солнце ложилось отблеском на ее кофточку, тесно облегавшую округлость форм ее груди. На голове у нее сидела соломенная шляпа, украшенная множеством цветов. На Селине было серое шелковое платье, которое резко выделялось рядом с черным нарядом дочери фермера Гюлотта.

И вот неожиданно для них донеслась музыка с бала вместе с отдаленным гулом голосов. Их обеих охватила веселость. Они ускорили шаги, и через короткое время очутились на площади в толпе.

Знакомые окликали их по именам. Их обступили с разных сторон. Сыновья фермеров приглашали их на танцы. И они проходили среди кучек, смеясь, что стали предметом вниманья.

Фермер Шампиньи, стоя у своих дверей, видел издалека, как они шли. Он подошел к ним и пригласил к себе.

– Надеюсь, от куска торта со стаканом чего-нибудь такого вы не откажетесь, – говорил он, пропуская их вперед.

В то же время пришла фермерша с дочкой Зоей. Они уже протанцевали одно отделение и шли теперь выпить кофе.

– Следует только хорошенько подкрепиться, – проговорила госпожа Шампиньи, маленькая толстенькая, вечно смеющаяся женщина.

– Для танцев нужны тоже и ноги. Правду ли я говорю?

Она говорила им любезности, находила их обеих прелестными, глядела на них с восхищеньем, склонив голову, восторженно прихлопывала руками и потом перешла к своей Зое, которой скоро должно было исполниться девятнадцать лет, – самая чудная пора молодости. И Зоя, отведя немного в сторону Селину с Жерменой, рассказала им, что она два раза протанцевала с сыном Мортье, – с сыном фермера с «Большого-Поля», в двух милях отсюда.

Ее кавалер был студентом медицинского факультета, но на каникулы приехал к отцу. И много, ужасно много было смеха, когда толпа притиснула их одно время друг к другу, так что они не могли даже двинуться. После того, все отправились в нижний этаж, где Шампиньи принимали гостей. Там на покрытом белой скатертью столе стоял огромный рисовый торт с коркой шафранного цвета. Фермерша погрузила в него нож и нарезала несколько кусков. Каждый взял по куску, который ему больше приходился по вкусу. Толстая девка с фермы вошла в комнату и, проговорив с широкой на лице улыбкой «Здравствуйте, господа», поставила на стол кофейник; из горлышка вылетал буроватый ароматный пар цикория.

– Еще чашечку, пожалуйста! Кусочек торта, – повторяла при каждом случае фермерша.

– Нет, спасибо. Достаточно. Меня и так разнесло, – говорила жена фермера Малуэна.

– Полноте, что вы! Не откажите.

– Ну, уж разве еще одну самую маленькую чашечку, – ради вас. Вот-вот… Достаточно. Спасибо вам.

И госпожа Шампиньи продолжала, обращаясь к Селине и Жермене:

– Вам, видно, не нравится торт, что вы не кушаете? Что ты сидишь так, муженек, угостил бы барышень! Если бы вместо нас, стариков, были молодые люди, вы бы тогда уж кушали с охотой…

– О, еще бы, – сказала, смеясь, Селина.

– Видите вот ведь, что значит возраст! И Зоя будет скоро то же говорить! Она такая же станет, как и все девушки! Что же вы? Еще чашечку, пожалуйста!

Тарелки снова протягивались, и новые куски торта отягчали желудки. Завязался разговор о телятах, поросятах, об урожае. Запах навоза со двора проходил через открытые окошки, и слышалось мычание коров в хлевах. Снаружи доносился шум деревенского веселья и крики «ура». Малуэны и Жермена вышли. Шампиньи провожали их.

Мельник Изар, к несчастью, тоже находился у своих дверей. Надо было зайти и к нему, как и к Шампиньи. Он оставался один в доме, но это ничего не значило. Он послал слугу за своими дочерьми, которые находились у Ронфлеттов.

Изар был вдовец. Продолжая говорить, он растворял перед ними двери зала, обитого под бархат обоями, тиснеными золотом. Зеркало в резной рамке стояло на камине. Бархатные, покрытые белыми чехлами кресла стояли вокруг стола с точеными ножками и мраморной столешницей. По полу расстилался ковер из мягкой шерсти с красными розочками. Мельник оставил их на время одних любоваться этой роскошью и, несколько времени спустя, снова появился с двумя бутылками в руках. Женщины стали отказываться. Ведь только что им пришлось выпить кофе с ликером. Вино перевернуло бы им весь желудок.

– Ну, ну!.. Лишний стаканчик не принесет никакого вреда, ради праздника, – возражал Изар. И потом вы будете все время в компании. Я велел позвать моих племянников!

Он весело подмигнул в сторону девушек. Бутылки опустошались. Тарелки с конфетами переходили беспрерывно из рук в руки. Слышалось сухое хрустенье зубов, разжевывавших твердые пряники. Шампиньи смаковал вино, прищелкивая языком. Мельник самодовольно поглядывал на него и, удовлетворенно встряхивая головой, замечал: «Так, так…»

Шум шагов раздался по коридору, и почти в то же время отворилась дверь. Это были Дочки мельника, они пришли со своими двоюродными братьями. Последних было трое. Двое из них были мельниками на мельнице папаши Изара, а третий – чиновником городской экспедиции. Пришедших представили. Жермена и Селина встали, обменялись рукопожатиями с новыми знакомыми, и все поместились вокруг стола на плетеных стульях, за которыми пришлось сходить в соседнюю комнату. Изар то и дело приносил бутылки под мышками. Молодые люди, со своей стороны, угощали женщин, и пробки хлопали одна за другой, вылетая с треском из бутылок. Возвратившиеся с бала племянники Изара рассказывали, как они там забавлялись. Случилось, что дочка купца Эрбо упала в самый разгар кадрили и увлекла за собой своего кавалера. Остальные пары повалились на них, так что нагромоздилась огромная куча, и было очень смешно смотреть. Они намекали друг дружке еще на кое-какие штуки и перемигивались между собой двусмысленными улыбками. Чиновник, напротив, относился с пренебрежением к этому вульгарному веселью. В городе были женщины почище и получше, чем эти дородные девчонки. И к тому же девушки в деревне совершенно не умели танцевать вальса. И он сделал вид разочарованного и пресыщенного человека, изведавшего более утонченные удовольствия. Жермена рассеянно слушала. Ее томило нетерпение. Это продолжительное сиденье на одном месте ее одуряло. Ее щеки зарделись румянцем.

Шампиньи сделал знак, что пора отправиться.

– И у молодости ведь свои права: надо и ей повеселиться!

И тогда вся компания встала. Дома остался только старый Изар, немного страдавший ревматизмом. Среди всех остальных царило оживление. Их голоса были громки, а взгляды – нежны и смелы. Чиновник наклонился, чтобы поговорить с Жерменой. А Селина, Зоя и обе дочки Изара шли рядом, смеясь и насмехаясь над проходившими мимо крестьянками в голубых и зеленых платьях и «с целым огородом овощей» на головах. Словцо это придумала старшая из сестер Изара – Ирма. Она окончила пансион в Живэ и оттуда вынесла вкус к насмешке.

Глава 13

Из кабаков теперь слышался шум ссор, удары кулаками по столам. Выкрикивались ругательства, раздавалась божба, смешиваясь с унылыми напевами заплетающимися языками. В садах стоял несмолкаемый шум падающих кегель под ударами шаров, кидаемых все с большим ожесточением. Происходили беспорядочные пари. Крестьяне, у которых оставалась одна только солома крыши и которые издыхали от нищеты, бились об заклад на сто франков. Ели до отвала, беспрерывно наполняя желудки, готовые лопнуть с натуги. Женщины набрасывались на огромные куски рисового торта. Дети, запачкавшись в сливах, вонзали свои зубы в сухие пирожные. А мужчины, схватив в обе руки колбасу из конины, рвали зубами ее мочалистое мясо. В другом месте люди пичкали себя яйцами вкрутую, а печатные пряники вызывали жажду к нескончаемому пьянству.

Компания пришла к помещению «Солнца».

Надо бы протолкаться сквозь вереницу людей, которые выходили оттуда. Молодые люди пошли вперед, расчищая путь локтями, а девушки, притиснутые одна к другой, старались изо всех сил протолкаться. Через открытые окна солнце кидало широкие косые лучи, разливавшие розовое сияние, в котором носились мириады пылинок. Этот свет ослепил их глаза, и они ничего не могли видеть сначала. Они стояли, заслонив рукою яркое сияние, стараясь осмотреться. Потом их глаза привыкли к свету, и среди танцующих пар они увидали знакомых. Музыканты сняли пиджаки. Один из кларнетистов, изнемогая от жары, раздувал щеки и дул изо всей силы в свой инструмент, закрывая глаза и раскачивая головой. Корнет-а-пистон продолжал отбивать такт короткими кивками головы. Барабанщик, который был самым выносливым, невозмутимо постукивал своими палочками и только хмурил брови. И с подмостков, около которых больше всего теснились, лилась резкая и визгливая музыка, и надо всем царил глухой гул барабана, подобно грохоту бури.

Пары кружились. Всякий раз, как они попадали в полосу света, солнце озаряло золотым сиянием их лица, костюмы и платья, которые опять темнели в полумгле светотени. Неподвижные улыбки, казалось, застыли на чопорных девичьих лицах. Парни с серьезным видом, казалось, были проникнуты важностью своей обязанности. Из них некоторые, навеселе, уцепившись за своих дам и обхватывая их вокруг стана, оспаривали друг у друга славу, подскакивая как можно выше и со всего размаха пристукивая по полу ногами. Они беспощадно расталкивали все на своем пути. Небрежно, с сигарой в губах, они проходили по залу, позволяя себе разные выходки и лягаясь, как молодые невзнузданные жеребцы. Порой какой-нибудь рассердившийся танцор осаживал их толчком плеча.

От одежд поднимались испарения и образовывали над танцующими облака кисловатого пара, возраставшего от табачного дыма. Струйки пота стекали по лицам.

Жермена почувствовала обхватывавшую ее за талию руку. Она быстро повернулась и увидела чиновника, который ей улыбался. Они, не произнеся ни слова, закружились в танце и были подхвачены потоком плясавших пар. Это как бы заразило и других. Зою обвил за талию один из мельников, Селину – другой, к дочкам Изара подошли кавалеры, и вся компания пустилась в пляс. Чиновник был высокого роста худощавый юноша, истощенный кутежами. В то время как оба остальные брата пробирались сквозь кучу танцующих, помогая себе локтями и широкими спинами, он плыл по воле людской волны и не противился толчкам толпы, – и оба принуждены были топтаться на месте лицом друг против друга.

1...34567...15
bannerbanner