Поверенная 19 века

Я устроилась поудобней. Отхлебнула травяной взвар, обмакнула баранку в мед, да и стала ждать, когда старуха прекратит свои кудахтанья и покажет уже мне требуемое.

Я ожидала увидеть как минимум золотые украшения, браслеты, серьги, броши. Это ведь настоящие подарки? А по факту была разочарована.

Отрез качественного серого сукна на пальто. Комплект пуговиц к нему. Отрез простого батиста на платье с вышивкой ришелье. Алые легкие туфли из ткани с вышивкой, на небольшом каблучке. Глафира цокала языком и приговаривала «дивные черевички». Вновь отрез ткани. На этот раз легкий хлопок. Алая атласная лента. Одна. Отрез тончайшего батиста. Хлопковые чулки и к ним подвязки. Флакон розовой воды, размером с наперсток. Открытый и наполовину пустой. Ажурная брошь из чеканки со вставкой перламутра в виде тельца бабочки. И наконец ужасные по своему исполнению хлопчатобумажные перчатки, длинные, как чулки. Да еще и желто-коричневого цвета. Фу, уберите от меня эту гадость.

Ах, да. Шали. Огромные. Ими укрывали голову и плечи, и они доходили до пояса. С кистями и яркими цветами. Синяя «богородичная», красная «пасхальная», зеленая «на Петров день». Так обозначила их Глафира, когда показывала.

Это все? Я готова была реветь. Да разве это подарки любимой?

Продать это все, если и получится, то за копейки. Даже на короткое время прожить с детьми не хватит.

Ну, ладно. Допустим, я раздобуду какие-то деньги. А дальше? Кем я пойду работать? Можно, конечно, подумать и о своем деле. Если даже крестьянский мужик смог фабрику организовать, неужто у меня не получится? Да не смешите меня!

Но здесь есть сложности на подготовительном этапе. Первое. Я совершенно не знаю законов. Вот куда пойти, чтобы получить разрешение на ведение собственного дела? Как отчитываться? Каков налог? Одни вопросы.

Дальше. Мне нужно самой увидеть, что за товары и услуги здесь предлагают. Может, они про вилки слыхом не слыхали, а тут я со своим изобретением. Запатентую, начну продавать идею, заживу как баронесса. Почему я сделала вывод об отсутствии вилок? Да потому, что мне всегда подавали только ложки. Независимо от блюда. Суп или каша – держи один прибор.

Или вот салфетки там, скатерти. Мне ничего подобного не предлагали. На кровати лежало полотенце для всего. Хоть нос сморкай, хоть руки вытирай.

Если вспомнить, то я многое смогу предложить этому миру. Но нужно все смотреть своими глазами. Выискивать, чего еще не изобрели.

– Скажи, Глаша, а как часто я гуляю?

– Пш! Даже вслух не произноси, – зашипела на меня старуха, оглядываясь по сторонам.

– Да я выразилась неправильно. На улицу как часто я выхожу? Смотрю, что продают в лавках, может, сад какой поблизости имеется?

– А, это… – выдохнула беспокойство она. – В церкву ходим в субботу и воскресенье. Это обязательно. Ежели какой праздник на неделе, то и тогда. По субботам, когда ярмарки какие, тебя Петруша всегда приглашает. То пряник купит, то клюкву в меду. Без внимания никогда не оставляет. Летом на лодочке катает по Москве-реке. Хорошо тебе с ним живется.

Ну, про радость жизни с тираном не тебе рассуждать.

– А сама я?

– Как это сама? Где это видано, чтобы жинка одна по улицам шлялась. Ты мужнина жена. А не девка, тьфу, – она показательно сплюнула себе под ноги.

– А за продуктами? – не отступала я.

– Мотя на то есть.

– А за отрезом ткани?

– Павлуша принесет, только попроси. Или когда на ярмарку пойдете, там и купит, что пожелаешь.

– Игрушки детям?

– На ярмарке все.

– То есть меня совсем никуда не выпускают? Как в тюрьме, сижу в четырех этих стенах? – перебрав все возможные варианты, я взорвалась гневом.

– Да что ты такое говоришь? Али не слушала меня? Одной тебе никуда нельзя. Да и не только тебе. Нельзя честным жинкам и девицам одним на улице появляться. А коли хочешь, вот поправишься, и сходим с тобой до церкви. Свечи поставим за твое здоровье да сорокоуст закажем.

– То есть с тобой из дома выйти можно?

– Конечно.

Уф. С этим разобрались. Гора с плеч.

Дальше. Куда мне пойти?

– Где мы живем?

– Возле храма Петра и Павла, в Лефортово.

Далековато от Кремля. Насколько мне помнится, вся торговая жизнь велась возле него в девятнадцатом веке. На месте торговых рядов, к примеру, сейчас расположен ГУМ. Ну, как сейчас… В двадцать первом веке.

Как бы мне уговорить старуху туда съездить. Ага, а на чем мы поедем? А платить чем?

– Подруги у меня есть? – попробовала я зайти с другой стороны.

– Зачем они тебе? Ты же мужнина жена. Петруша у тебя есть и детки.

Котья мать! Немудрено, что бывшую обладательницу этого тела муж бил. Сидела дома, в четырех стенах, и ждала момент, когда с него сапоги снять. Тьфу. А как же собственные интересы? С подругами чай попить? Обменяться новостями? Обсудить события? Новости!

– Откуда мы узнаем новости?

– Петруша сказывает. Он как к другам в гости сходит, так и приносит вести, что в столице происходит.

Я невольно застонала и закатила глаза. Да как так-то? Мириться с тираном и деспотом я не намерена. Но всецело и моя жизнь, и жизнь детей зависит от него. Прямо трясина непроходимая. Никакого утешения и решения проблемы нет.

Мало того. Стоит мне показать, что я выздоровела, наверняка этот гад в постель потащит. Придется изображать болезнь максимально долго. Пока у меня не будет плана уйти. А его не составить, пока не познакомлюсь с бытом людей. А увидеть я должна своими глазами, и это будет считаться, что я полностью поправилась. И тогда в койку. А если забеременею. Да нет! О чем это я? До постели доводить нельзя.

Сколько у меня времени? Неделя? Дней пять? Ничего. Я сильная, умелая, за мной дети, я обязана справиться со всем.

Глава 6

Чем дольше я размышляла над своим положением, тем более склонялась к тому, что одна я не совладаю с ситуацией. Мне нужна помощь. И единственный, кто может ее оказать, – это Глафира.

Да, она доброжелательно отзывается о тиране. Но и меня жалеет. Понимает, насколько я страдаю. С ее слов выходило, что она знает меня с рождения. Мы из одной деревни, где все между собой родня. Ее отправили вместе со мной выходить замуж.

Осталось выработать стратегию поведения и разговоров с ней. Перетягивания на свою сторону.

Дни протекали по одному сценарию. Утром я просыпалась под бубнеж старухи. Она стояла в углу, напротив икон, крестилась, читала молитвы и кланялась в пояс. Только после этого начинались дела по дому. Вечер заканчивался также молитвами. Глафира вычитывала их, крестила меня на ночь и уходила к себе.

На следующее утро я начала кампанию по перетягиванию ее на свою сторону.

– Глафира, а ты знала моих родителей?

– Еще как знала. Крепкая у тебя семья. Отец тот богом в макушку целованный. Все у него в руках спорится, за что ни возьмется. Будь то телегу починить или роды у коровы принять.

Глафира мечтательно растянула рот в улыбке и начала рассказывать.

– А матушка твоя… Никто ни разу не видал ее без работы. То избу метет, то за скотиной ухаживает, то белье починяет. Мастерица на все руки. И это при осемнадцати детях. Правда, пятерых господь к себе призвал, – печально опустила она голову.

Ничего себе плодовитость! Я задохнулась от услышанного.

– А между собой как отец с матушкой жили?

– Ладно жили. Да и сейчас живут, летом-то у них забот многуще, почитай, лето год кормит. А по осени, как закончат с урожаем, так приедут тебя навестить. Телегу припасов привезут. Грузди хрустящие, соленые, проложенные березовыми и смородиновыми листьями, в бочонках, клюква, брусника, моченые яблоки и свежие, крепкие, соломой проложенные в ящиках. Те до самых холодов храниться будут. Капуста, морковь, брюква, репа – все мешками. Нам до следующей осени хватит запасов. Солонину в бочках.

Постойте, это что же получается? Мои родители, ну, той, в чьем теле я оказалась, кормят всю мою нынешнюю семью? Удобно муженек устроился, однако. Широкий жест сделал? Девку из деревни в город вытащил? А ничего, что тем самым обеспечил себя бесплатной едой? Это выходит, что не я ему обязана за переезд, а он мне, вернее, моим родителям. Запомню. И вверну при случае.

Но старуха уходила от главного в разговоре, и приходилось ее постоянно возвращать.

– И отец тоже бьет матушку?

Попала! На лице Глафиры промелькнула презрительная гримаса, она чуть сморщила нос и отвернулась в сторону.

– Батюшка твой строг. Бывалоча, как скажет крепкое словцо да по столу кулачищем ударит, так все на лавках и подпрыгнут. Но чтобы руку на матушку поднимал, отродясь такого не бывало. Да и в Уське нашей никто этим не грешит, – сказала и рот рукой прикрыла.

А сама ширк испуганными глазами на меня. Услышала ли я, как она проболталась? Еще как услышала!

Но сейчас давить на старуху не буду.

– А сестры, братья мои что? В деревне остались? – перевела я разговор на безопасную для старухи тему.

И Глафира ухватилась за спасительную соломинку, пустившись в разговоры о моей семье.

Большая половина моих кровников в настоящее время живут своими семьями. Замуж повыходили, женились. Все по очереди. Не так чтобы младшую первой выдали, нет. Сиди и дожидайся своего. Ну и что с того, что приданое давно приготовлено и родители жениха все пороги обили? Порядок для всех един.

При этом Глафира не без гордости сообщила, что только мне удалось в город выбраться. Почитай, барыня по сравнению с деревенскими. Не нужно от зари до заката гнуть спину в поле под раскаленным солнцем или в дождь. Мошка в глаза не лезет, комары да оводы не кусают. Красота!

Самая большая забота у деревенских весной да осенью. Весной требуется землю перепахать и все высадить. Сначала на хозяйском наделе, а уж потом на своем клочке земли.

Осенью, как я поняла с ее слов, им и спать некогда. Еще по темноте бегут в лес собирать грибы, ягоды, травы. Едва вернулись – работать на барина, собирать урожай, сортировать, отвозить для сохранения на зиму. А третья смена – на своих огородах.

Слушала я ее рассказы и преклонялась перед этими людьми. Меня поход за грибами в свое время изматывал. До вечера лежала, приходила в себя. А ведь не пешком до леса пять километров идти, а на машине. Нет, все же насколько крепкие люди! Конечно, много значит привычка и закалка. Да и о лени они слыхом не слыхивали. Но все же… Отчасти можно согласится с Глашей – повезло мне попасть в тело городской жительницы. А окажись я крестьянкой? Даже думать не хочется, через что бы пришлось пройти.

Вот зимой в деревнях сплошной отдых. Знай ходи по гостям, делись байками. Кто побогаче, выбираются на ярмарки. Продавать лапти, лукошки, свистульки, другие предметы народного ремесла. Правда, до того их с самой осени изготавливают. Но то же не в поле с утра до вечера.

Женщины прядут шерсть. Летом не до того, хоть и стригут овец весной. А еще в каждой второй избе ткацкий станок. Сами ткань заготавливают. Не покупать же в городе. Затем обшивают всю семью. Потом до весны заняты вышиванием рубах да сорочек. Одним словом, всю зиму сидят сложа руки, толком работой не заняты.

Глава 7

– А мы давно в Москве живем?

Продолжила я интересоваться обстановкой, постепенно выводя старуху на нужную тему.

– Пятый годок осенью будет.

– Расскажи мне про город.

Старуха сморщилась, как от кислой пилюли.

– Зря, ой зря, батюшка наш освободитель реформы затеял. Распоясались городские в конец. Церкви пустеют, енти больше до спиритизму тянутся. Тьфу, – сплюнула она и перекрестилась. – Жены разводятся с мужьями, те уходят к полюбовницам. Младшие восстали против старших. Где это видано, чтобы родители отдавали своих дочерей учиться? Кому нужны науки заграничные? Домашние тихие вечера никто не соблюдает. Все норовят в театру податься срам смотреть или в клубы с картами и танцами неприличными. А девки молодые мечтают косы остричь, фиктивно замуж выйти да уехать за границу учиться. Срам и позор! Вот что в городах творится, – назидательно закончила она свой рассказ, повернулась к иконам и троекратно перекрестилась.

Реформы, значит. Общество почуяло ветер перемен и кинулось во все тяжкие. Новые настроения и идеалы будоражат кровь. Никто не хочет соблюдать заповеди предков. Молодежь – с этими понятно, первые крикуны и возбудители спокойствия. Так во все времена было.

Еще и политические недовольства властью наверняка начались, а приведут они известно к чему – император Николай II отречется от престола. А следом начнется кровавая людская мясорубка, в которой сгинут практически все зачинщики революции.

Но в моем положении все, что рассказала Глафира, только на руку. Поднимает голову эмансипация. Женщины больше не желают жить по домострою. Разводом никого не удивить, я надеюсь. Плохо, что Глафира откровенно плюется на перемены, видя в них лишь зло. Здесь мне придется пройти по лезвию ножа. Чтобы показать свою приверженность старым традициям и вместе с тем изменить и свою жизнь, и детей.

– А откуда ты столько всего знаешь? Или тебе можно выходить одной на улицу?

– Конечно, можно, – неподдельно удивилась она. – Я же старуха. Да и в прислугах, таким можно. А вот девицам, барыням, то строго запрещено. Могут прямо плюнуть вслед да обругать поганым словом.

С чего же мне начать?

– Можешь позвать батюшку? Хочу помолиться с ним. Душа прям просит молитвы, а сама до храма не дойду, слаба, – сложила я на груди руки и опустила лицо.

– Давно пора, соколица моя ясная, – подскочила на месте Глафира. – Служба-то у них в аккурат закончилась. Ты полежи, а я быстехонько сбегаю до батюшки Онуфрия. Здесь недалеко. Приглашу его к нам. Исповедует кровиночку мою да причастит. Ты разом и оклемаешься.

Поправляя платок на голове, она металась по комнате. Сложила свое рукоделие. Остановившись перед иконами, что-то шептала, крестилась и поклоны била.

Угадала я. По душе пришелся ей мой порыв.

– Надо только Моте сказать, чтобы обед праздничный устроила. Негоже батюшку пустыми щами угощать. Отправлю ее в лавку, пусть бок свиньи купит да запечет с травами.

Хм, мне резанули слух ее слова. Нам, мне больной, детям, старухе, пустые щи подавать нормально, а батюшке… Не сказать что я была против церкви, нет. Но насмотрелась в свое время, когда объявили демократию и гласность, поэтому для себя раз и навсегда решила так. Бог, провидение, высшие силы – они, бесспорно, существуют. Но в храмах работают, или, говоря их языком, служат, такие же люди, как я. У каждого свои психологические травмы, воспитание, взгляды на события. Как говорят, истина одна, а видится каждому по-своему. Поэтому в душе я человек верующий, но не обрядовый.

– Ты батюшку-то по дороге предупреди, что я мало что помню. Попросит молитву какую прочитать – а я не смогу. Как бы не прогневать его, – напомнила я главное Глаше.

– Все перескажу. Ничего не утаю, – торопливо откликнулась она и стремглав выскочила за штору.

Так, с этим порешала. Молодец! Сейчас сделаю скорбную мину, буду каяться да угождать Глафире при батюшке.

Дальше. Какой должна быть женщина? Правильно! Домашней и заботящейся о детях. Это второй пункт моего плана. Следует больше внимания уделять детям. Разговаривать, играть с ними, проявлять участие.

Ну и наконец – третье. Не годится мне сидеть сложа руки. Понятное дело, уборкой и выбиванием ковров я заниматься не буду. А вот мастерить одежду, вышивать – мне вполне по силам. Нужно лишь попросить Глафиру научить меня всему. А там, за работой, глядишь, и начну вести разговоры и о доле своей, о судьбинушке горькой и об опасениях, что забьет меня когда-нибудь муж до смерти.

В ожидании гостя я переплела косу. Сама! Расчесала гребнем, да и сплела. Затем повязала сверху платок. На манер старообрядцев. Когда закрыта голова и шея. Целомудренно, одним словом. И стала ждать.

Долго. Уже, наверное, час прошел.

Зашел муж. Значит, время обеда.

Осмотрелся, не увидел рядом Глафиры и подошел ко мне вплотную. Прожег взглядом, ощупал им плечи, руки, остановился на тощей груди. У меня вообще, насколько я могла видеть, телосложение хрупкое, тонкая кость. Не сильно я на деревенскую крепкую бабу смахиваю.

– Скоро, значит, на ноги поднимешься.

– Конечно. А ты надеялся, что убил меня?

Глаза муженька вспыхнули дурным огнем. Руки сжались в кулаки, желваки заходили ходуном, и еще противные красные пятна выступили на лице.

Что? Не ожидал гонора от покорной женушки? Привыкай, гад! Нет больше твоей власти надо мной. Я смотрела дерзко, вскинув подбородок.

– Да как ты, дура, смеешь…

Мне не показалось, он начал разворачивать плечо для замаха.

– Молитвами святых отец наших… – басисто отозвался священник из-за шторки.

Глава 8

Ярость тут же схлынула с лица убийцы. Взгляд заметался по комнате, плечи расслабленно опустились.

Когда же священник зашел, тиран склонил голову и смиренно подошел к нему на благословение. Только руки, сложенные лодочкой, продолжали трястись, выдавая его с головой.

Батюшка кинул быстрый взгляд на его руки, затем задержался на мне. А после как ни в чем не бывало перекрестил домашнего тирана и подал свою руку ему на благословение.

Поп, а именно этим словом я окрестила его, словно сошел со страниц сказки Пушкина. Розовощекий, рыжий, лохматая борода и взъерошенные волосы, разметавшиеся по плечам. Черная ряса обтягивала огромных размеров живот, пояс завязан под ним. А сверху на длинной цепочке покоится золотой крест. Возрастом он был, не знаю, за пятьдесят, это точно.

– Вижу, вымолили тебя родные? – обратился он ко мне.

Муженек в это время ужом скрылся за занавеской.

– Да, батюшка, – я склонила голову и сложила ладони, как это только что делал убийца.

Язык не поворачивался называть его мужем.

А еще мне страсть как интересно, как развернулись бы события, не появись священник. Ударил бы меня этот? Вполне может тому статься, что и сдержался бы. Но впредь нельзя быть такой неподготовленной. Нужно придумать для себя защиту. Хоть ту же самую сковороду. Он на меня с кулаком, а я в ответ чугунной защитницей. Потому как я показала гонор. Считай, объявила ему войну. И сдается мне, что такую вольность он мне еще припомнит.

– Глаша сказала, что ты желаешь исповедаться и причаститься святых Христовых таинств?

– Исповедаться? – я натурально выпучила глаза. – Мне не в чем исповедоваться. Не я же себя избила.

– Тут, дочь моя, нет твоей правды. Ведь не угодила ты мужу своему, – склонил он голову набок и прищурился, хитро глядя на меня.

– И поэтому меня следовало забить до полусмерти?

– Ну что ты такое говоришь? Кстати, муж твой Петр каялся. Ой как он каялся, – поцокал языком поп, качая головой из стороны в сторону. – Я ему епитимию наложил: десять земных поклонов. Так он двадцать отвесил. Вот как каялся! – он поднял указательный палец вверх.

Земные поклоны? Да вы издеваетесь? Его на дыбе распять надо, кости переломать. А тут десять земных поклонов. Постойте, если я правильно помню, то кающемуся следует опуститься на колени, коснуться лбом пола и выпрямиться. Легкая разминка для поддержания здоровья. Разве это наказание за то, что он со мной сделал?

– А передо мной он не должен покаяться? – не отступала я.

– А ты? Ты просила у него прощения? Ведь все от жены исходит. Вот встречает меня матушка Мария. И так она вся светится радостью при этом. Словно я для весь свет в этом мире, – мечтательно произнес поп. – И мое сердце тут же к ней тянется. Хочется добрым словом ее порадовать, гостинец подарить.

Да вы все сговорились? Почему я должна просить прощения за то, что муж избил?

– Я вот давеча зашел и увидел мужа твоего в полном смирении. А ты нет. Ты вон какая гордая орлица. Восседаешь на кровати, поглядываешь свысока, а разве такой надлежит быть жене?

Глафира, уводи попа! Пока я ему не рассказала правду жизни.

– Нет в тебе смирения перед богом и почтения перед мужем. А раз так, не могу я тебя причастить. Молись, матушка, чтобы господь наш просветил душу твою светом своим. – Поп повернулся к иконам и перекрестился. – Проси прощения у Петра. Да вместе ко мне и приходите.

Шах и мат!

Поп кивнул Глафире, дескать, я закончил.

Она тут же рассыпалась в приглашениях.

– День сегодня не постный, отведайте, батюшка, чем бог послал, не побрезгуйте.

И, естественно, тот не побрезговал. Потому что аромат жареного мяса сбивал с ног. Он окутал все пространство. А к нему примешивался запах чеснока, специй и еще чего-то невыносимо вкусного.

На этом они ушли, а я осталась в гордом одиночестве. Безусловно, мне хватило бы сил пойти с ними, но это означало бы, что я полностью окрепла. А такой радости ненавистному муженьку я не доставлю.

Только спустя полчаса, если не дольше, Глафира принесла мне суп и кусок пирога с зеленым луком и яйцом. А мясо где? Поп на пару с извергом съели?

Потом разберусь. Пока же мне нужны силы. Поэтому я съела весь суп без остатка и заела пирогом с квасом. Жизнь заиграла другими красками. На смену гневу пришла нега.

– Полежу немного, – оповестила я свою сиделку.

Но мне было не до отдыха. Считай, первое боевое задание я с треском провалила. Хотела же прикинутся овечкой, а все тиран. Не вовремя пришел, и вот результат. А сам выкрутился. Собака хитрая!

Но ничего. Проиграна первая битва, а не все сражение. Хотя мне и правда следует держать себя в руках. Как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не ходи. Нужно начинать ассимилироваться в угоду окружающим, чтобы добиться желаемого.

– Не узнаю я тебя, Марьюшка… – со своего сундука со вздохом произнесла Глафира.

– Все болезнь… – прикинулась я дурочкой.

– Ране ты была тихая, молчаливая, только молилась да плакала иногда.

«Счастливая семейная жизнь!» – так и тянуло огрызнуться. Но я сдержалась, только тяжело выдохнула.

– А сейчас? Вижу, что ты почти поправилась, но отчего не встаешь? Мужа не приласкаешь? Так и зажили бы как прежде, душа в душу?

«Кулаком по лицу», – хотелось внести правку. Промолчала.

– И с батюшкой дерзила, а ведь он венчал вас и детей ваших крестил. Почто ты с ним так?

– Голова после болезни раскалывается. Ничего с собой поделать не могу, – натурально простонала в ответ. Помолчала и сказала: – Глаша, ты не серчай на меня, – я шмыгнула носом. – Пусть я не помню своей прежней жизни, но до слез мне обидно за себя. Все вокруг меня ругают, обвиняют, а ведь меня муж забил до… Посмотри, какая стала? А какой была? Тошно мне. Невыносимо. Ведь нельзя на жену, мать своих детей руку поднимать, грех это. А все вокруг переиначивают и меня же в побоях обвиняют. Как так, Глаша? Как мне с этим жить?

Для пущего я изобразила слезы. Как смогла – так и изобразила. Глаза потерла, носом пошмыгала.

В ответ – тишина.

Голову повернула, а Глаша плачет. Смотрит на меня, и слезы ручьями текут по щекам.

Глава 9

– Милая моя, родная!

Я откинула одеяло и, как была босиком, кинулась к ней. Упала на колени, гладила по голове, тощим рукам и узловатым пальцам.

– Не плачь, нет у меня ближе тебя никого, не хотела тебя так… да переполнило меня изнутри. Прости, прости, моя хорошая.

Не заметила сама, как по щекам потекли горькие слезы обиды. За ту, что прибил безнаказанно муж. За детей ее, что, считай, сиротами остались. За несправедливые обвинения, со всех сторон обрушившиеся на мою голову.

И тут старуха сползла с сундука, встала на колени и натурально ударилась головой об пол.

– Прости меня, Марьюшка.

Бам! – очередной удар об пол лбом.

– Приставлена к тебе оберегать, холить и лелеять ягодку мою.

Бам!

– А вместо того предала я тебя!

Затем последовала череда поклонов и громкий вой:

– Век себе этого не прощу!

Она же так насмерть убьется? И с кем я буду убегать от тирана?

Я перехватила ее за плечи и с силой обняла, прижала к себе. Только бы больше не билась. А сама реву не на шутку. А все оттого, что почувствовала впервые за время пребывания в этом мире искреннюю поддержку. Несмотря на заведенные правила и домострой проклятый, старуха не предала меня. Да, немного отклонилась, наслушавшись того же попа, но вспомнила что-то глубинное, сакральное. Это не объяснить словами, это связь внутри, что не разорвать, не разрубить. Она навсегда связывает родных людей, что бы между ними ни произошло.

– Прощаю, прощаю, моя родная, да и зла не держала никогда на тебя, – жарко шептала ей в ухо. – И ты меня прости и помоги. Спасителем заклинаю.

– Марьюшка-а-а-а-а… – продолжала в голос выть старуха.

Сколько мы так простояли на коленях, крепко обнявшись и обмывая наше горе слезами? По времени не скажу. А по ощущениям – до той поры, пока вся накопившаяся внутри гадость слезами не вышла.

Затем мы помогли друг другу встать, уселись, сцепив руки, на сундук. Носы разбухли, дышать обе не можем. Лица от слез распухли. Но внутри тишина. Нет между нами обид и недоговоренностей.