С любовью и болью к тебе моя жизнь

Мой муж, мой дом, моя жизнь не любит меня. Он любит её. И, кажется, будет любить всегда, сколько бы лет ни прошло, сколько бы ночей я ни лежала так, замерев, боясь дышать, чтобы не спугнуть эту его тайную, запретную близость с призраком, которого нет рядом, но который всё равно сильнее меня.

Он затихает так же внезапно, как начал, дыхание выравнивается, рука опускается, ложится безвольно на одеяло между нами, и в комнате снова становится тихо, только тикают часы на тумбочке, отсчитывая минуты этой обычной, ничем не примечательной ночи. Обычной для него. Не для меня.

Я лежу и смотрю в темноту рядом с его спящим лицом, различая в слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь занавеску, спокойные, разгладившиеся черты, будто он уже забыл, что произошло секунду назад, будто это была не его тоска, а моя, будто это мне приснилось, а не ему. И я понимаю с тем особым, тихим отчаянием, которое давно перестало быть острым, а стало просто фоном, привычным гулом в груди, что эта ночь не первая такая. Были другие, раньше, месяцы, может, годы назад, я просто не всегда просыпалась вовремя, не всегда слышала, а иногда, наверное, слышала и забывала утром, потому что так проще было жить дальше.

И эта ночь не последняя. Будут ещё, и ещё, и я снова буду лежать вот так, неподвижно, боясь пошевелиться, слушая имя, которое никогда не смогу разобрать до конца, но которое всегда буду узнавать по одному только звучанию его голоса, по этой нежности, не предназначенной мне.

Я закрываю глаза, но сон уже не приходит. Я лежу так до самого рассвета, слушая его ровное дыхание, чувствуя тепло его тела рядом с собой и холод где-то внутри себя, и думаю, что завтра утром он проснётся, поцелует меня в висок, как делает это каждый день, и ни один из нас не скажет ни слова о том, что случилось этой ночью. Потому что мы оба давно научились жить в доме с двумя тишинами, и, кажется, ни один из нас уже не знает, как из него выйти.