Эфир

Старушка. Лет восемьдесят, на вид божий одуванчик. Комната в коммуналке, старая мебель, на стене иконы. Она сидит на табуретке, сложив руки на коленях, и улыбается.

– Здравствуйте, люди добрые, – говорит она тихо, певучим деревенским говором. – Меня зовут баба Шура, мне восемьдесят три года. Сегодня я помру, так мне сказали. Ну и ладно, пора уж, загостилась на этом свете.

Она крестится на иконы.

– Я вам сказать хочу вот что: вы не бойтесь смерти-то. Она не страшная. Я вон в войну ребёнком была, смерть каждый день рядом ходила, сколько я её нагляделась, вам и не снилось.

И ничего, выжила я тогда, несмотря на голод и холод. А теперь вот пришла моя очередь. И я смерть встречаю, как гостью долгожданную: самовар вот поставила, пирожков напекла. Может, она со мной за стол сядет, попьёт чайку, поговорит по душам.

Она смеётся, беззубым ртом, но так заразительно, что я невольно улыбаюсь.

– Вы, главное, не держитесь за жизнь руками и ногами, сумейте уйти с достоинством когда придёт ваш час. Я вот детей вырастила, внуков понянчила, правнуков видела. Всё, мое дело сделано. Теперь можно и отдохнуть.

Она замолкает, смотрит куда-то в угол комнаты.

– Ой, – говорит она вдруг. – А вон и мама моя пришла. И батя. Стоят, улыбаются. Зовут меня к себе. Ну, я пошла, люди добрые. Живите с миром.

Она встает, поправляет платок, делает шаг к углу комнаты и… падает. Тихо, без крика – просто оседает на пол.

Камера продолжает снимать пустую комнату, на столе дымится чай, в духовке, наверное, подгорают пирожки.

Эфир обрывается автоматически – биометрические датчики зафиксировали остановку сердца.

Я снимаю наушники. В ушах тишина. А перед глазами – баба Шура, которая ушла к маме и папе, попрощавшись с человечеством за чашкой чая.

Два эфира подряд. Два разных человека. Один орёт и не хочет умирать, отчаянно цепляется за жизнь, вторая улыбается и идёт смерти навстречу. И алгоритм дал им обоим один и тот же срок.

Я смотрю на часы. Полдень. Впереди еще полсмены. И целая жизнь, которую мне почему-то подарили.

Я беру телефон и пишу маме: «Мамуль, я люблю тебя. Очень. Мы сегодня увидимся?»

Ответ приходит через секунду: «Конечно, доченька! Я и пирог испекла – твой любимый, с вишней. Приходи после работы».

Я улыбаюсь. И снова надеваю наушники.

В конце концов, это моя работа. Слушать чужие последние слова. И, может быть, учиться у них жить.

Глава 2. Девочка с синими волосами

Глава 2. Девочка с синими волосами

К вечеру голова гудела так, будто внутри поселился рой пчел, непрерывно жужжащих и мотающихся из стороны в сторону. Шесть невероятно долгих эфиров, закончившихся смертью.

Шесть жизней, уместившихся в шесть часов.

Домой я шла пешком: мне не хотелось в вечную давку, запах немытых тел и грязных носков. Сейчас мне особенно важно было понять, почувствовать каждой клеточкой тела, что я – жива, что этот огромный прекрасный мир по-прежнему рад мне. Мне хотелось воздуха, тишины, звёзд над головой.

Город готовился к ночи: неспешно, один за одним, зажигались фонари, витрины магазинов переливались огнями, люди спешили по своим делам. Обычный вечер. Только для меня он был необычным – вторым вечером после конца света, который начался для меня в тот миг, когда я прочитала на экране «Приготовьтесь, ваш последний эфир сегодня в 22:00».

У подъезда кто-то сидел на скамейке. Я сначала не обратила внимания, мало ли – соседи вышли покурить, влюблённые целуются или подростки по баночке запретного (и оттого ещё более вкусного) пива решили выпить.

Но, когда подошла ближе, меня будто током ударило: на лавочке видела девушка лет восемнадцати, с синими волосами. Она подняла голову и я тут же узнала её: да, это та самая мстительница из вчерашнего эфира. Которая ненавидела бывшего и рассказала всё про его гитару, своё новое платье и его лучшего друга, с которым она отлично развлекалась целых полгода. Обычная история молодой злой девчонки.

Я замерла.

– Вы Лина? – спросила она хрипло.

– Да, – ответила я, чувствуя, как внутри все сжимается. – А ты…

– Алина. – Она усмехнулась. – Почти тёзка, я в эфире вчера была. За семь часов до тебя.

Я кивнула.

– Ты как? – спросила я, не зная, что еще сказать. – Зачем ты здесь?

Она посмотрела на меня странным взглядом. в котором смешались вызов и отчаяние.

– А ты как думаешь? Я жива, – сказала она. – Как и ты. Мне тоже пришло уведомление, я попрощалась со всеми, наговорила всякого… а утром проснулась. И не знаю, что делать дальше, как жить.

– Как нашла меня?

– Легко. Твой эфир вчера все смотрели, ты теперь знаменитость. Я пробила по соцсетям, где ты работаешь, и села ждать у подъезда. Долго ждала, кстати.

Я молчала. Передо мной стояло моё собственное отражение – только моложе, злее и с синими волосами.

– Пойдём, – сказала я. – Чай попьём. Или что покрепче.

Она кивнула и встала.

Моя квартира маленькая, однушка в хрущевке, её явно не впечатлила. Алина огляделась, хмыкнула, но ничего не сказала. Села на диван, закинула ногу на ногу. Я пошла на кухню ставить чайник.

– Слушай, – крикнула я из кухни. – А чего ты ко мне пришла? У тебя друзья есть? Родители?

– Друзья, – усмехнулась она. – Эти лохи вчера весь день звонили, рыдали, прощались. А сегодня… сегодня они пишут: «О, ты жива? Круто! А пойдём сегодня в клуб?» Как будто ничего не было. Как будто я не говорила им вчера, что люблю их, сволочей.

Она замолчала. Я принесла две кружки, поставила на стол.

– А родители?

– Мать звонила утром. Сказала: «Я же говорила, что синие волосы до добра не доведут, это Бог тебя наказал». Представляешь? Я неё вчера в эфире полчаса прощения просила за то, что грубила, а она мне про волосы.

Я вздохнула. Знакомая история. Только у меня мама нормальная, а у этой…

– А отец?

– А отца у меня нет. Был, да сплыл. – Она отхлебнула чай, поморщилась. – Слушай, а покрепче есть? Не, чай хороший и даже вкусный, но мне бы…

Я достала из шкафа початую бутылку коньяка, налила ей полстакана. Себе капнула чуть-чуть, для компании.

– Спасибо, – сказала она и залпом выпила. Поморщилась, закусила шоколадкой, которую я поставила на стол. – Ты извини, что я врываюсь. Просто… я не знаю, к кому идти. А ты в эфире говорила такие вещи… про свободу, про то, что не надо бояться. Я подумала – может, ты поймёшь.

– Понимаю, – кивнула я. – Сама в той же лодке.

Мы сидели и молчали. За окном стемнело, фонари светили желтым, в соседней квартире играла музыка – кто-то слушал старый русский рок:

Но мы верили в то, что за нами – последний раунд…»«И наш бледный, нездоровый вид кому-то мешал заснуть Нам взламывали двери и – с погонами в наш андеграунд, И у кого-то оказался уж слишком коротким его творческий путь

– Такие дела, брат – вдруг прервала тишину Алина. – Знаешь, что самое хреновое? Я ведь в эфире не то говорила, что думаю, не то, что хотела на самом деле сказать. Врала, получается – в свою последнюю минуту, стоя на краю черты, где свет сливается с тьмой.

– А что хотела?

– Я про бывшего этого… про лучшего друга… Это всё правда, да. Я действительно спала с его лучшим другом – думала, он приревнует и вернётся ко мне, поняв, кого потерял. А он не понимал и на коленях не приполз, вот я и решила позлить его напоследок. Только вот самое главное я не сказала.

Я молча ждала.

– Я его люблю, – выдохнула она. – Бывшего этого. Диму. До сих пор люблю, хоть и прошло полгода. А он меня бросил, потому что я… потому что я дура была. Ревновала, скандалила, лезла не в свое дело, нотации по любому поводу ему читала. На рыбалку с друзьями не отпускала, думала он к девкам едет. Он устал и ушёл. А я назло ему с его другом… дура, да? – Она посмотрела на меня, в глазах блестели слезы. – Я думала, если сделаю больно ему, мне легче станет. А стало только хуже. И вчера, когда пришло уведомление, я хотела ему позвонить. Сказать, что дура, что прости, что… А не позвонила. Гордость, блин. Взяла и наговорила в эфире про то, какой он козел. А сама…

Она замолчала, уткнулась в кружку.

Я смотрела на нее и думала: вот она, правда. Не та, что в эфире, а та, что внутри.

Мы все врём в последний час. Играем роли, надеваем маски.

Даже когда кажется, что мы честны до дна, мы все равно что-то прячем. Самое главное.

– А ты? – спросила она, поднимая глаза. – Ты вчера всё сказала, что хотела?

Я задумалась. Вспомнила свой эфир, свои слова. Про учителя физики, про маму с папой, про свободу.

– Не знаю, – честно ответила я. – Тогда мне казалось, что да. А сейчас… сейчас я тоже не уверена.

– Так в чём дело? – Алина вдруг подалась вперед. – Мы же живые! Мы получили второй шанс! Почему мы сидим и ноем, вместо того чтобы… ну, чтобы делать?

– Что делать?

– Идти и говорить! Прямо сейчас! Кому надо!

Она вскочила, заходила по комнате. Синие волосы развевались, как знамя.

– Я пойду к нему. Прямо сейчас. Скажу всё. А он пусть посылает, пусть смеется, пусть дверью хлопает – мне плевать! Я не хочу быть, как та бабка, которая в старости пожалеет, что не сказала!

– Какая бабка? – не поняла я.

– Да вон, у тебя в подъезде! Сидит на лавочке каждый день, семечки лузгает, на всех собачится. Я сегодня подошла к твоему подъёзду, села рядом с ней, а она вдруг и говорит: «А у меня муж был, хороший, я его пилила всю жизнь, а он взял и умер. И теперь сижу одна, семечки грызу и думаю – зачем я его пилила? Глупая была». Понимаешь? Она всю жизнь не то говорила! А теперь поздно!

Алина схватила рюкзак.

– Ты со мной?

– Куда?

– Ко мне! Я позвоню ему, он в соседнем дворе живет. Посидишь рядом, за руку подержишь. А то я струшу одна.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то давно забытое. Азарт. Молодость. Желание жить.

– Пошли, – сказала я и встала.

Ночь встретила нас холодом. Мы шли по дворам, Алина нервно теребила телефон.

– Ты ему написала?

– Написала. Сказала – выйди, надо поговорить. Молчит, гад. Но я знаю, он дома, у него свет горит.

Мы подошли к девятиэтажке. На третьем этаже горело окно.

– Вон его квартира, – кивнула Алина. – Сейчас…

Она набрала номер. Я стояла рядом и смотрела на окно. Трубку взяли.

– Дима, привет, – сказала Алина дрогнувшим голосом. – Это я. Не бросай трубку, пожалуйста. Я внизу, под окнами. Можно я поднимусь? Мне надо сказать тебе одну вещь. Всего одну. И я уйду.

Пауза. Она слушала, закусив губу.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Я поднимусь.

Она сунула телефон в карман и посмотрела на меня.

– Идем?

– Идем.

Подъезд вонял кошками и сыростью. Лифт не работал. Мы попёрлись пешком на третий этаж. Алина стучала каблуками по ступенькам, и этот стук отдавался у меня в висках.

Дверь открылась сразу. На пороге стоял парень, высокий, худой, в растянутой футболке. Лицо усталое, глаза красные – то ли плакал, то ли не спал.

– Заходи, – сказал он глухо.

Алина шагнула внутрь, я за ней.

Квартира обычная, холостяцкая. Диван, телевизор, на стене гитара – та самая, которую она продала. Дима проследил за её взглядом и усмехнулся.

– Новую купил, – сказал он. – Старую ты в комиссионку сдала, я знаю. Деньги были нужны?

– Не нужны, – прошептала Алина. – Назло тебе.

– Я понял.

Они стояли друг напротив друга, как два боксера перед боем. Я чувствовала себя лишней, но уйти не могла – Алина вцепилась в мою руку мертвой хваткой.

– Дима, – начала она. – Я вчера в эфире была. Ты смотрел?

– Смотрел, – кивнул он. – Ты там про меня много чего сказала. Про гитару, про друга…

– Это всё неправда! – выпалила она. – Вернее, правда, но не главное. Главное я не сказала.

– И что же главное?

Она глубоко вздохнула, посмотрела ему в глаза.

– Я люблю тебя, дурака. И никогда не переставала любить, думала про тебя каждую секунду. И то, что я с твоим другом… это от боли, от дури. Я думала, если сделаю тебе больно, мне легче станет. А стало только хуже. Я прощения хочу попросить. Не чтобы ты меня простил, а чтобы я сама себя простила. Потому что я жива, Дима. Я должна была умереть вчера, но я жива. И я не хочу тащить этот камень дальше.

Дима молчал. Смотрел на неё, и лицо его медленно менялось. От усталости к удивлению, от удивления к… батюшки, да ведь это нежность?

– Алина, – сказал он тихо. – Ты дура, да?

– Дура, – кивнула она.

– Я тоже смотрел твой эфир. И я тоже не спал всю ночь. И я тоже думал – вот дура, ну зачем она про друга? А потом понял… я тоже виноват. Я тебя бросил, даже не попытавшись понять. Ты молодая, ты глупая, ты ревновала – ну и что? Я тоже ревновал бы. А я просто сбежал, как трус.

Он шагнул к ней.

– Ты жива, – сказал он. – Мы оба живы. Может, попробуем ещё раз?

Алина всхлипнула и кинулась ему на шею. Они стояли, обнявшись, посреди захламленной комнаты, а я смотрела на них и чувствовала, как у меня самой щиплет в носу.

Я тихонько вышла, прикрыв дверь.

На лестнице было холодно. Я села на подоконник и закурила, хотя бросила год назад. Сигареты нашлись в кармане куртки – видимо, когда-то оставила их там и забыла про них.

За окном горели огни. Где-то лаяла собака, где-то смеялись люди. Жизнь кипела, бурлила.

Я сидела и думала о том, что тетя Зина сказала про желание. Может, она права? Может, дело действительно не в алгоритме, а в нас? В том, насколько мы готовы жить дальше?

Алина вышла через полчаса. Счастливая, заплаканная, с размазанной тушью по щекам.

– Спасибо, – сказала она. – Ты не представляешь, как помогла.

– Представляю, – улыбнулась я. – Я же тоже там была.

Мы спустились вниз, вышли во двор.

– Ты как? – спросила она. – Домой?

– Наверное.

– Слушай, – она вдруг остановилась. – А у тебя есть кто-то, кому ты не сказала главное?

Я замерла. Вопрос повис в воздухе, как тот дым от моей сигареты.

– Есть, – сказала я тихо. – Наверное.

– Так иди и скажи. Не жди. Второго шанса может не быть.

Она обняла меня на прощание и убежала в темноту, размахивая рюкзаком.

Я осталась одна посреди двора. Где-то высоко, на третьем этаже, горел свет. Дима, наверное, уже ставит чайник или достает ту самую новую гитару.

А я стояла и думала: кому я не сказала главное?

И вдруг поняла.

Глава 3. Папа

До моего звонка я не видела и не слышал отца пять лет.

Это не была ссора. Не было никакой драмы, х