скачать книгу бесплатно
Но годы спустя я перенёс идею на литературную почву. Но этот перенос имел для неё необычно искажающие последствия. Литература говорит не о «голых возможностях», а о конкретных, хотя и вымышленных фактах. Поэтому я не хотел представлять мою мысль, противоречащую всей совокупности естественно-научных выводов, как туманный проект для неопределённого будущего. Я хотел представить не «голую возможность», а определённое, конкретное настоящее. Поэтому я взял учёного в качестве главного действующего лица и вложил в его уста доклад о «Новой Космогонии» как отчёт об истории научной гипотезы, возведённой на трон в соответствующей науке. Однако суть гипотезы не могла быть прогнозом в виде предположения, что какие-нибудь разумные существа в будущем захватят бразды правления Космогонией. Поэтому вначале я представил, что согласно новой космогонии Вселенная УЖЕ подверглась полной трансформации и что наука обнаружила это положение вещей (достоверность распознавания, однако, иронично ставится под сомнение в конце текста). Поэтому главной задачей стала интерпретация Космоса как преднамеренного творения («Id fecit Universum, cui prodest»[15 - «Вселенную создал тот, кому это выгодно» (лат.).]) и тем самым объяснение, ДЛЯ ЧЕГО – по воле Высших Инженеров – должны служить важнейшие свойства, которые они дали Космосу. А именно, какое важное значение имеет необратимо текущее время, для чего служит разбегание туманностей, почему наивысшей достижимой скоростью является скорость света, и last but not least: как объяснить тот факт, что мы не можем обнаружить в Космосе ни «Цивилизации-Инженеров», ни последствия их деятельности. Переименование видимого звёздного Космоса в намеренно изменённый объект облегчилось для меня тем реальным обстоятельством, что критерии различения Искусственного и Естественного (созданного силами Разума или силами Природы) не являются неизменными, потому что они, собственно говоря, зависят от инструментальных возможностей распознающего. Здравый рассудок, который внушает, что можно без затруднений отличить продукты Природы от продуктов цивилизации, ошибается. Различия между «механизмом» и «организмом» не являются технологически непреодолимым препятствием, они относятся к временной, очень ранней, прямо-таки примитивной фазе технологического развития. Тот, кто провёл бы всю жизнь в искусственном жильё, возможно, совсем не смог бы догадаться, что его создали не силы Природы. О среде, которая одновременно является однородной и непреодолимой, нельзя с уверенностью сказать, создала ли её Природа или инженерное искусство. А так как Вселенная однородна и из неё нельзя выйти, то «Новая Космогония» называет её полностью перестроенной.
В «Новой Космогонии» мне удалось объединить все эти вопросы в логическое целое. Таким образом, этой работой я достиг того, чего собирался достичь. Однако я не могу сказать, что таким способом я преобразовал идею о «Денатурированном Космосе» из «Суммы технологии» (где она появляется в зародышевом состоянии) в гипотезу, которая построена так, что по крайней мере меня убедила в своей достоверности. Я также не могу сказать, что литература стала для меня убежищем для излишне смелой идеи, укрытием, из которого я сейчас просто смог бы вывести идею, как будто она была серьёзной космогонической гипотезой, а не лишь версией гипотезы, извращённой в процессе приспосабливания к масштабам литературы. Дело бы не намного улучшилось, если бы я исключил из «Новой Космогонии» все явно фантастические элементы (начиная с биографии грека, который должен был впервые произнести её, и заканчивая несуществующими математическими и физическими работами, на которые есть ссылки в тексте).
Беллетристический стаффаж – это не чисто внешний костюм, который нужно убрать. Я несколько раз исказил исходную идею, и это следует понимать так, что я придерживался не того, что казалось мне наиболее похожим на правду (в соответствии со всем багажом моих естественно-научных знаний), а того, что должно было произвести впечатление правды на читателя. Фактическая истина часто не совпадает с литературной, и иногда для вставки в художественный текст нужно основательно определённым образом изменить то, что произошло на самом деле. (Литературоведы имеют по этому вопросу дискурсивные знания, писатели же, напротив, интуитивные, так как суть дела в том, что в литературе генологическая парадигма стоит выше, чем буквальная точность событий.) Пожалуй, пример проще всего объяснит моё поведение. Я был похож на мастера, который строит дом на сцене. То, что он умелый мастер и мог бы построить настоящий дом, не имеет смысла в этой ситуации. Ведь он знает, что оформление дома должно удовлетворять критериям, которым не всегда удовлетворяют реальные дома (например, чистоте архитектурного стиля), но это должно быть «убедительно» только с одной стороны – со стороны зрительного зала. Отдельные элементы, которые объединяются в дом, не требуют одинаковой достоверности (пол должен выдержать столько, сколько может выдержать настоящий, окно, через которое должен влезть кто-то, держась за рамы, должно быть прочным, но черепица крыши может быть изготовлена из окрашенного картона и т. п.). Так и я, когда создавал гипотезу «Денатурированного Космоса» в литературных кавычках, почувствовал себя освобождённым от обязанности соблюдать все критерии достоверности, которым должна удовлетворять «нормальная», то есть разработанная за пределами литературы научная гипотеза. Я окутал туманом таинственности определённые вопросы вместо того, чтобы их решать, и там, где очень точное описание потребовало бы более длительных размышлений, я использовал сокращение или предлагал в качестве «наводящего на мысль оформления» вымышленные цитаты из вымышленных работ вымышленных авторитетов и т. д. Странным результатом этого «театрального столярного ремесла» является конечное состояние, в котором я сам, автор как основной идеи – идеи из «Суммы технологии», так и её развития в «Новой Космогонии», не мог бы сказать, что в «Новой Космогонии» я принимаю за чистую монету, а что за фальшивую, что там является проявлением искренних убеждений, а что только искусной имитацией этих убеждений, одним словом, где проходит граница между «реальной» и «сымитированной» гипотезой. И это потому, что я не знаю, в какой степени деформировалась бы вся гипотетическая конструкция, если бы я удалил из неё всё, что является не частью рассуждения, а эффектной заменой. Не знаю, возможно это разрушило бы всё до такой степени, что первоначальную идею нужно было бы строить с нуля. Кроме того, я не приписываю себе в качестве греха «фальсификации», которые позволил себе при написании «Новой Космогонии», так как фальсификации sui generis являются строительным материалом литературы и могут достигать в ней высокого внелогического уровня, а именно: эстетического.
Здесь кто-то мог бы спросить, почему я, собственно, не начинаю новый эксперимент? Я мог бы ведь вычеркнуть из «Новой Космогонии» всё, что мне показалось слишком большим упрощением или прямо-таки ловкостью рук, я мог бы взяться за то, чтобы сформулировать свои честные, не замаскированные уловками взгляды по вопросу «Денатурированного Космоса», я мог бы отказаться от фантастики в пользу гипотезы, которая доведена до достижимого для меня уровня ясности.
Такой quaestio ad hominem[16 - Вопрос к личности (лат.).] доставил бы мне серьёзные неприятности, потому что я очень хорошо знаю, что не осмелился бы на такую затею. В нашей культуре обязательна следующая дихотомия. Кто с глубоким убеждением провозглашает, что положение дел именно таково, как он утверждает, должен формулировать суждения на принципах логического заключения. Эти принципы исключают, что сила убеждения может быть ещё увеличена. Или должен согласиться, что верны признанные суждения – tertium non datur[17 - третьего не дано (лат.).] (по крайней мере в системах двухвариантного значения мнений). Принцип, который налагает обязательство говорить то и только то, что говорящий считает истиной, и именно буквальной истиной (то есть не аллегорией, метафорой, аллюзией), можно опустить только тогда, когда вступаешь на территорию литературы (тот, кто опускает его за пределами литературы, становится обычным лжецом). В остальном остаются в силе все правила, которые контролируют качество произносимого. Поэтому это немного похоже на то, как если бы мы играли в рулетку, один раз на собственные деньги и один раз на деньги, которые нам предоставили для игры в распоряжение в неограниченном количестве. Первая ситуация – это ситуация учёного или философа, вторая – деятеля искусства. Правила игры остаются одинаковыми в обоих случаях, но только во втором случае мы осмеливаемся на риск без ограничений.
Но в вопросе «Космоса как Технологии» у меня нет уверенности внутреннего убеждения, которое позволяет возвратиться из литературы в реальность без множества оговорок. У меня вызывает сомнение не только собственная фантастическая гипотеза из «Новой Космогонии», но и концепция Дэвиса из «Расширения Вселенной». Центром своего видения будущего Космоса, руководимого интеллектом, Дэвис сделал Большие Чёрные Дыры в ядрах галактик, этот источник гигантских сил, которые используются Инженерами-космогониками. Моё сомнение вызывает не тот факт, что мы на самом деле ничего не знаем о том, как технически можно использовать энергию чёрных дыр, а только лишь с виду второстепенное для сути гипотезы обстоятельство, что эти дыры являются самой новейшей сенсацией в астрофизике. Возможно, через десять или двадцать лет дело дойдёт до следующего открытия подобного рода, может быть, выяснится, например, что из физического вакуума можно черпать энергию (сегодня это звучит не так безумно, как ещё несколько десятилетий назад), после чего появится смелый астрофизик, который создаст другой вариант гипотезы «Денатурированного Космоса» на основе нового открытия. Согласно Дэвису, чёрные дыры являются самым мощным двигателем эволюции Вселенной, практически окончательной её причиной. Но я не верю в «окончательные теории» или «окончательные научные объяснения». «Окончательная теория» – это то же самое, что восхождение на «вершину знаний». Даже если такая вершина в конечном счёте доступна для восхождения, всё же мы слишком далеки от неё, чтобы со всей серьёзностью говорить о том, что на ней находится.
Сложность заключается не в том, что в терминах «Денатурированного Космоса» нельзя сформулировать ни одной гипотезы, а в том, что можно сформулировать их слишком много и очень различных. В частности, в этой области мы не располагаем сильными критериями отбора (селекции), и при этом каждая конкретная гипотеза всё же требует введения чётких ограничений. В литературе я придумал себе такие ограничения, но не могу взять их из воздуха за пределами литературы. Таким образом, смелая, равно как и слишком ранняя гипотеза получит право гражданства скорее в литературе, чем в науке. В этом смысле литература может стать местом хранения «новых идей».
Проводя «двойную жизнь» как писатель и как философ-дилетант, я строго придерживаюсь критериев корректности, присущих тому виду деятельности, которым занимаюсь в текущий момент. Я вынужден разрываться между свободами, присущими беллетристу, и дисциплиной, обязывающей философа. Как беллетрист могу быть более авантюрным, чем как теоретик познания. Впрочем, дало это неожиданные последствия. Гипотезы, представленные в текстах «позволительной выдумки», подтверждались реальными мировыми событиями чаще, чем дискурсивные суждения, сформулированные с осторожной рассудительностью. Похоже на то, что развитие нашего мира точнее предсказывают «выходки безответственного воображения», чем логически безупречные аргументации на основе известного.
То правило нашей культуры, которое делает литературу собранием недостоверных суждений, вызывает парадоксальные, даже противоречивые ситуации всякий раз, когда критик должен обсудить работу, чей автор отождествляет себя в тексте с рассказчиком, который прославляет преступление или признаёт себя ответственным за преступление. Критик в принципе не может поставить знак равенства между автором и героем, даже если текст содержит утверждения, которые заверяют, что автор решительно хочет этого. Здесь речь идёт об антиномии, создающей непреодолимые трудности для теоретиков, которые хотят определить логическое значение литературных текстов, понятным способом оглашающих буквальную истину каждому обычному читателю. Эта хорошо известная ценителям литературы трудность могла бы иметь замечательные культурные последствия, если бы научная фантастика – родственная науке, но не полностью подчинённая её правилам – выступала в качестве инкубатора еретическо-познавательных мыслей.
Научная фантастика кажется специально созданной для наиболее рискованных попыток неортодоксального мышления, для дерзких умозаключений, просочившихся из институциональной науки, для провозглашения гипотез, которых учёному провозглашать ещё нельзя, так как они представляют собой вершину предположений строящейся Вавилонской башни. Научная фантастика могла бы стать полигоном также новых философских размышлений (областью так называемой «фантастической философии», о которой мечтал Борхес), убежищем социологического воображения и инкубатором или «хранилищем» таких идей, которых наука продвинуть ещё не в состоянии. По сути, однако, научная фантастика эти эпистемологические возможности не использует. Свободу от риска, завоёванную вместе с допущением логической неточности обоснований, научная фантастика использует для производства глупостей. Познавательное предвосхищение променяла на умственный регресс, обратившись к сказкам, мифам, магии, пытаясь «наукообразить» суеверия, ксенофобию и бульварные версии иррациональных доктрин (из области так называемой «паранауки»). Так же, как если бы игрок, которому мы открыли неограниченный кредит, встал бы из-за стола и ушёл, чтобы напиться на эти деньги. (Сравнение можно понимать практически буквально, так как последней модой в научной фантастике является «духовное превращение человека в сверхчеловека» с помощью «мудрости Востока» или благодаря биологическим или химическим средствам, то есть дух получает Познавательные Сверхвозможности на внеэмпирическом и внелогическом пути достижения «Контакта с Окончательной Реальностью Бытия». Это своеобразный вид наркотического опьянения или просто пьянства, когда впоследствии от похмелья страдает не автор, а читатель.)
Интеллектуальная измена научной фантастики – это одно из существенных проявлений упадка массовой культуры. И эту измену не спровоцировала какая-либо fatum[18 - Фатальность (лат.).]. Научная фантастика не должна была становиться могилой неиспользованных возможностей. Ответ на вопрос, почему она стала такой могилой, важен не только для неё и не только для литературы. Но ответ выходит за рамки этих комментариев.
От составителя V
Десять лет спустя
Первоисточники опубликованного выше:
Рефлексии о футурологии – Lem S., Refleksje 1974 [czesc III]. – Kultura (Warszawa), 1974, nr 25.
Границы предвидения – Lem S., Granice przewidywania. – Kultura (Warszawa), 1975, nr 17.
Звёздная инженерия – Lem S., Inzynieria gwiazdowa. Cz. 1–6. – Przeglad Techniczny (Warszawa), 1975, nnr 13–18.
История одной идеи – Historia jednego pomyslu / Lem S., Diabel i arcydzielo. – Krakоw: Wydawnictwo Literackie, 2018, s.326–347. Перевод с рукописи 1978 г.
Первый «бум» футурологии пришёлся на конец шестидесятых годов двадцатого века – уже после появления «Суммы технологии» Станислава Лема. Проведя колоссальную работу по изучению теории литературы в целом (что нашло своё отражение в монографии «Философия случая») и жанра научной фантастики в частности и тесно связанной с ней футурологии (была прозондирована так называемая научно-фантастическая художественная литература в поисках предсказания того, что когда-нибудь должно произойти), в результате чего была написана двухтомная монография «Фантастика и футурология» (Lem S., Fantastyka i futurologia. T.1 i 2. – Krakоw: Wydawnictwo Literackie, 1970, 294 i 460 s.), в которой упоминаются более шестисот произведений четырёхсот авторов, в основном англоязычных, Лем в жанре разочаровался и с начала 1970-х годов занимался преимущественно лите ратурными экспериментами и вопросами на границе литературы, философии и футурологии. Тогда же Лем ещё специально досконально изучил всю сложившуюся теорию и практику футурологии, что нашло своё воплощение в цикле из шести 15-минутных докладов, которые Вторая программа Польского телевидения записала у Лема в его доме в конце 1970 года и продемонстрировала под названием «Очерки о будущем – перед камерой Станислав Лем», а также во втором издании «Фантастики и футурологии» (Lem S., Fantastyka i futurologia. T. I i II. – Krakоw: Wydawnictwo Literackie, 1973, 452 i 580 s.), расширенном во многом именно в части футурологии (главы «Парадигматика футурологии», «Бессилие футурологии» и др.). Перевод на русский язык основан на втором издании этой монографии: Лем С. Фантастика и футурология. В 2-х томах. – М.: АСТ, 591 и 667 с., серии «Philosophy» (2004, 2008) и «С/с Лем» (2008).
Лем писал: «Футурология, отражая картину мира, вносит в него дополнительную смуту. Ведь то, что она может реально предложить миру, недостаточно, а то, что достаточно, нереально. Как и сам мир, футурология находится на переходном этапе. (…) Что в таком мире произойдёт с футурологией? Её интернационализм останется упущенным шансом. Вскармливаемая из государственных кормушек, она разделится на локальные футурологии и “контрфутурологии”. Она не станет ни радаром, ни путеводной звездой человечества, а превратится в новое информационное оружие противоборствующих сторон. В настоящее время в футурологии наметились две тенденции: универсализации и сепаратизма. Универсализм чаще провозглашается внегосударственными футурологическими школами. Изоляционизм практикуют эксперты, работающие в коллективах, тесно сросшихся с группами власти, бизнеса, силового давления. Тенденция к такому разделению ещё не очень заметна. Никто пока во весь голос не заявил, что “мы должны создать футурологию для крепости богатства в океане голода”. Но такие слова носятся в воздухе. Отказ от глобальных оценок – это наибольшая опасность для футурологии и для мира в целом. Такой опасности ещё нет, но она поджидает нас в недалёком будущем. Но кто же её должен предсказать, если не футурология? Как видно, весьма полезной может оказаться футурология футурологии» («Фантастика и футурология», т. 1, c.158–162).
С 1972 года – с момента образования – Лем являлся членом Комитета «Польша 2000» Президиума Польской академии наук. В задачи Комитета входило планирование развития собственной страны, предсказание будущего для принятия соответствующих упредительных мер. Лем говорил, что когда его назначили членом этого Комитета, он объяснил на первом заседании, что всё, что можно будет сделать, останется неинтересным для политиков, а то, к чему они испытывают жгучий интерес, предсказать нельзя. Как член Комитета он отвечал на анкеты, писал прогнозы развития польской культуры до 1990 года, о человеке будущего и о том, как его воспитывать в Польше. Лем вспоминал: «Я писал докладные записки, требуя, чтобы Комитет получил доступ к материалам, конфискованным цензурой, ибо мы увидим в них ответы на социально острые вопросы. Если нельзя свести на нет вредное действие цензуры, пусть же хотя бы останутся изученными те материалы, которые не переданы обществу. Потом я убедился в правильности моего требования: сама система конфискации материалов показывала возрастающую опасность, причём столь явно, что лишь слепой мог этого не заметить. Я писал и в Комитет, и председателю Польской академии наук, уверенный, что в худшем случае нас ждёт отказ в доступе, ведь от такого выступления никто академию не разгонит на все четыре стороны. Я писал также по вопросу добычи нефти (в 1973 году) и угля, пока не узнал, что правительство вообще материалами Комитета не интересуется. Вся эта работа была напрасной, как напрасным оказался прогноз развития культуры. Я или не получал ответа, (…) или это были ничего не значащие любезности, ни единым словом не касающиеся того, что я требовал. Итак, я понял, что это абсолютно безрезультатно, а я хотел добиться результата» («Мой взгляд на литературу», с. 198). По просьбе Комитета в 1981 году Лем написал включённый в настоящий сборник доклад «Прогноз развития биологии до 2040 года».
В это же время Лем занимался и преподавательской деятельностью – читал курсы лекций в Ягеллонском университете в Кракове: по теории литературы на факультете польской филологии (полонистике), по истории философии, философии и теории познания как основы футурологии на факультете философии. Основные положения лекций по основам футурологии были опубликованы в виде статьи «Зонд в рай и ад будущего» (Lem S., Sonda w niebo i pieklo przyszlosci. – Kultura (Warszawa), 1973, nnr 40–41.), опубликованной также в качестве Предисловия к третьему изданию «Суммы технологии», а на русском языке – в составе 15-го издания «Суммы технологии». В этой статье Лем дал афористичное определение «футурология – это заменитель или временный протез избыточного знания», а также выполнил классификацию – разделил футурологию на пять видов: 1) футурология институциональная, или футурология status quo; 2) футурология экологическая, или футурология «мимо воли»; 3) футурология бестселлерная, или футурология массовой культуры; 4) футурология оппозиционная, или футурология политизированная; 5) футурология формально-тестовая или футурология аполитичная. Лекции пользовались большим успехом у слушателей, а сам писатель во время этих лекций в большинстве своём импровизировал. Об этих лекциях Лем говорил, что на них приходят не только молодые полонисты, но и астрономы, физики и другие. Лем называл эти лекции «общей теорией всего», ибо затрагивал в них и проблемы современной жизни, и предсказание будущего, и литературу, и космические цивилизации. Тогда же руководство Ягеллонского университета предложило Лему представить на учёный совет доработанные издания «Суммы технологии» или «Философии случая» в качестве докторских диссертаций, но Лем отказался, ибо посчитал, что это ему не нужно.
Включённый в настоящий сборник текст «Звёздная инженерия» представляет собой авторскую запись нескольких лекций на факультете философии. Текст является развитием темы, рассмотренной Лемом в «Сумме технологии» в главе «Космические цивилизации». Этим лекциям непосредственно предшествовала большая статья «Земная наука и космические цивилизации» (Lem S., Nauka ziemska i cywilizacje kosmiczne. – Problemy (Warszawa), 1970, nr 11), а также доклад, подготовленный Лемом для I Международной конференции по проблеме связи с внеземными цивилизациями (СССР, Бюракан, сентябрь 1971 года) и опубликованный в качестве приложения к сборнику материалов конференции (см.: Лем С. По поводу проблемы внеземных цивилизаций. – В книге: «Проблемы СETI». – М.: Мир, 1975, с. 329–335). Через несколько лет после этих публикаций последовала интересная полемика С. Лема и астрофизика И. С. Шкловского (которые были знакомы лично): после опубликования И. С. Шкловским статьи «О возможной уникальности разумной жизни во Вселенной» (Вопросы философии (М.), 1976, № 9) С. Лем по её поводу опубликовал в Польше статью «Одиноки ли мы в космосе?» (Lem S., Czy jestesmy sami w kosmosie? – Nurt (Poznan), 1977, nr 5), которая на русском языке в сокращённом виде была опубликована в журнале «Знание – сила» (М., 1977, № 7) (полный перевод: Лем С. Одиноки ли мы во Вселенной? – в кн. «Лем С., Маска. Не только фантастика». – М.: Наука, 1990, с. 292–303), и в этом же номере журнала была напечатана статья И. С. Шкловского «Отвечаю Лему».
Нельзя не отметить относящиеся к этому времени политические прогнозы Станислава Лема, необходимость которых возникла в связи со сложившейся в Польше политической ситуацией. В феврале 1976 года сейм Польши внёс изменения в Конституцию, закрепив положения, что Польша является социалистическим государством, что руководящей политической и общественной силой в построении социализма и коммунизма является коммунистическая партия («Польская объединённая рабочая партия»), что Польша в своей политике укрепляет дружбу и сотрудничество с СССР и другими социалистическими странами. После принятия поправок за пределами Польши была создана общественная организация «Соглашение о независимости Польши» (PPN, Polskie Porozumienie Niepodleglosciowe), опубликовавшая в середине 1976 года в польскоязычных изданиях в Лондоне и Париже и специальными отдельными брошюрами для распространения в стране свою программу из 26 пунктов. Организация своей целью поставила восстановление реальной независимости Польши (от СССР), установление истинного народовластия, внедрение в жизнь общественных свобод в соответствии с польскими традициями и развитием свободных стран Европы, создание правовых и организационных институтов для развития многопартийной демократии, обеспечение свободы слова и организаций, запрет цензуры, обеспечение частному сектору свободной хозяйственной деятельности, а также выход из военного Варшавского договора, поддержка стремлений к независимости ближайших соседей: Украины, Беларуси и Литвы. Программа подчёркивала свой эволюционный характер. Деятельность «Соглашения…» была направлена в первую очередь на информирование граждан Польши, их образование и объединение для выполнения поставленных задач. За период 1976–1981 годов в рамках «Соглашения…» было издано 49 документов аналитического характера, нелегально распространявшихся в Польше. Само «Соглашение…» сыграло большую роль в формировании общественного мнения и в объединении граждан Польши, что привело к реализации большинства поставленных целей к концу 1980-х годов.
Лем принял непосредственное участие в деятельности «Соглашения…» в части подготовки аналитических документов и чтения лекций. В частности, под псевдонимом Хохол (Chochol) он опубликовал два больших документа: «Прогнозы Хохла» и «Парадоксы советизации». «Прогнозы Хохла» (Prognozy Chochola. – PPN, 1978, nr 14; это же: Kultura (Paris), 1978, nr 3) «посвящены будущему Польши, измеряемому годами, то есть близкому будущему. При этом речь идёт о будущем наиболее правдоподобном, а не о будущем наиболее желательном». В работе Лем утверждает, что «политическая игра по-прежнему будет вестись с противником принципиально нечестным, скорым до лжи и к обещаниям, фальшивым в своём зародыше, в жестокости своих поступков ограниченным исключительно актуальной политической конъюнктурой», утверждает, что «живём и будем жить в системе, которая по своей природе НЕ ПОДДАЁТСЯ ИСПРАВЛЕНИЮ, которая ни политических, ни экономических желаний народа не исполнит». В статье Лем рассуждает (прогнозирует) об экономике и культуре, о внешней и внутренней политике. Всё-таки больше места уделяя внутренней политике властей, Лем отмечает, что «в некотором смысле следует ожидать такого “симбиоза” аппарата полицейских репрессий с аппаратом партийного руководства в ПНР, соответствием которого в СССР является “симбиоз” военного командования с коммунистической партией. Различие в партнёре (там армия, здесь полиция) потому, что СССР имеет в виду имперские цели, которых очевидным образом ПНР как государство-сателлит иметь не может, и если главной задачей властей СССР является стремление к военному превосходству над антагонистами из капиталистического мира, то главной задачей властей ПНР будет просто уверенно удерживать за морду собственное общество. (…) Всё сказанное убеждает, что Польша внутренне будет уподобляться СССР». Анализу того, насколько далеко и глубоко Советский Союз уже «проник» в Польшу и какие в связи с этим дальнейшие перспективы, и посвящена статья «Парадоксы советизации» (Paradoksy sowietyzacji. – PPN, 1978, nr 27). В статье Лем рассматривает историю советизации польского общества, характеризуя граждан такого общества: «Жизнь в системе советского типа оказывает на его граждан очень специфическое воздействие, отдельные последствия которого уже можно, к сожалению, наблюдать в ПНР. Средний гражданин становится пассивным, кротким, терпеливым, а вместе с тем ожесточённым, лицемерным, циничным, у которого абсолютно уничтожены всяческие проявления мышления в политических категориях. Пассивным, кротким и терпеливым он становится осознанно из опыта, что противодействие злу, гласная критика, подвергание сомнению распоряжений власти или хотя бы только требование того, что ему номинально положено (например, качественное обслуживание в ресторане, в магазинах, в учреждениях) в лучшем случае ничего не даст, а в худшем повлечёт за собой неприятности, сложно представить какие». Лем отмечает факторы, препятствующие быстрой полной советизации польского общества, а именно: «1) Костёл, 2) неколлективизированное крестьянство, 3) тяжёлое экономическое положение государства, 4) непропорциональность между коррумпированностью власти и её оперативностью, 5) определённые формы диссидентского движения». И в заключение утверждает, что «своеобразная неравномерность советизации Польши создаёт определённый шанс противодействия её собственному прогрессу, который был бы мил Кремлю. Проявления коррупции, деморализации, неверных решений, безыдейности, экономической беспомощности, замена способных людей на по сути цинических злодеев, – это ПНР переняла у большого московского опекуна как бы с готовностью как более правильное и выгодное с точки зрения тамошнего Политбюро. Немного в этом выводе утешения для граждан, утопающих в несчастной отечественной грязи сокрушённых надежд, но в нашем положении мы должны быть удовлетворены малым. Мы могли ведь опуститься на то дно, на котором находится Чехословакия, пользующаяся сегодня большим доверием Кремля, потому что ему очень удалось оглупляющее усмирение. Неспособность наших властей даёт нам сегодня шанс на лучшее далёкое будущее. Такие иногда случаются каверзные парадоксы истории».
О Големе XIV, или Горчица после обеда
ГОЛЕМ [1] не всё говорил так, как считал, из тактических соображений: неловко обращаться к горбатому со стороны его горба. Горбатый, согласно ГОЛЕМу, это наш вид, и это опять является очень поздним следствием эволюционного оппортунизма.
Однако, согласно ГОЛЕМу (у меня есть множество проектов его дальнейших лекций [2]), человек не только влюбился в себя любовью трагической, но полюбил в себе свои Тайны. Эти тайны, переложенные на язык стохастического управления, того, который регулирует эволюционный процесс, – это различные ненужные зигзаги, рецидивы, половинчатые выходы из ловушки, тривиальные поступки, деятельность в соответствии с тем, «что уже созрело» с точки зрения свойственной эволюционному движению инерции. Означает это просто то, что никакого реального превосходства, никакой оптимизации в пределах того, что МОЖЕТ быть оптимизировано, адаптационно выживаемо, эволюция не реализует. Не может этого делать. Слишком эффективный паразит убивает всех хозяев, сам погибая с ними. Слишком эффективный хищник пожирает все жертвы и погибает от голода. Слишком эффективные жертвы вырываются, и хищник опять погибает от голода. Эволюционное движение стало тогда движением к состояниям равновесия (гомеостаза) в биотопах. В общей экологической нише было позволено только такое МИНИМАЛЬНОЕ преимущество данного вида над другими, которое удерживает при жизни возможно большую часть биотопа. Вид не может фактически царствовать в своём биотопе, ибо царствуя, уничтожит и его, и себя.
Первые два миллиарда лет эволюции была стагнация, вызванная тем, как я думаю, что эволюция тогда ещё не обломала самой себе рога. Виды получали слишком много преимущества над остальными – эволюция тогда вела АЗАРТНУЮ игру. Это была разновидность покера: в результате видовая эффективность оказывалась неэффективностью для всей биосферы (всё это происходило ещё на уровне микроорганизмов, или, по крайней мере, организмов беспозвоночных). Потом она научилась умеренности. Эта учёба кристаллизовалась в самом методе наследственности. Это некий бридж, в котором партнёров не уничтожают, противников не приканчивают. Эффективность нарастает у видов понемногу, очень ОСТОРОЖНЫМИ перетасовками генотипных комплектов. Структура генотипов ОЧЕНЬ КОНСЕРВАТИВНА. Неспешность процесса является единственным возможным заменителем предусмотрительного надзора над целостью, так как этого надзора быть не могло. Благодаря этому виды могут погибать, но не может остановиться, как самоуничтоженная, эволюция. ГОЛЕМ об этом говорил более или менее осторожно. Человек – это разум, а разум – это адаптация, которая опять является покером. Рискованная и нестабильная адаптация, позволяющая (мы уже видим это) убить всю биосферу.
Человек уже вышел за правила эволюционной игры, и потому по ГОЛЕМу логически необходимым следующим шагом будет взятие эволюции в свои руки. Угроза актуальными экспериментами (кишечной бактерии и т. д.) не кажется мне слишком большой. Какая-то глобальная болезнь или тому подобное – это был бы несчастный случай, результат неожиданного рикошета этих страшно примитивных манипуляций с бактериальным генотипом. Фактически угроза прячется, естественно, дальше. Потому что возможно получение знания, необходимого для фактического переконструирования генотипов в достаточно большом диапазоне, БЕЗ одновременного получения знания о том, как фактически пе ределанные генотипы, а скорее их фенотипы, или спроектированные организмы, будут себя вести. Так, если действительно можно будет получить физиологические параметры Homo artificialis, но нельзя будет наверняка определить, какую культуру, а, точнее, какое созвездие культур и их взаимодействие этот гомункулус сформирует. Отличная физиология, усовершенствованная в биотехнологических категориях, в наименьшей степени является гарантом какой-либо «счастливости», успешности в культурно-творческом диапазоне. Культура же является жизненной средой – является питанием Homo, как агаровый суп является питанием бактерий. Посредством сконструированного Homo artificialis его культура не определяется, не предсказывается, не распознаётся предел её возможностей. Это, вне всякого сомнения, невозможно. Тем не менее, искушение действовать будет огромно. И в этом всё дело, в этом вся опасность. Может где-то через 120–150–200 лет это будет уже реально. Сегодня это всё ещё только сказки [3].
От составителя VI
Примечания к статье «О Големе XIV…»
1. ГОЛЕМ или Голем XIV – главный герой научно-фантастической повести (или точнее научно-фантастического эссе) «Голем XIV». (ГОЛЕМ = GOLEM – General Operator, Longrange, Ethically Stabilized, Multimodeling – генеральный управитель, дальномыслящий, этически стабилизированный, мультимоделирующий, но некоторые считают, что GOLEM – Government’s Lamentable Expenditure of Money – прискорбная трата денег правительством). Следует отметить, что «Голем XIV» занимает особое место – в определённой степени венчает научное творчество Станислава Лема, представляя основные научные гипотезы писателя-философа в художественном оформлении в виде лекций суперкомпьютера Голема XIV, что значит самого Лема. Лем признавался, что усилия, которые он вложил в написание этой книги, не сравнятся с усилиями по написанию никакой другой. О серьёзном отношении автора к своим гипотезам, высказанным «устами» Голема XIV, свидетельствуют слова Лема о том, что если бы ему представилась возможность задать вопросы некоему Всезнающему существу, то он согласен был бы сократить все свои вопросы до одного-единственного: что имеет смысл, а что является бессмыслицей в речах выдуманного им Колосса искусственного интеллекта Голема XIV.
2. Станислав Лем опубликовал две лекции Голема XIV – «О человеке трояко» (в 1973 году) и «О себе» (в 1981 году). Ещё в качестве лекции Голема XIV могла быть написанная в то же время лекция вымышленного Лемом нобелевского лауреата Альфреда Теста «Новая космогония» (опубликована в 1971 году), о которой говорится выше во включённой в настоящий сборник статье «История одной идеи». Была написана специальная лекция Голема XIV о математике, но, к сожалению, опубликовать её Лем не решился и, скорее всего, уничтожил – в архиве писателя эта лекция не найдена.
На русском языке «Голем XIV» в полном объёме впервые был опубликован в сборнике «Библиотека XXI века» (М.: АСТ, 2002, с. 301–438, серия «Philosophy») и многократно позже переиздавался в разных изданиях.
3. Настоящий текст представляет собой фрагмент черновика письма американскому переводчику Майклу Канделю от 01.03.1977, перевод с рукописи.
Часть 4
«Сумма технологии» двадцать лет спустя
Послесловие к «Диалогам»
Некоторые самые категоричные мои критики утверждают, что литература не имеет для меня самостоятельной ценности, а служит в большей мере для распространения внехудожественного содержимого, которое я растягиваю между сегодняшним невероятным состоянием науки и катастрофическим состоянием мира, или же совсем разрываю это содержимое на части. Думаю, что это верно, и я бы это даже ещё усилил и сказал бы, что я стал философом в то время, когда в королевстве философии уже невозможно строить большие системы, потому что это королевство распалось из-за вторжений науки, так что философ в результате не может быть независимым создателем картины мира. Поэтому он должен или соглашаться на сосуществование с наукой, причём разделённое на бесчисленные дисциплины знание не может более быть понятым одним человеком и ни один человек не может стать универсальным специалистом, хотя наука философия является-таки философией в профессональных отношениях и в отношениях с учениками. Или, напротив, ему остаётся отступление в изоляцию, как уже произошло с феноменологией или языковой философией. Но ни подчинённость, ни отступление не приносят ему славы, какая выпала на долю Канта или Спинозы. Так что когда я искал концепцию и область, в которой мог бы работать и для которой мой интеллект годился бы лучше всего, я обосновался в лавочке, называемой научная фантастика, потому что я буквально воспринял её фальшивое и вводящее в заблуждение название. Научная фантастика означала для меня научную строгость и в то же время ещё и привилегию творческой свободы, которую предоставляет искусство. То есть, несмотря ни на что, всё-таки означала философию, пусть и скрытую переводом в литературу.
По масштабам средиземноморской культуры речь при этом идёт несомненно о литературе, низведённой до инструмента или маски, за которой скрывается что-то, что больше не является литературой, потому что неповторимое содержимое личноcти, игра чувств и воплощение характеров должны быть подчинены обсуждению познания. Это как раз мой случай, и я это не отрицаю. И всё же я готов вести контрнаступление. Неверно, что наша литература превосходно развивается, что двадцатое столетие является достойным продолжением девятнадцатого – эпохи таких сильных писателей, как Бальзак или Достоевский. Это неверно, потому что литература (как и философия) стала специализированной и вследствие этого сузилась так же, как и отдельные области науки. Специализация действует таким образом, что она одновременно углубляет и сужает поле зрения. Говорят, специалист знает, пожалуй, всё ни о чём. Потому что чем больше углубляется познание специалиста, тем сильнее он себя изолирует от специалистов соседних научных областей. Так случилось и с литературой. Она умалчивает о всё растущем числе животрепещущих проблем, из-за которых наш мир может физически или духовно погибнуть; духовно, если оторвётся от корней средиземноморской культуры и забудет её (показательно в этом отношении, что прославленный кульминационный пункт этой культуры – эпоха Просвещения – сегодня уже осыпается обвинениями). Литература хранит молчание об этих опасностях, потому что она с ними не справляется, потому что они не подходят под шаблон рассказа об отдельных судьбах, и поэтому не случайно возник новый (nouveau) роман, который должен рассказать всё ни о чем. Оценка ценностей, которая проявилась вслед за этим актом дезертирства, – также симптом состояния литературы. Там, где она не так радикально отстраняется, «высокая литература» регистрирует сознание, как бы сжатое до размеров муравья по сравнению с миром; напротив, не изменили литературе причитания и сомнения, пишущиеся как свидетельство социального разочарования и обвинения в надежде, что придёт будущее, которое будет склоняться над такими страницами со справедливым гневом и состраданием. А что касается литературы массовой культуры, то она является предметом, которым затыкаются дырки в свободном времени, суррогатом неисполнимых желаний, осуществление которых в соответствии со вкусом читателя происходит или в кровати, или в космосе. (Впрочем, в последнее время соответствующие кровати были перенесены в космос.) Людей в современной литературе хватает; что только в ней не встречается, так это судьба мира, так как движение мира происходит и решается всегда где-то над головами героев, а именно там, куда литература не доходит.
Когда я начал писать 30 лет назад, я не имел об этом ни малейшего понятия. В частности, я не осознавал, что пришёл не для того, чтобы развлекать, но чтобы учить. С любой разумной точки зрения эти слова должны звучать ужасно самоуверенно. Как самонадеянная, полностью безрассудная узурпация. «Я пришёл, чтобы учить» – это звучит как слова из Евангелия. Чему может научить нас литература? Тысячами противоречивых способов нас постоянно поучают тому, что мы должны делать, чтобы защитить мир от катастрофы, даже газеты не говорят уже ни о чём другом, но что может в этом интересовать литературу? В условиях хаотичного хора дипломированных, назначенных и самоназначенных экспертов абсолютно разумно молчать – особенно там, где все эти знатоки так мало могут.
Как я осмелился противоречить этому? Моё единственное оправдание в том, что я учил не зная, что учу.
Возможно, что ношение шутовского колпака с буквами «SF», который я сам на себя надел, не зная, в какое плохое общество он меня приводит, стало мне однажды невыносимым. Я добился популярности как писатель-фантаст, и меня ценили из-за тех вещей, которые интересовали меня в моих книгах меньше всего. Но также возможно, что это было не совсем так, как я это здесь изображаю. Представить себе расположение духа, которое осталось позади на четверть столетия, нелегко. Во всяком случае в 1954–1955 годах я написал «Диалоги», которые поражённый издатель опубликовал тиражом всего лишь в 3000 экземпляров, но даже они едва разошлись. Критический отклик совсем не появился. По всей видимости «Диалоги» являлись общедоступным изображением кибернетики, какой она была 25 лет назад, и, следовательно, должны были бы изжить себя, потому что ничто так быстро не устаревает, как дилетантское популяризаторство научных новинок. Но всё же для научно-популярной работы книга является в высшей степени своеобразной, так как она начинается беседой героев епископа Беркли о «возрождении из атомов» и заканчивается обзором XX столетия как времени социальных экспериментов.
Если было что-то, что не в самой малой степени влияло на мои писательские решения, так это прежде всего реакция публики и критики. Я писал о том, что меня воодушевляло, и пал под тяжестью проблем, как умирают от болезней. Вследствие этого мне стало постепенно понятно, что я не такой, как другие люди, возможно, даже с нечеловеческими чертами, потому что меня не интересуют вещи, какими заняты другие. Зато совсем особенным способом ход моей личной жизни определило то, что в математической форме взрывает звёзды и о чем спорили Эйнштейн и Бор. Моей страстью были не видения других миров, и даже не будущая картина земного мира, а в высшей степени абстрактные теории, такие как теории Дарвина и Эйнштейна. Не различные фантастические книги составляли содержимое моей духовной жизни, а вопросы, которые я высказал в «Диалогах», – вопросы о причинных основаниях жизни, сознания и смерти, о способности интеллекта принимать ту или иную форму, о границах того, что мы можем сделать, о том, преодолимы ли общественные недостатки или в различных общественных образованиях можно только обменять одно несчастье на другое. Я пытался сделать к этим замкам ключ из кибернетики.
Если я соглашаюсь с тем, что эта первая из моих дискурсивных книг наивна, то, будучи разумным человеком, как же я тогда соглашаюсь на её издание на иностранном языке?
Об этом, к сожалению, нельзя рассказать в нескольких словах. Я поднимаю эту тему неохотно, так как я никогда не занимался излишне собственной персоной или собственными книгами, я их не защищал, не интерпретировал и не расхваливал чрезмерно. Один из моих друзей, критик, который по отношению ко мне был сначала скорее злонамеренным, чем благосклонным (но возможно, нет настолько величественной души, которая не склонилась бы перед мировым успехом одного вначале не особенно ценимого автора), говорил, что я четыре раза пытался создать «общую теорию всего». Ибо после «Диалогов» (1957) я опубликовал «Сумму технологии» (1964), после чего «Философию случая» (1968) и, наконец, «Фантастику и футурологию» (1970).
Первое название – это в известной степени философствование о кибернетике, второе – футурология в то время, когда ещё не было футурологии, третье – набросок эмпирической теории литературы, четвёртое – постулативная критика научной фантастики и футуро логии.
В реальности ни «Диалоги» все же не являются стандартным изображением кибернетики, ни «Сумма» не содержит какие-либо прогнозы, которые соответствуют «нормальным» прогнозам футурологов. В «Философии случая» исследуются языковые тексты как эмбриогенетические процессы, как стохастические системы, как игры в смысле теории игр, а в «Фантастике и футурологии» по большей части идёт речь о научной фантастике и футурологии, которых совсем не существует.
Сложность объяснить, о чём говорится в этих книгах и что они имеют общего при видимом различии своих тем, происходит оттого, что я этого сам точно не знал, когда их писал, движимый интуицией, которая скорее управляла мной, чем я ей. Каждую из этих книг я писал во множестве вариантов, отвергаемых мною по очереди согласно критериям, которые я тоже в то время однозначно не знал бы, как определить. Я только знал, что они меня не удовлетворяют. Конечно, у каждой из этих книг была своя тема, которая для меня всё же превратилась в упрямую лошадку, нёсшую меня не туда, куда я хотел, и это было, собственно говоря, ещё более странно, так как в каждой из этих книг я сначала не знал, чем бы я её закончил. Поэтому я себя не хвалю и не порицаю, так как я сам не знаю, верно или неверно я действовал при отсутствии плана, но всё же такой критерий оценки здесь в сущности совсем неприменим, поскольку я писал как раз так, как я это понимал. Я мог бы сделать себе так называемый план содержания, но это не помогало: при первом повороте я вылетал из предписанного поезда, околдованный случайно возникшей новой мыслью. Но всё же я сказал, что между тем я в некоторой степени распознал, что представлялось мне в моих четырёх дискурсивных книгах.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: