Бэлла: по ту сторону лая. Голоса внутри

Глава 6.

Выученная ласка

Могла ли я тогда подумать, что после прививки придут люди? Что этот жгучий укол, от которого я взвизгнула, окажется ключом от дверей, о которых я даже не знала. Будто повернули замок – и я попала в новое, странное пространство. Оно было шумным и пахло чужими руками. Сначала – страх неизвестности, потом – кастинг. Нас с братом щупали, вертели, заглядывали в пасть, в уши, под хвост – как будто не живое существо берут, а коврик для прихожей выбирают. Кто возьмёт, кто передумает, кто оставит деньги, словно за пробу.

Мы – товар. У нас лапы, хвост, шерсть, но мы всё равно – товар. Это я поняла быстро. Очень быстро.

Мы были витриной из двух тел и двух надежд. Один уйдёт – другой останется. Каждое утро мы просыпались в сарае, пропитанном сеном и ожиданием, и ждали: кого выберут сегодня? Нас гладили, тискали, смеялись, переговаривались взрослыми голосами, иногда – шёпотом, как будто решали судьбу. Мы старались быть хорошими. Очень хорошими. Потому что вдруг – сегодня?

И я всё думала: а у людей как? Их детей тоже выбирают? Вот так же ставят в ряд и ходят вокруг, разглядывают, щёлкают языком, шепчутся: «Этот ничего, глаза светлые. А у этого улыбка шире. Этот, наверное, весёлый. А вот этот… ну, не знаю, как-то уши торчат». И потом кто-то решает: «Этого возьмём, а этого нет».

Представила, как маленьких людей трогают за щёки, заглядывают в рот, проверяют, как хвост… ой, простите, спину держит. И всё это под прибаутки: «Ну, этот – на диван, этот – во двор, а этот – в хорошие руки». Наверное, страшнее, чем прививка. Потому что укол – раз и всё, а тут ведь надо стоять, улыбаться, нравиться… и всё время гадать, не пройдут ли мимо. Ну ладно, это у людей, пусть сами разбираются со своими выборами.

А у нас всё проще. Мы – бигли. А это значило, что мы не просто «милые». Мы – предназначенные. Порода с прошивкой «Для чего ты нужен». Для охоты – если у тебя нюх острый и ноги быстрые. Для выставки – если шерсть блестит и прикус как по учебнику. Для разведения – если ты девочка, и твой живот кому-то принесёт прибыль. Я слышала эти слова. Слышала, как нас обсуждали, словно мы детали на складе: «этот – туда, этот – сюда». Но не понимала, что лучше. Быть машиной для щенков? Игрушкой на подиуме? Солдатом в лесу? Я просто хотела быть чьей-то.

И вот выбрали брата.

Пришли люди – шумные, в разноцветных куртках, с запахом улицы и чего-то сладкого, липкого, будто только что ели мороженое на бегу. Дети – двое, но визгу хватило бы на целый школьный двор. Сначала ахнули, а потом кинулись к нему, как будто он был их давно потерянная игрушка, которая вдруг ожила. Он даже всхлипнул от счастья, захлебнулся этим вниманием. Они тискали его так, что шерсть у него встала клоками, целовали в нос, визжали, перебивая друг друга. А он – вилял всем телом, от ушей до хвоста. Он всегда был светлее, игривее, как будто внутри у него лампочка. И в тот момент он был для них – самый подходящий.

– Спарки! – закричали они. – Мы назовём его Спарки!

Имя. Настоящее. Не «щенок», не «мальчик», не «этот рыженький». А имя, в котором есть выбор, признание, принятие в стаю. Они смеялись, повторяя его, пробуя на вкус, а он мгновенно согласился. Потому что умел верить.

Я смотрела, как его несут. Он ещё оборачивался, но уже принадлежал им. И я радовалась за него. По-настоящему. Так, что даже хвост предательски дёрнулся. И в то же время – завидовала. До стиснутых зубов, до горечи под языком. Хотелось, чтобы позвали и меня. Не породу, не роль, не «под щенков» или «на диван». А чтобы позвали – меня.

В ту ночь в сарае пахло пустотой. Такой, что даже солома казалась холодной. Брата не было. Совсем. Только запах остался, вмятый в сено, как эхо его тела. Я свернулась клубком в том самом месте, где он обычно спал, и прижалась носом туда, где ещё теплится его след. Не плакала. Щенки не плачут – не потому что не умеют, а потому что не знают, кому это показать. Я просто слушала – тишину. Себя. Одиночество.

Я представляла, какой у него теперь дом. Я не знала, что такое «уют» или «семья», но пыталась вообразить. Может, у него теперь есть мягкая лежанка? Может, его кормят из красивой миски? Может, он бегает с детьми по зелёному двору и ловит мяч, и все смеются, и никто не кричит «фу» или «уйди»? Я надеялась, что его гладят каждый день. Что у него теперь – своё место. Что его зовут по имени, и он откликается, счастливый.

И где-то там, в этой надежде, было и то, чего я не говорила даже себе: я хотела, чтобы он был счастлив – навсегда. Чтобы играл с ними до самой смерти. Без боли. Без разлук. Без клеток.

Но от этой мысли я почувствовала себя более одинокой. Так, наверное, чувствуют себя только люди. Но они не признаются. А мы – не умеем прятать.

Я долго не могла заснуть. В голове крутились обрывки воспоминаний, каким он был. Весёлым. Быстрым. Легко шёл к людям, легко им верил.

Он умел нравиться. Его все сразу хотели потрогать. Я вспомнила, как он вилял хвостом, не просто в стороны – а вверх, чуть с поворотом, как будто рисовал в воздухе «я свой». Как он слегка поднимал уши, когда кто-то говорил высоким голосом. Как делал тот самый щенячий взгляд – снизу вверх, с лёгким наклоном головы. Будто говорил: «Я понимаю тебя. Я уже твой».

На следующее утро я попробовала делать всё так же. Не быть собой – быть им. Его мимика, его реакция, его походка. Даже виляние хвостом я старалась скопировать точно – по траектории, по ритму. Я надеялась, что это поможет. Что если я – как он, значит, меня тоже заметят. Тоже выберут. Тоже дадут имя.

Но копировать – это как лаять в пустоту. Эхо возвращается, а ты всё равно одна.

Стать «правильной». Я сделала всё, как училась ночью. Подбежала в нужный момент, не слишком резко, но с азартом. Виляла активно, но не назойливо. Села красиво, как брат – чуть на бок, будто случайно, будто я такая всегда. Посмотрела снизу вверх – взглядом, который говорит: я своя, я уже твоя, просто скажи слово.

Женщина улыбнулась. Мужчина наклонился. Их запахи приблизились, сердце забилось быстрее. Я уже почти слышала, как меня зовут. Почти… Но потом – они пошли дальше. Просто. Мимо. Как будто я – картинка, которую полистали и перелистнули.

Я осталась сидеть. Хвост ещё двигался – по инерции. Как стрелка на выключенном компасе. Я смотрела в спину уходящим. И внутри что-то упало.

Не громко. Не драматично. Просто – перестало дышать. В тот момент я впервые поняла: можно очень стараться. Притворяться. Быть «удобной», «милой», «как надо». И всё равно остаться в клетке. Не потому что ты плохая. А потому что – не подошла. И это было больнее всего. Не быть плохой. А быть – лишней.

Тогда я впервые подумала: а если быть собой не хватит? А если всё, что во мне живое, настоящее, честное – не нужно никому?

От этой мысли стало по-настоящему страшно. Потому что даже щенок чувствует: если ты перестала быть собой, старалась, гнулась, подстраивалась – и всё равно осталась в клетке… тогда ты остаёшься одна. Совсем. Без роли. Без надежды. Без себя. Потому что любовь, которую нужно вымолить, – это не любовь.

А ещё я поняла, как быстро можно исчезнуть. Просто… перестать быть. Когда хочешь нравиться. Когда играешь. Когда всё делаешь правильно – но уже не от себя, а от страха. Внутри становится тихо. Очень тихо. Как будто ты сама от себя отвернулась. Чтобы выжить.

Так я и училась. Не командам. Не трюкам. А выученной ласке.

Искусству быть удобной. Чтобы не прогнали. Чтобы не забыли. Чтобы просто – остаться. Но в глубине, где ещё тлела та, настоящая я, всё равно жила мысль – как огонёк под кожей: может, в следующий раз выберут меня.

Настоящую. И тогда… может быть… имя достанется мне. С голосом. С теплом. С навсегда.

Глава 7. Начало

Сколько дней прошло? Пять? Десять? Или целая жизнь, с тех пор как он ушёл?

Долгие дни – но уже не такие пустые. Я начала привыкать к тишине. К себе. К тому, что брата больше нет. Мама всё ещё была рядом. Мы, конечно, не разговаривали – собаки ведь не тратят слова зря. У нас другое: взгляд, вздох, движение уха. И всё понятно. Её присутствие держало меня на поверхности, не давало утонуть в одиночестве.