КАК ЯГА МУЖА ИСКАЛА 18+

— Кощеюшке? — очень ласково переспросила Кикимора. — Сидела?

Яга сделала большой глоток вина, понимая, что отступать поздно, и буркнула, что давно. На вопрос, насколько давно, ответила честно: семнадцать лет, он иногда оставался ночевать, но не каждый день. Стол взорвался. Марья требовала подробностей про трон, Елена — про то, во что Кощей одевается, когда раздевается, Василиса хотела знать, были ли составлены документы, а Русалка почему-то очень заинтересовалась, сохранились ли у Кощея шёлковые путы с тех времён и в каком они состоянии. Яга отбивалась полотенцем, пирогом и всем, что попадалось под руку, а Избушка за её спиной тряслась на ногах так, что звенела посуда в шкафу, и Яга готова была поклясться, что это был смех.

Отбившись, Яга решила, что лучшая защита — нападение, и развернулась к главной зачинщице.

— А ты, Кикимора, чего так ласково улыбаешься? Сама-то со сколькими миловалась?

— Чего?

— Ну, партнёров у тебя сколько было?

— А, — Кикимора задумалась, глядя в потолок навеса с честным лицом бухгалтера. — Три.

Стол разочарованно выдохнул, Елена даже пробормотала, что так и думала, но Кикимора вдруг подняла палец.

— Хотя постой. Я ещё случай вспомнила. Одиннадцать.

Девять кружек остановились на полпути ко рту. Кикимора спокойно отпила своё.

— Я же не виновата,что Черномор и племянники учения в моем болоте проводили — Всё! — объявила она наконец, швыряя газету на середину стола. — Закрывайте, бабы, этот блудный вестник, пошли лучше карасей чистить. Караси хотя бы молчат и ролевых игр от нас не требуют!

Женщины потянулись к бочке, всё ещё фыркая и переглядываясь. Яга задержалась у стола, сгребая со скатерти крошки, и только тогда заметила, что Кикимора никуда не пошла. Она сидела напротив, подперев щёку кулаком, и смотрела на Ягу тем долгим немигающим болотным взглядом, от которого сто лет назад у одного лешего отсырели сапоги.

— Ягусь, — негромко позвала она, и от этого вкрадчивого тона у Яги заныл зуб, который давно уже не болел. — А мужика-то тебе… не хочется?

У Яги имелся готовый ответ, выверенный веками и не требующий размышлений. У неё был дом, своя ступа, свои деньги, свои привычки и прекрасная возможность спать поперёк кровати, не находя под боком чужих острых локтей. Ответ уже вертелся на языке, но Яга почему-то посмотрела на газету, где Кощей обещал полное погружение, а Садко страдал по владычице морской, и подумала, что все эти нелепые, смешные мужики хотя бы чего-то хотят и не стесняются печатать это крупным шрифтом. А она, передовая женщина по самой заморской моде, семьсот лет хотела только одного: чтобы её не трогали.

— Допустим, — сказала Яга.

Сказала она это тихо, но у бочки вдруг перестали плескаться караси, потому что восемь женщин замерли одновременно, и восемь голов медленно повернулись к ней, как подсолнухи к солнцу. Позже, когда по лесу начнут летать сороки с её личным рейтингом, Кощей пришлёт упыря-нотариуса оценивать Избушку, а одному кузнецу придётся объяснять, за что он поставил ей три звезды, Яга не раз вспомнит этот вечер. И будет совершенно точно знать, где ошиблась впервые: не тогда, когда захотела мужика, а тогда, когда сказала это при бабах.

Глава 3. Утро после

Утро после праздника Яга встретила на лавке под навесом, укрытая чьей-то шалью и рябиновым венком, который за ночь съехал ей на ухо. Двор выглядел так, будто пережил небольшую, но очень весёлую войну.

Марья Моревна спала в бане на полке, поперёк, в сапогах и с выражением человека, взявшего крепость. Русалка устроилась в бочке с остатками карасей и тихо побулькивала во сне. Царь-девица обнаружилась на крыше сарая, куда, по её собственным позднейшим словам, полезла посмотреть на звёзды и решила, что спускаться уже не стоит. Василиса ушла на рассвете, оставив на столе аккуратно сложенный список, где последним пунктом её почерком значилось «не повторять». Кикимора сидела у печи с кружкой рассола и выглядела так же, как всегда, что само по себе было подозрительно. Избушка стояла посреди поляны, вся в лентах, и при каждом шаге хозяйки довольно поскрипывала, словно напоминала: я всё слышала.

Яга нашарила ногами сапоги и надолго уставилась на них с подозрением, пытаясь сообразить, оба ли принадлежат ей. После вчерашнего это был вовсе не праздный вопрос: десять женщин, две бочки Царь-девицы и Русалкин салат способны перепутать не только обувь, но и имена, эпохи и собственные намерения. Сапоги оказались её. Оба. Левый, правда, хранил на голенище зелёное пятно загадочного происхождения, и Яга предпочла не выяснять, чьё это творчество.

— Если это Русалка, я её съем, — прохрипела она. — Живьём. С хвостом.

Избушка осуждающе скрипнула половицами.

— Не смей меня воспитывать. Ты вчера тоже плясала.

На столе, между пустыми кружками и последним пирогом, лежала бархатная коробочка, перевязанная кумачовой лентой, а под лентой записка на надушенной бумаге:

«Ягусь, это тебе. Мне в редакции подарили, а у меня уже есть, премиальный. Л.»

Лебедь, разумеется, уехала ещё ночью: она никогда не оставалась на утро, потому что утро, по её мнению, плохо сказывается на цвете лица. Яга развязала ленту. На атласной подушечке лежало круглое серебряное зеркальце на короткой ручке. Ободок густо покрывали резные голубки, целовавшиеся с таким усердием, что смотреть на них было почти неприлично, а сама гладь подозрительно мерцала розоватым светом.

— Оглядное Оконце, — сообщила Лягушка, выползая из-под стола, где, как выяснилось, и провела ночь. Голос у неё был хриплый, а заколка торчала из волос под углом, который не одобрил бы ни один царевич. — Ой, Ягусь, это же от «Трындера»! Без него теперь на этом рынке вообще делать нечего.

— А газета на что?

— Газета — это анкеты, отзывы и звёзды. А в Оконце листаешь, кто рядом. Дай покажу. — Лягушка взяла зеркальце с той серьёзностью, с какой обычно берут в руки заговорённый нож. — Система называется «Любо-Тьфу». Если тебе кандидат нравится, проводишь пальцем по правому ободку,то есть свайпишь, по часовой стрелке. Это значит «Любо». Анкета улетает в архив согласия.

— А если не нравится?

— А если парень не в ресурсе или у него на портрете чужая рыба, проводишь против часовой, со словами «Тьфу на тебя». И всё! Его с твоей поляны стирает навсегда.

— А если обоим «Любо»?

— Тогда звенит свадебный колокольчик. Это называется «мэтч».

— Звучит как болезнь.

— Иногда так и есть. А если мужчина тебе ответил и потом три дня молчит, гладь затягивает туманом. Это называется «гостинг». То есть зашел,поглазел,и растворился в закате.

— Это тоже болезнь?

— Это мужчины, — сказала Кикимора от печи.

Яга взяла зеркальце за ручку. Серебро приятно холодило ладонь. На розовой глади, качнувшись, проступил молодец в кафтане, который старательно выпячивал грудь на фоне коня, и при одном взгляде на коня становилось ясно, что конь чужой.

— А он узнает, если я его…

— Только если сам поставит «Любо».

Яга посмотрела на молодца, на коня, решительно провела пальцем против часовой стрелки и чётко произнесла:

— Тьфу на тебя.

Зеркальце тихонько шикнуло, молодец пошёл рябью и растаял, а на его месте возник следующий, с рыбой.

— Вот это я понимаю, гигиена леса, — одобрительно хмыкнула Кикимора. — Не надо каждого дурака на крыльце выслушивать. Отсвайпала прямо из спальни, и пусть едет к маменьке.

Яга сунула Оконце в карман передника, налила себе кофе покрепче, потому что после двух бочек Царь-девицы он требовался ей как лекарство, и подтянула к себе вчерашний «Трындеръ». Вчера газету читали всем столом, с хохотом и по выбору Русалки. Сегодня Яге хотелось посмотреть на неё трезвыми глазами и без комментаторов, хотя комментаторы, судя по всему, никуда уходить не собирались.

Лягушка подсела рядом с кружкой рассола. На второй странице было содержание, и Яга читала его всё медленнее, как человек, спускающийся в погреб, где, по слухам, водится что-то живое: «Ищу царевну», «Князья без посредников», «Бессмертные для серьёзных отношений», «Разведённые с теремом», «Заморские», «Военные и богатыри», «Лесные», «Водные», «Магически одарённые».

— Слушай, а «Без маменьки» у них есть?

Лягушка молча перелистнула несколько страниц и ткнула пальцем в самый угол. Рубрика «Без маменьки» занимала жалкую четверть страницы и выглядела до того сиротливо, что хотелось накрыть её платочком. Яга посмотрела на рубрику. Лягушка посмотрела на Ягу. Обе промолчали, потому что некоторые вещи на свете в комментариях не нуждаются.

Первым попался князь Всеволод. С картинки глядел до неприличия приятный мужчина: аккуратная бородка, ровные белые зубы и то особенное выражение лица, какое бывает у людей, ни разу в жизни не спросивших, почём нынче овёс. Яга прочла вслух, с выражением, как читают приговор:

— «Всеволод, сорок семь лет. Разведён. Двое детей. Собственное княжество. Люблю охоту, путешествия, хорошие книги и домашний уют. Ищу добрую, умную женщину для серьёзных отношений. Бывшую супругу просьба не беспокоить». А ведь неплохо. Складно пишет.

— Ты отзывы читай, — посоветовала Лягушка. — Самое вкусное у них всегда в погребе.

— В каком ещё погребе?

— Так в «Трындере» отзывы называют. Наверху анкета: что мужик сам про себя написал, то и лежит на виду, как пироги на праздничном столе. А внизу погреб. Туда бывшие складывают всё, что с ним за годы засолили, заквасили и замочили. Сверху парадное, а в погребе запасы на зиму.

Яга покосилась на крышку собственного погреба, под которой стояли семь банок сушёных жаб, и решила, что сравнение, пожалуй, честное.

Первый отзыв сиял пятью звёздами: «Воспитанный. Принёс цветы. В трактире заплатил сам». Яга возмущённо отодвинулась от стола.

— Пять звёзд за то, что мужик расплатился за ужин?! До чего же нынче у девок упали запросы!

— Не спеши. Читай дальше.

Второй, на четыре звезды, сообщал: «„Двое детей проживают с матерью“ означает, что мать детей проживает в соседнем крыле его терема. „Мы почти не пересекаемся“ означает два раза в день». Яга замерла с куском хлеба на полпути ко рту.

— В одном тереме? Они живут в одном тереме?!

— Формально в разных крыльях, — деликатно уточнила Лягушка.

— Ах, в разных крыльях! Ну тогда, конечно, совершенно чужие люди. Практически незнакомцы.

Третий отзыв состоял из единственной сиротливой звезды и четырёх слов, написанных так, будто перо при этом ломали о колено: «Я и есть бывшая. Всеволод, когда ты уже съедешь?».

Яга медленно положила хлеб. Потом закрыла глаза. Потом начала улыбаться, и улыбка вышла такая широкая и счастливая, что Лягушка слегка отодвинулась.

— Мне нравится.

— Всеволод? — осторожно спросила Лягушка.

— Газета! Лягушка, это гениально! Тут тебе и анкета, и отзыв, и погреб! За триста лет я насмотрелась на мужиков, которые выглядели как Всеволод, и каждый раз, чтобы добраться до погреба, уходили месяцы. А тут три строчки!