Золотой треугольник

Казалось, нападение на пленника развеселило капитана.

– Сотоварищ ничего уже не скажет, – повторил он, – а служители правосудия, которые завтра утром найдут в саду за оградой труп, не поймут, в чем дело. Более того, матушка Корали, и мы тоже никогда не узнаем, почему эти люди хотели вас похитить. И получается, что если из меня плохой тюремный сторож, то полицейский так и вовсе никудышный.

Он продолжал расхаживать из конца в конец комнаты. Отсутствие ноги, а точнее, голени тому вроде бы совсем не препятствовало. Коленный сустав сохранил свою гибкость, так что при каждом шаге наблюдалась всего-навсего определенная дисгармония движений бедер и плеч. Однако высокий рост капитана скрадывал этот недостаток, а непринужденность походки и легкость, с которой он мирился со своим изъяном, делали его почти незаметным.

Решительное и открытое выражение смуглого, опаленного солнцем и закаленного ненастьями лица вполне соответствовало жизнерадостному и насмешливому характеру. Капитану Бельвалю было лет двадцать восемь-тридцать. Своими манерами он немного напоминал тех офицеров Первой Империи[2], на которых жизнь в военных лагерях накладывала совершенно особенный отпечаток, выделявший их и в салонах, и в дамском обществе.

Остановившись, чтобы полюбоваться Корали, чей профиль вырисовывался на фоне отблесков пламени, он вернулся, сел рядом и ласково обратился к ней:

– Я ничего о вас не знаю. В госпитале сестры милосердия и доктора зовут вас мадам Корали. Ваши раненые называют вас матушкой. Как ваше настоящее имя, ваша девичья фамилия? Вы замужем или вдовствуете? Где вы живете? Никто не знает. Каждый день вы приходите в один и тот же час и уходите по одной и той же улице. Иногда вас провожает или встречает старый слуга с длинными седыми волосами и кустистой бородой, закутанный в шарф и в очках с желтыми стеклами. Иногда он ждет вас в крытом дворике, всякий раз восседая на одном и том же стуле. К нему неоднократно обращались с вопросами, но он никому не отвечает.

Следовательно, я ничего о вас не знаю, кроме того, что вы удивительно добры и милосердны, а еще – ведь мне позволено так говорить? – необыкновенно красивы. И может быть, именно поэтому, матушка Корали, жизнь ваша кажется мне таинственной и исполненной печали, да-да, печали! Похоже, вас не покидают горе и тревога. Вы выглядите такой одинокой! Вот я и подумал… я уже давно об этом думаю и только ждал случая, чтобы сказать вам… я подумал, что вам непременно нужен друг… брат… на которого можно положиться и который сумеет вас защитить. Или я ошибся, матушка Корали?

По мере того как он говорил, лицо молодой женщины принимало все более отчужденное выражение, словно она хотела увеличить разделявшее их расстояние, словно не желала, чтобы он проник в ее секреты.

– Да, вы ошиблись. В моей жизни все просто, и меня не нужно защищать.

– Не нужно защищать?! – с нарастающим волнением воскликнул он. – А откуда тогда взялись мужчины, пытавшиеся вас похитить? Что за заговор против вас они замышляли? Заговор, разоблачения которого они так боятся, что пошли даже на убийство сообщника, которого нам удалось поймать? Что все это, если не заговор? Разве я ошибаюсь, утверждая, что вам грозит опасность? Что у вас есть враги, готовые на любую низость? Что вас надо защищать от их козней? Ведь если вы не примете моей помощи… тогда… тогда…

Она продолжала хранить молчание, а выражение ее лица становилось все более отстраненным, почти враждебным.

Ударив кулаком по мраморной каминной полке, офицер склонился к молодой женщине.

– Короче говоря, – произнес он, добавив своему голосу решительности, – если вы не примете мою помощь, мне придется навязать ее вам.

Она покачала головой.

– Да, именно навязать, – упрямо повторил он. – Это мой долг и мое право.

– Нет, – вполголоса ответила она.

– Мое неоспоримое право, – продолжил капитан Бельваль, – основанное на причине, что превосходит все остальные и даже меня избавляет от необходимости советоваться с вами, матушка Корали.

– И что это за причина? – спросила молодая женщина, взглянув на него.

– Дело в том, что я люблю вас.

Он произнес эти слова четко, не так, как произносит робкий влюбленный, а как человек, гордящийся своим чувством и с радостью о нем заявляющий.

Покраснев, она опустила глаза, а он ликующе воскликнул:

– Разве я не вправе говорить это? Никаких пламенных речей, никаких вздохов, никаких воздетых рук или молитвенно сложенных ладоней. Нет, всего три коротких слова, которые обращаю я к вам, не опускаясь на колени. И мне легко произнести их, потому что вы знаете об этом. Да, матушка Корали, можете сколько угодно принимать суровый вид, но вы прекрасно знаете, что я люблю вас, и знаете это так же давно, как знаю я. Мы вместе следили за зарождением этого чувства, когда ваши маленькие обожаемые ручки касались моей окровавленной головы. Другие руки лишь мучили меня, а ваши несли ласку, и ваш взгляд был полон нежности и сострадания. А каким облегчением для меня было видеть ваши слезы, вызванные моими страданиями! Ну скажите, разве можно не влюбиться в вас?! Вот и ваши семеро раненых, которые только что ушли отсюда, влюблены в вас, матушка Корали. И Муабон обожает вас. Но они простые солдаты. Они молчат. А я капитан. И я заявляю о своей любви без смущения, с высоко поднятой головой, и вы не должны сомневаться во мне.

Приложив ладони к пылающим щекам, молодая женщина еще ниже склонила голову, но не промолвила ни слова. А он между тем продолжал звонким голосом:

– Вы понимаете, что я имею в виду, говоря, что я без смущения и с высоко поднятой головой заявляю о своем чувстве? Понимаете, ведь правда? Если бы я сделался таким, как сейчас, сделался калекой, еще до войны, то я не был бы столь в себе уверен и, признаваясь вам в любви, непременно испрашивал бы еще и прощения за свою дерзость. Но нынче… Ах, поверьте, матушка Кароли, здесь, перед вами, перед женщиной, которую я страстно люблю, я забываю о своем увечье. И ни на миг не думаю о том, что могу показаться вам смешным или самонадеянным.

Он остановился, чтобы перевести дух, а потом заговорил снова:

– Надо, чтобы все знали, что инвалиды этой войны не считают себя ни париями, ни неудачниками, ни обиженными, – нет, они чувствуют себя совершенно нормальными людьми. Не хватает ноги? И что? Разве от этого у них пропали ум или сердце? Разве потому, что война забрала у меня ногу… или руку, да даже две ноги или две руки… я не имею права любить, опасаясь получить отказ либо жалость вместо любви? Жалость? Но мы не хотим, чтобы нас жалели, не хотим, чтобы нас любили через силу, чтобы считали себя милосердными только потому, что не желают нас обидеть. От женщины, равно как и от общества, от каждого прохожего, встреченного нами, от всего мира, частью которого мы являемся, мы требуем полного равенства с теми, кого счастливая звезда или трусость избавили от получения увечий.

Капитан снова ударил кулаком по каминной полке.

– Да, полного равенства! Хромые, безрукие, кривые, слепые, искалеченные, изуродованные – все мы заявляем, что и физически, и морально мы такие же, как остальные, а может, даже и лучше их. Неужели тот, кто первым устремился в атаку и в результате лишился ноги, должен оказаться выкинутым из жизни теми, кто грелся в теплых кабинетах? Ну уж нет! Нам нужно такое же место, как и остальным. И поверьте, мы сумеем получить свое и сумеем его удержать. Нет такого счастья, на какое мы не имеем права, и нет такого дела, с которым бы мы не справились после упорных упражнений и тренировок. Правая рука Муабона стоит всех пар рук всего мира, а левая нога капитана Бельваля способна, если потребуется, пройти за час целых два лье.

Он рассмеялся:

– Правая рука и левая нога… левая нога и правая рука… Какая разница, что у нас осталось, если мы можем этим пользоваться? В чем мы сделались ущербны? Если говорить о получении какой-либо должности или о продолжении рода, то разве мы не такие, какими были прежде? Возможно, мы стали даже лучше. Я совершенно уверен, что дети, которых мы подарим родине, будут прекрасно сложены, у них будут и руки, и ноги, и все остальное… а еще мы наградим наших славных наследников пылкими сердцами. Мы не согласны с тем, что наши деревяшки мешают нам идти вперед, что в этой жизни мы не устоим на наших костылях так же твердо, как стоят на ногах из плоти и костей. Мы не считаем, что посвятить себя нам означает принести себя в жертву и что надо кричать о героизме девушки, которая, мол, оказала честь слепому солдату, когда вышла за него замуж!

Повторяю, мы не какие-то отщепенцы! Мы не ощущаем себя обделенными, и в этом, повторюсь, заключается истина, перед которой мир должен склоняться еще на протяжении двух или трех поколений. Вы же понимаете, что в такой стране, как Франция, где инвалидов будут сотни тысяч, понятие о человеческой полноценности изменится и в конечном счете грядущие поколения станут воспринимать людей с двумя руками и одной рукой точно так же, как брюнетов и блондинов, бородачей и безбородых? И в этом не будет ничего поразительного. Каждый станет жить той жизнью, которая ему по нраву, не страдая оттого, что он лишен конечности. А так как вся моя жизнь – это вы, матушка Корали, и мое счастье зависит только от вас, я не мог дольше ждать, чтобы произнести свою маленькую речь. Уф! Это все. Я мог бы еще много чего сказать, но не стоит, пожалуй, говорить все в один день…

Тем не менее поведение молодой женщины его смущало, и он умолк.

Все то время, что он говорил о своей любви, женщина сидела не шелохнувшись. Ладони ее, скользнув по щекам, переместились на лоб, заслонив глаза. Легкая дрожь сотрясала ее плечи. Капитан наклонился и с бесконечной нежностью отстранил ее хрупкие пальцы, открыв очаровательное лицо.

– Почему ты плачешь, матушка Корали?

Обращение на «ты» нисколько не смутило ее. Между мужчиной и женщиной, исцелявшей его раны, устанавливаются совершенно особые отношения, тем более что капитан Бельваль всегда был склонен к непринужденной, хотя и почтительной, манере общения, в которой не было ничего оскорбительного.

– Неужели это я – причина ваших слез? – спросил он.

– Нет, – тихо ответила она, – это ваша живость и желание не покоряться судьбе, а гордо встать перед над нею во весь рост. Самый неприметный из вас без труда преодолевает свою натуру, и я не знаю ничего более прекрасного, более волнующего, чем такая решимость!

Он сел рядом с ней:

– Так вы на меня не сердитесь за то, что… что я сказал?

– Сердиться на вас? – отвечала она, нарочно делая вид, будто не понимает истинного смысла вопроса. – Да все женщины согласятся с вами! Если нежности придется делать выбор между теми, кто вернется с войны, я уверена, что из всех она выберет самых пострадавших.

Он покачал головой:

– Но я прошу об ином, нежели нежность, и настаиваю на более точном ответе на некоторые свои слова. Должен ли я вам их напомнить?

– Нет.

– Тогда ответ…

– Ответ, друг мой, заключается в том, что вы больше никогда не скажете мне эти слова.

– Так вы мне запрещаете? – церемонно спросил он.

– Да, запрещаю!

– Что ж, в таком случае я клянусь молчать… до следующей нашей встречи…

– Мы с вами больше не встретимся, – прошептала она.

Подобное заявление очень развеселило капитана Бельваля.

– О! Однако! И отчего же так, матушка Корали?

– Потому что я этого не хочу.

– Но в чем причина вашего нежелания?

– Причина?..

Она посмотрела на него и проговорила медленно:

– Я замужем.

Ее слова, похоже, не обескуражили капитана, и он самым что ни на есть спокойным тоном произнес:

– Значит, выйдете замуж второй раз. Без сомнения, ваш муж старик и вы его не любите. Поэтому он прекрасно поймет, что если вы любимы…

– Не шутите, друг мой…

И она встала, собираясь уходить, но капитан стремительно схватил ее за руку.

– Вы правы, матушка Корали, и я прошу прощения за то, что столь легкомысленным тоном говорил о совершенно серьезных вещах. Речь идет о моей жизни… и о вашей. Я глубоко убежден, что они устремлены навстречу друг другу и что ваша воля не сможет этому воспрепятствовать, и потому ваш ответ не имеет смысла. Я ничего у вас не прошу. Я просто жду решения судьбы. А она соединит нас.

– Нет, – ответила она.

– Да, – убежденно произнес он, – так и будет.

– Нет, не будет. Так быть не должно. И вы сейчас же дадите обещание не пытаться ни увидеть меня, ни узнать мое имя. Я могла бы довериться вашей дружбе, но признание, сделанное вами, отдаляет нас друг от друга. Я никого не хочу впускать в свою жизнь… никого.

Взволнованная собственными словами, она попробовала высвободить руку из сжимавшей ее руки капитана.

– Но это неправильно! – воскликнул Патрис Бельваль. – Прошу вас, одумайтесь!..

Она оттолкнула его. И тут произошел совершенно ничтожный, однако судьбоносный случай. От резкого движения молодой женщины с каминной полки на пол упала ее сумочка. Плохо застегнутая, она раскрылась, и оттуда на ковер выпало несколько вещиц, которые женщина тотчас принялась подбирать. Патрис Бельваль сразу пришел ей на помощь.

– Держите, – произнес он, – вот еще какая-то штучка.

Это была шкатулочка, маленькая, сплетенная из соломы шкатулочка, и из нее после удара о пол выпали четки – низка бусин.

Оба стояли молча. Капитан рассматривал четки.

– Странное совпадение, – наконец тихо проговорил он. – Аметистовые капли… старинная оправа с золотой филигранью… Удивительно встретить ту же самую работу и тот же камень…

Вдруг он так сильно вздрогнул, что молодая женщина спросила:

– Что с вами?

Он держал половинку бусины, большей, чем остальные, и соединявшей кольцо декад с короткой цепочкой молитв. Бусина была расколота посредине, почти вровень с золотой оправой, напоминавшей когти.

– Совпадение, – произнес он, – но столь непостижимое, что я даже не осмеливаюсь… Впрочем, я мог бы это проверить прямо сейчас… Но сначала скажите: кто вам дал эти четки?

– Никто мне их не давал, – ответила она. – Они были у меня всегда.

– Однако до вас же они кому-нибудь принадлежали?

– Конечно, это четки моей матери.

– Значит, они перешли к вам от матери?

– Да, верно, как, впрочем, и все прочие драгоценности, которые после нее остались.

– Так вы лишились матери?

– Да. Она умерла, когда мне было четыре года. У меня сохранились о ней лишь смутные воспоминания. Но почему вы меня об этом спрашиваете, причем в связи с четками?

– Мой вопрос, – проговорил он, – касается вот этой большой аметистовой бусины, расколовшейся пополам…

Расстегнув свою венгерку, он достал из жилетного кармана часы, к которым посредством тонкого кожаного шнурка с серебряными вставками были прикреплены несколько брелоков.

Один из этих брелоков представлял собой половинку аметистового шарика, также оправленного в филигранные зажимы в форме когтей. По величине обе половинки казались одинаковыми. Аметисты были одного цвета и вставлены в одинаковые оправы.

Молодые люди тревожно переглянулись.

– Это просто случайность, всего лишь случайность, – запинаясь, проговорила молодая женщина.

– Разумеется, – ответил он, – но предположим, что обе половинки прекрасно подходят друг к другу…

– Это невозможно, – испуганно произнесла она, словно ее страшила сама мысль о том, что такую догадку очень просто проверить и немедленно получить бесспорное доказательство.

И офицер решил это сделать. Его правая рука, державшая четки, и левая, сжимавшая брелок, сблизились. Соединяя половинки, руки слегка дрожали… но наконец замерли. Встреча состоялась.

Неровности скола в точности совпадали. Рельефы нашли свое продолжение. Две половинки аметиста были двумя половинками одной и той же бусины, и теперь они образовали единый шарик.

Воцарилось долгое молчание, исполненное тревоги и таинственности. Тихим голосом капитан Бельваль произнес:

– Я тоже толком не знаю, откуда взялся этот брелок. Я помню его с самого детства, он всегда лежал в картонной коробке, где хранились разные недорогие безделушки: ключи от часов, старые кольца, стершиеся печатки; среди них года два или три назад я и выбрал эти брелоки. Откуда туда попала эта половинка? Не знаю. Зато знаю…

Он разъял шарик на части и, внимательно осмотрев каждую, заключил:

– Да, знаю без сомнения. Когда-то четки упали и самый крупный шарик раскололся; обе половинки подобрали, и одна снова заняла место в четках, а другая, вместе с оправой, оказалась в этом брелоке. Итак, мы с вами являемся обладателями двух половинок единой вещицы, которая лет двадцать назад принадлежала кому-то одному.

Приблизившись к молодой женщине, он по-прежнему негромко, но уже совершенно серьезно сказал:

– Только что вы усомнились в моих словах, когда я говорил, что верю в судьбу и убежден, что события сами приведут нас друг к другу. Неужели вы все еще это отрицаете? Ведь речь идет либо о случайности, но такой поразительной, что мы не вправе в нее поверить, либо о реальном факте, который свидетельствует о том, что в прошлом две наши жизни каким-то таинственным образом уже пересекались, а в будущем они сойдутся, чтобы уже никогда не расставаться. Вот почему, не дожидаясь этого будущего, возможно довольно далекого, я предлагаю вам сегодня, когда вам грозит опасность, свою поддержку и свою дружбу. Заметьте, я говорю не о любви, а лишь о дружбе. Вы ее принимаете?

Женщина была настолько озадачена и встревожена таинственным совпадением двух половинок аметиста, что, казалось, не слышала слов капитана.

– Так вы принимаете мою дружбу? – повторил он.

– Нет, – помолчав, ответила она.

– Вам мало того, что сама судьба являет вам свою волю? – добродушно спросил он.

– Мы не должны больше видеться, – прозвучало в ответ.

– Так и быть. Я полагаюсь на обстоятельства. Они не заставят себя долго ждать. А пока клянусь вам ничего не предпринимать, чтобы снова вас увидеть.

– И вы не будете пробовать узнать мое имя?

– Не буду. Клянусь вам.

Она протянула ему руку:

– Прощайте!

– До свидания, – ответил он.

Уже на пороге молодая женщина обернулась, похоже, засомневавшись. Бельваль все так же стоял у камина.

– Прощайте, – повторила она.

И он снова ответил:

– До свидания, матушка Корали.

В эту минуту между ними все было сказано. Он больше не пытался удержать ее.

Она ушла.

Только когда входная дверь захлопнулась, капитан Бельваль подошел к окну. Он увидел, как молодая женщина попала в тень деревьев, отчего силуэт ее сделался едва заметным. Сердце его сжалось.

Встретится ли он с ней еще когда-нибудь?

– Да, я встречусь с ней! – воскликнул он. – Может быть, даже завтра. Разве боги не покровительствуют мне?

И, взяв свою трость, пошел к двери.

…Поужинав в соседнем ресторанчике, капитан Бельваль отправился в Нейи. Госпитальный дом для выздоравливающих – симпатичная вилла, расположенная в начале бульвара Майо, – окнами выходил в Булонский лес. Порядки в доме были достаточно свободные, так что капитан мог возвращаться вечером в любое время; местные обитатели легко получали разрешение смотрительницы.

– Муабон здесь? – спросил у нее капитан.

– Да, господин капитан, играет в карты со своей поклонницей.

– Он имеет право любить и быть любимым, – ответил он. – Нет ли для меня писем?

– Нет, господин капитан, только какой-то пакет.

– От кого?

– Его доставил посыльный, сказав лишь: «Для капитана Бельваля». Я отнесла его к вам в комнату.

Офицер поднялся на последний этаж, зашел в комнату, которую он выбрал себе сам, и сразу заметил на столе перевязанный бечевкой пакет.

Внутри оказалась коробка, где лежал ключ, большой и весь покрытый ржавчиной; судя по форме ключа, изготовили его очень и очень давно.

Что, черт возьми, это значило? На пакете не указали адреса, на него не наклеили почтовую марку. Предположив, что произошла какая-то ошибка, которая разъяснится сама собой, Патрис положил ключ в карман.

– Довольно загадок на сегодня, – произнес он, – пора спать.

Но когда капитан подошел к окну задвинуть шторы, то увидел, как вдалеке, над верхушками Булонского леса, забил фонтан искр и сверкающим дождем пролился в густой мрак ночи.

Он тотчас вспомнил разговор, подслушанный им в ресторане: те, кто намеревался похитить матушку Корали, упоминали водопад искр.

Глава третья

Ржавый ключ

В возрасте восьми лет Патриса Бельваля, жившего с отцом в Париже, отправили во французскую школу в Лондоне, откуда он вышел только спустя десять лет.

Первое время он каждую неделю получал известия об отце. Но однажды директор школы сообщил мальчику, что он осиротел и что расходы на его образование оплачены, а по достижении совершеннолетия он через английского поверенного получит сумму примерно в двести тысяч франков, составляющую отцовское наследство.

Двести тысяч франков никак не могли удовлетворить юнца, чьи вкусы оказались весьма дорогостоящими: отправленный в Алжир проходить военную службу, он, еще не получив денег, наделал долгов на двадцать тысяч франков.

Начав было проматывать наследство, он вовремя остановился и занялся поисками работы. Не имея специального образования, но обладая изобретательным умом и энергией, он приспосабливался к любому делу, где требовались инициатива и решительность; полный идей, наделенный волей и умением исполнять желаемое, он внушал доверие, находил капиталы и заключал сделки.

Проекты, связанные с электричеством, покупки источников и водопадов, организация автомобильной службы в колониях, пароходные линии, разработка месторождений… за несколько лет он вдохнул жизнь в дюжину начинаний, и ему все удавалось.

Война стала для него захватывающим приключением. Он устремился на нее очертя голову. Сержант колониальных войск, в сражении на Марне[3] он заработал нашивки лейтенанта. 15 сентября его ранили в голень; в тот же день была произведена ампутация. Через два месяца, в результате сплетения бог знает каких интриг, он, калека, сел как наблюдатель в самолет одного из лучших наших пилотов. 10 января вражеская шрапнель положила конец подвигам обоих героев. На этот раз капитана Бельваля, тяжело раненного в голову, доставили в госпиталь на Елисейских Полях. Примерно тогда же та, которую ему приходилось называть матушкой Корали, поступила в этот госпиталь сестрой милосердия.

Трепанация черепа, которую пришлось ему сделать, оказалась успешной, но потом начались осложнения. Однако, хотя его и мучили боли, Патрис никогда не жаловался, а, напротив, своим бодрым расположением духа поддерживал товарищей по несчастью, и все они питали к нему искреннюю привязанность. Он смешил их. Утешал и поднимал настроение своим остроумием и умением всегда находить что-то хорошее в самых скверных ситуациях. Никто из них никогда не забудет, какой прием он оказал фабриканту, явившемуся предложить ему механический протез нижней части голени.

– О! Механический протез! И что мне с ним делать, месье? Обманывать людей, скрывать от них, что у меня ампутирована нога? Следовательно, вы считаете ампутацию аномалией, считаете, что я, французский офицер, должен этого стыдиться?

– Нет, что вы, капитан. Однако…

– И сколько стоит ваша механика?

– Пятьсот франков.

– Пятьсот франков! И вы полагаете, что я могу выложить пятьсот франков за механический протез в то время, когда сто тысяч несчастных с такими же ампутированными конечностями, как у меня, вынуждены выставлять напоказ свои деревянные подпорки?

Те, кто присутствовал при этом разговоре, насмешливо улыбались. Даже матушка Корали с улыбкой слушала их диалог. А Патрис Бельваль был готов на все ради улыбки матушки Корали!

Как он уже сказал ей, он влюбился в нее еще в самые первые дни своего пребывания в госпитале, влюбился в ее трогательную красоту и природную грацию, в ее ласковый взгляд и чувствительную душу, в то, как она склонялась над ранеными, убежденными, что прикосновения ее рук несут исцеление. Ее голос возвращал его к жизни. Она очаровывала его своим взглядом и ароматом духов. Но чем больше он подпадал под власть этой любви, тем больше чувствовал огромную потребность посвятить себя любимой, отдать все силы на служение этому хрупкому и утонченному созданию, которому, как он был уверен, отовсюду грозили опасности.

И вот события оправдали его предчувствия: опасности стали обретать очертания, и ему выпало счастье вырвать молодую женщину из лап ее врагов. Исход первого сражения порадовал его, но он точно знал, что эта битва – не последняя. Нападения возобновятся. И разве он не вправе спросить себя, нет ли тесной связи между заговором против молодой женщины и загадочным сигналом в виде выпавшего дождя искр? Разве эти два события, обсуждаемые двумя таинственными собеседниками, не являлись частью одного и того же коварного плана?.. А искры тем временем продолжали сыпаться.