Счастье в доме на краю осени

Лада Соль

Счастье в доме на краю осени

Глава 1

Открываю дверь в квартиру и пытаюсь подавить в себе тяжёлый вздох. Дима снова забыл закрыть её. Но я даже не буду ему об этом напоминать. Я так устала, что сил нет даже возмущаться, да и смысла не будет.

Я скажу слово, и его мама, которая живёт у нас уже второй год с того самого дня, как сказала, что только на зиму, а то слишком далеко ей в больницу ездить из деревни, снова влезет, защищая сына, и я останусь виноватой.

Машина мужа стояла возле дома, что снова заставило сглотнуть горечь. Я ведь спросила у него, когда он будет дома, когда он уезжал из офиса на час раньше меня. Просила, чтобы заехал за мной…

Эх, да ну его всё. Больно ли мне? Наверное, уже нет. Противно от собственной беспомощности — это больше подходит к моим чувствам.

Закрываю дверь за собой и только хочу позвать мужа, как замираю, уставившись на два чемодана и сумку, стоящую в коридоре.

В груди поднимается предчувствие, только пока не могу ответить себе: радостное или катастрофическое. Может, Лариса Олеговна, моя свекровь, наконец-то решила уехать к себе? А может, Дима решил сделать нам сюрприз, и мы едем куда-то на выходные? Давно уже нигде не были вдвоём!

Ставлю пакет с продуктами на пол и, разуваясь, прохожу вперёд. Мы с мужем несколько лет назад купили эту квартиру, продав мою двушку и взяв ипотеку, чтобы больше места было. Новый жилой комплекс, новая планировка. Диме понравилось, вот и взяли. Да и по карьерной лестнице он растёт уверенно, что не может не радовать.

Я это знаю точно. Мы работаем в одной компании. И пускай я только администратор. Встречаю гостей, провожаю куда нужно, слежу, чтобы всё было как положено на конференциях или когда приезжают партнёры. Но в том, что мой Дима может скоро стать новым руководителем нашего филиала, уже почти уверена.

Ну а то, что у нас с ним всё немного остыло, так у кого бы не остыло, когда “мама” постоянно рядом, особенно когда хочется побыть вдвоём. У нас даже в ванной больше нет замка, потому что ей может стать плохо, а мы не сможем к ней войти. И вообще, от кого закрываться!

Прислушиваюсь к тихим голосам на кухне и замираю у самого входа в гостиную-столовую. В современной планировке очень удобно стало, что всё совмещено. Снова смотрю на чемоданы и, улыбнувшись, делаю шаг вперёд.

— Где она шляется? Боже, что за невоспитанность! — возмущенное шипение Ларисы Олеговны раздражает, но не так сильно, как усталость.

— Мама, успокойся, — отвечает ровным тоном Дима. — Скоро приедет. Она же, вероятно, снова зашла в магазин. Вечно что-то ей нужно. — А вот это ранит!

Пренебрежительный тон мужа заставляет напрячься. Вспоминаю, что я купила, и хочется высказать ему, что, между прочим, я зашла за йогуртом для него, так как он не может ничего другого есть на завтрак. И за чечевицей для Ларисы Олеговны, так как она закончилась три дня назад, а я даже не удосужилась посмотреть!

— Ой, как же я ждала этот день! — неожиданно добавила Лариса Олеговна, да таким голосом, что можно испугаться. Столько превосходства и ненависти в нём. — Я тебе всегда говорила, что она тебе не пара. Толку от неё никакого! Даже родить не смогла за столько лет.

Воздух в груди застревает и причиняет физическую боль, но я жду, что Дима сейчас ответит маме, что это его нежелание заводить детей лишает Ларису Олеговну таких желанных внуков. Он же сам всегда говорил, что после моих травм не хочет подвергать меня такому испытанию как беременность.

— Мама, ты прекрасно знаешь, что она хочет жить для себя! — презрительно фыркает муж, а я чувствую, как у меня из груди вырывают сердце. Вот прямо на живую, без анестезии!

Медленно выхожу, чтобы меня заметили. Но больше делаю это для того, чтобы убедиться, что это точно мой муж сказал. Мужчина, с которым я прожила семь лет. Которому посвятила не только себя, не только дома, но и на работе.

Смотрю в спину мужа, который до сих пор в брюках и рубашке, которую я наглаживала утром, чтобы он выглядел идеально. Вот только рукава закатаны до локтя. Подтянутый, все его посещения спортзала на протяжении последний трёх лет не прошли даром. Темная макушка, в которую мне так нравилось запускать руки, вот только всё это сейчас кажется ненастоящим.

— Вот именно! Только о себе и думает! Как же хорошо, что ты с ней развёлся! Пускай проваливает теперь, — добивает Лариса Олеговна и в этот же момент разворачивается лицом к сыну, но застывает взглядом на мне.

И эта женщина рыдала на нашей свадьбе, радуясь тому, какая прекрасная невестка у неё будет! Или мне это только приснилось?

За секунду её взгляд меняется с испуганного на презрительно-высокомерный. Орлиный нос вздёргивается, делая её страшнее, чем она есть. Хотя теперь я сомневаюсь, что это не её настоящий вид.

Но я жду, когда Дима повернётся ко мне и скажет, что всё это злая шутка. Вот только его поза — чуть расставленные ноги, одна рука в кармане, во второй мобильный — и точно такой же высокомерный взгляд разрушают всё, о чём я ещё думала.

— Дима, о чём говорит Лариса Олеговна? — спрашиваю я и понимаю, что мой голос ломается на последних словах.

— А у тебя теперь ещё и проблемы со слухом, Ева? — спрашивает холодно Дима.

И я знаю этот тон. Так он разговаривает с провинившимися сотрудниками. Но я ведь его жена!

— Дима, — уже шепчу я. — Что происходит?

— Вот! — он поднимает какую-то папку с кухонного островка и идёт ко мне. — Ознакомься. Твои вещи собраны. Больше не задерживаю.

Опускаю взгляд на бумаги, которые он мне протягивает, и первым же листом через прозрачную обёртку вижу серое свидетельство о разводе.

— Как? Это невозможно, — выдыхаю я и не могу заставить себя взять эту папку в руки.

— Ева, прекрати разводить трагедию, — раздражённо бросает Дима и насильно всовывает мне папку в руки. — В наше время возможно всё. Особенно когда жена перестала отвечать требованиям мужа.

Глава 2

— Каким требования, Дима? — переспрашиваю я, пытаясь поймать взгляд мужа, но он смотрит куда угодно, но только не на меня. — Ты что такое говоришь? Это же мой дом! Такой же, как и твой.

— Ты смотри, как она заговорила! — взвизгивает Лариса Олеговна. — Это дом Димочки. Ты здесь приживалка, и всё!

И вот эти слова заставляют меня посмотреть на этот дуэт совершенно другим взглядом. Даже боль не может заглушить несправедливость, которая начинает давить на виски пульсирующей болью.

— Вообще-то здесь, — я тычу пальцем в пол, — вложена моя квартира, которая досталась мне от родителей.

— Да как ты смеешь! — заорала Лариса Олеговна. — Дима тебя взял. Кому ты вообще была нужна? Дима пожалел тебя, а ты…

— Мама, хватит, — Дима кладёт Ларисе Олеговне руку на плечо, а я отшатываюсь от этих двоих, как от пары ядовитых змей. — Ева уже поняла, что со мной ей не тягаться, — Дима переводит взгляд на меня и смотрит так, будто я грязь, а он божество. — Дай нам поговорить. Нужно же объяснить Еве, как теперь будут обстоять её дела.

Я замираю. Какой-то оглушающий шок не даёт мне даже полноценно воспринять всё. Сколько раз слышала от знакомых, как они заставали своих бывших за изменами и бросали их. Но здесь… да лучше бы это была измена, чем вот так!

Лариса Олеговна проходит мимо меня горделивой походкой, и не важно, что она ещё недавно жила в деревне, за пятьдесят километров. А теперь ведёт себя так, будто это её дом, а не мой.

Молчу и пытаюсь принять всё то, что сейчас услышала, но не выходит. Да, нам было непросто в последние два года, но это нормально. Мы уже столько лет женаты. Все проходят такие этапы, или…

— Дима, скажи мне, что это розыгрыш, мы посмеемся вместе и пойдём ужинать, — говорю тихо и надеюсь, что всё так и есть.

Но то, каким взглядом обдает меня мой муж, если его ещё можно таким назвать, заставляет отступить на шаг.

— Ева, я начинаю сомневаться в твоей адекватности, — зло бросает Дима. — Я тебе отдал документы о разводе, а ты мне рассказываешь о шутке. Вот в этом вся ты!

Он делает шаг назад, вскидывает голову к потолку и запускает одну руку в волосы.

— Мама собрала твои вещи, а ты продолжаешь стоять здесь и задавать идиотские вопросы, — продолжает он раздражённо. — Как ты вообще справляешься на работе со своими обязанностями, если дома не слышишь, что тебе говорит муж?

— Дома? — вскидываю я бровь и только сейчас начинаю осознавать, что всё это правда.

— Ну да, — кивает Дима и смотрит на меня с язвительной ухмылкой. — Это мой дом. И если ты забыла, я тебе напомню: ты сама подписала бумаги, когда мы оформляли квартиру.

— Ты сейчас серьёзно? — щурюсь я. — И где я, по-твоему, должна теперь жить?

— Где угодно, — разводит он руки в стороны. — Я устал от тебя. Ты больше меня не возбуждаешь. Да и не становишься моложе. Я даже не могу тебя показать нашим клиентам, с которыми часто езжу на встречи. Кого я покажу? Администратора? — и столько презрения в его словах, что я снова вздрагиваю.

— Ах вот оно в чём дело, — киваю я и снова глотаю эту невероятно болезненную горечь. — Я тебе не по статусу. Так почему же ты не заявился ко мне с любовницей? Зачем этот цирк, Дима?

— Да какая любовница? — хохочет он, только его смех слишком показной. — И даже если бы она и была, то я не настолько жесток, чтобы так поступать.

— Да ты что? Правда?! — спрашиваю я и с силой выталкиваю из себя воздух.

Мне нужно развернуться и уйти. Нужно взять себя в руки и всё проанализировать. Я ничего не понимаю, потому что мозг завис, будто поймал вирус, и всё потухло. Синий экран с бесконечно крутящимся колёсиком.

— А ничего, что твоя должность — это тоже моя заслуга, Зарубин? — спрашиваю я и заставляю себя перейти на его фамилию.

Дима вздрагивает и теперь сощуривается зло.

— Это я готовила для тебя проекты, за которые ты получал каждую премию. Я делала расчёты, которые всегда принимало руководство. Это я не осталась на своём месте, чтобы мой муж стал расти не только в своих глазах, но и в глазах подчинённых, — говорю и с каждым словом понимаю, что глаза начинает щипать, будто в них песка насыпали.

— Мелочная, меркантильная… — рычит Дима, но резко останавливает сам себя, не договаривая.

— Ну же, продолжай, — вскидываю подбородок, который уже дрожит. — Мне же всё равно терять нечего, так ведь? Я всё уже потеряла, сама того не зная.

— Да ты когда себя последний раз в зеркало видела? — рявкает Дима и подходит ко мне почти вплотную. — А ещё и детей хотела? Вот только я от такой, как ты, не хочу ребёнка, — брезгливо бросает он, снова осматривая меня презрительным взглядом.

— Всё, сынок, хватит! Пусть проваливает! Всё равно ничего не докажет! Ты начальник, а она на побегушках, — в столовую входит Лариса Олеговна, которая, по всей видимости, даже не уходила. — Откроет рот, уволишь её, и дело с концом.

Она обходит Диму и становится чуть сзади. Они смотрят на меня совершенно чужими глазами. У меня чувство, что никогда не знала их.

— Ты выгоняешь меня ночью из собственного дома? — всё же спрашиваю я.

— У тебя есть дом, — отвечает Лариса Олеговна. — Изба за городом, которую ты так и не продала. Вот туда и поезжай, а здесь нечего сидеть. А если не уйдёшь сейчас, я вызову полицию, — и снова растягивает губы в победоносной улыбке.

Смотрю на этих людей, с которыми делила кров, несколько секунд и понимаю, что совершенно их не знаю. Человек с которым я спала в одной постели столько лет, сейчас стоит напротив, а в его глаза нет ничего. И от этой пустоты и высокомерия внутри разрываются последние ниточки надежды на то, что это всё шутка!

Разворачиваюсь, молча беру чемоданы, сумку и даже пакет с продуктами забираю. Пальто я так и не успела снять, так что его сложно забыть. Выхожу с квартиры и слыша, как за спиной закрывается дверь не только на ключ, но и на внутренний замок. Вокруг зависает оглушительная тишина, и даже подъехавший лифт не разрушает её. А выйдя на улицу, понимаю, что начался мелкий осенний дождь.

— Поздравляю, Ева, с новым статусом не соответствующей жены. А точнее — разведёнки, — шепчу сама себе и поднимаю лицо к небу, чтобы дождь смыл слёзы, которые побежали по щекам, как будто только и ждали соответствующую погоду!

Вот только легче не становится. Внутри будто умирает всё. Причем не медленно, а сразу. Ногу прошивает резкая боль, как раз вдоль шрама, и поднимается к пояснице. Прикрываю глаза, сцепляя зубы, чтобы не застонать. Как я давно не чувствовала этой боли. Но эта физическая, от неё поможет таблетка. А что поможет от душевной?

Глава 3

Такси подъезжает к старенькому покосившемуся забору, когда на улице уже темнота непроглядная. И если выше по улице ещё есть фонари, то возле старенького домика моей покойной бабушки ничего не горит.

Да я и забыла, когда последний раз здесь была! Это же почти два часа пути по городу, а потом по поселку. Предпоследняя улица, да ещё и крайний дом.

— Вам точно сюда, девушка? — спрашивает таксист с седыми усами, чем-то напоминающий казака. — Что-то непохоже, что здесь кто-то живёт.

— Теперь живёт, — отвечаю осипшим голосом.

Всё же прогулка под дождём, чтобы остыть, оказалась слишком опрометчивой.

Я почувствовала взгляд таксиста, но не смогла даже повернуться к нему. Только тихо спросила:

— Вы списали деньги с карты за проезд?

— Сразу, — хмыкнул мужчина, будто я спросила его о чём-то глупом. Хотя, может, так всё и выглядит.

Рядом опустились мои чемоданы и пакет с продуктами. А сумку я так и держала в руках.

— Может, всё же передумаете? — неожиданно и как-то слишком участливо спросил мужчина, а я вздрогнула от жалости в его голосе.

— Спасибо большое за заботу, но я вернулась… — и слова застряли в горле, не выходя.

Нужно бы сказать домой, но не выходит! Я сюда приезжаю только раз в год, чтобы проверить, всё ли на месте, но так и не решилась продать, как ни уговаривал Дима.

Дима… мужчина, который обещал быть со мной и в горе, и в радости, в болезни и в здравии. Но оказалось, что человеческие слова не стоят ни гроша. А его так вообще — как замок на песке. Всё было так красиво, но приливом всё смыло.

За спиной завелся двигатель машины, и такси медленно тронулось вперёд, чтобы развернуться и уехать. Я провожала красные фонари задних фар, пока они не скрылись из виду.

Странно, но только сейчас я в полной мере осознала, что со мной произошло. Я оказалась никому не нужна. Стареющая жена, которая не возбуждает. Какая болезненная банальность.

Набрала в грудь побольше воздуха и толкнула старенькую калитку из деревянного штакетника. Дорожка к дому выложена из старого кирпича, чтобы можно было ходить не по грязи. Сам по себе дом высокий, но старый. Окна я так и не поменяла, решила, что это и не нужно. Зато можно сохранить всё так, как и осталось после бабушки. Подошла к крыльцу и, прихватив один чемодан, начала подниматься.

— Один. Два. Три. Четыре. Пять, — посчитала по старой привычке каждую ступеньку, и вторая половица веранды скрипнула под ногой.

Губы растянулись в горькой улыбке. Хоть что-то остаётся таким же в этом мире.

Нащупала ключ от замка, что так и прячется над дверью под досточкой, открыла дверь, и в нос ударил сырой, затхлый воздух. Прошла чуть вперёд и включила свет.

— Замечательно, — вздохнула я и уставилась на лужу в холодном коридоре. — Ещё и крыша протекает.

Прикрыла глаза и пошла дальше. Вошла в дом и, включив свет в первой комнате, осмотрелась. На деревянном полу вязаные дорожки. Старый диван накрыт посеревшим от времени покрывалом. два кресла, которые, наверное, старше меня возрастом, стоят по обе стороны от дивана. Большой стол посреди комнаты, вокруг которого четыре стула. Массивный сервант, в котором до сих пор стоят несколько чешских сервизов бабушки, а сверху графин-штоф в виде рыбы, со стопками такого же бело-синего цвета.

— Ну привет, дом, — сказала в пустоту дома и разрыдалась.

Оказывается, я не выплакала всё, пока шла под дождём к остановке, где и сообразила, что можно вызвать такси.

Ноги загудели, да так, что я только на последних крохах силы вышла на улицу, забрала оставшийся чемодан и, зайдя во внутрь, закрыла дверь на щеколду.

Прошла к дивану, даже не разуваясь, и, присев на него, уставилась перед собой. Внутри пусто, будто у меня отключили всё, что только можно было. Когда-то я себя так уже чувствовала. И так надеялась, что больше никогда не буду так раздавлена, в прямом и переносном смысле.

И если в прямом — меня никто не сбил в этот раз, то в переносном — меня вывернули и оставили так на обочине жизни. И самое ужасное, что это сделал тот человек, который когда-то клялся в любви.

Медленно опустилась на диван, подтянула ноги к животу и прикрыла глаза. Если я так полежу, меня никто не найдёт и не заметит, что я пропала. Тем более завтра суббота, никто меня не хватится до понедельника. А там…

И тут слова бабушки, как и тогда, семь лет назад, прозвучали так, будто она стоит рядом:

— Не смей сдаваться! Ты Синичкина! Кто бы что не говорил, а мы никогда не сдавались. Ничего страшного не случилось. И не таких собирали и лечили! И тебя выходят!

Сделала глубокий вдох и отпустила всё. Нет сил даже раздеться. Меня будто высосали всю. Никаких эмоций. Может, я и тряпка, но хочу побыть такой хотя бы сегодня.

Вот только совсем не ожидала того, что утро наступит так быстро, вытаскивая меня их глухого, тяжелого сна. Нет, мне ничего не приснилось, но такое чувство, что я и не спала вовсе, а в окно светит осеннее солнце.

Я продрогла, и осознание того, что в доме холодно, настигло слишком поздно. Вот только меня же что-то заставило открыть глаза. Я медленно села, понимая, что у меня затекла половина тела до болезненного состояния. В голове зашумело, но я попыталась прислушаться к окружающей среде и поняла, что мне не показалось.

Кто-то плачет! Поднялась, пошатываясь, и понимаю, что и ноги отекли в сапогах.

Пошла в сторону выхода и, открыв дверь, увидела, что с одной стороны ступенек открыта деревянная дверца. Бабушка там хранила тяпки, грабли да корзины для работы в саду, а сейчас…

Снова послышался плач, только теперь такой, будто кто-то пытается сдерживаться. Аккуратно спускаюсь вниз и, обойдя крыльцо, замечаю малышку, что сидит на земле под ступеньками, положив голову себе на коленки.

— Ты откуда здесь? Как тебя зовут, малышка? — спрашиваю я тихо, чтобы не испугать девочку, присаживаясь на корточки и заглядывая в дверцу под высоким деревянным крыльцом.

— Уля, — отвечает малышка в смешной шапке с двумя бантиками по бокам, белой курточке, которая уже точно такой не будет, и с яркими голубыми глазами.

— Ты что здесь делаешь? — задаю ещё один вопрос и подмечаю, что крошке около четырёх.

— Прячусь, — отвечает она очень даже хорошо для её возраста и в следующий миг всхлипывает.

— Ой, нет, плакать нельзя, — сразу начинаю говорить я и пытаюсь забраться к Уле под крыльцо. — Тебя же кто-то ищет, наверное?

— Нет, — качает головой Уля, смотря на меня огромными глазищами, когда я наконец-то влезаю под крыльцо, пачкая пальто. — Я никому не нужна. Папа работает, а няня сказала, что моя мама на небе.

От слов Ули моё сердце пропускает удар, но я совсем не ожидаю того, что на весь двор прозвучит громогласный крик.

— Ульяна! Где ты, дочка?

— Не выдавай меня, — умоляюще смотрит на меня Уля, а её маленькие ручки уже дрожат. — Папа снова будет злиться.

— Нельзя прятаться от папы, — пытаюсь объяснить Уле, но она только упрямо машет головкой.

— Ульяна! — голос раздаётся уже ближе, а у меня на подкорке мелькает какое-то воспоминание.

— Он меня не любит, — всхлипывает Уля и неожидано придвигается ко мне, а я на подсознании прижимаю маленькое тельце к себе и чувствую, как снова пощипывает глаза.

— Вот ты где! — раздаётся прямо над нами, а я отшатываюсь от испуга и узнавания.

— Ты? — шепчу я, уставившись в свое болезненное прошлое.

— Ты?! — спрашивает он почти одновременно со мной, вот только почему-то бледнеет и отшатывается от нас с Улей.

— Не обижай её, папа! — пищит Ульяна, а я вздрагиваю от её слов.

Перевожу взгляд с Ульяны на когда-то горячо любимого мужчину и понимаю, что судьба не могла найти другого времени, чтобы окунуть меня ещё сильнее в боль прошлого и настоящего!

Глава 4

9 лет назад…

— Что такое любовь, Ева?

— Ева, ты меня слышишь?

— Ты моё наваждение, Ева! Я дышу только тобой.

Ева… Ева… Ева…

Открываю тяжёлые веки и понимаю, что вокруг что-то противно пищит. Боль в теле такая, что невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть. А ещё…

— Ярик, — хриплю я и понимаю, что горло безбожно дерёт от сухости.

Закашливаюсь, и писк вокруг становится просто оглушительным. Но я не могу пошевелить ногами. А ещё…

— Тихо. Ну вы что? — кто-то подбегает, помогает мне лечь обратно и даже подаёт немного воды. — Нельзя шевелиться. Нога на растяжке. Доктора собирали твою ногу по кусочкам. Да и спина…

— Что со мной? — спрашиваю я хрипло.

— Ты что, ничего не помнишь? — шокировано смотрит на меня женщина в белом чепчике. — Ты попала в аварию. Мотоцикл, на котором ты ехала, сбил автомобиль. Ты только не нервничай… — начала успокаивать медсестра, но приборы снова запищали.

А Ярик? Где он? Мы ехали вместе!

***

Настоящее…

— Ты же мертва! — и это не вопрос сейчас.

Голос Ярослава Акулова надламывается, а в глазах пляшет паника, или, может, это что-то другое. Вот только слова, которые он произносит, осыпаются мне в душу пеплом прошлого с характерным привкусом.

Пытаюсь улыбнуться, но губы особо не слушаются, да и место не очень подходит для улыбок. Тем более здесь маленький ребёнок.

— Давай выбираться, — отрываю взгляд от Ярослава и смотрю на Ульяну, что прижимается ко мне. — Не будем нервировать твоего папу.

Ярослав делает шаг назад, давая возможность выбраться мне и помочь Ульяне. Вероятно, я ещё под влиянием тяжёлого сна и вчерашних событий, поэтому не могу собрать себя.

Осматриваю своё безнадёжно испорченное пальто, смотрю на Ульяну, что тоже пытается вытереть грязные разводы на белой курточке, и понимаю, что похожи мы с ней сейчас на бомжей.

Вот только в груди такая огромная дыра, что я даже не могу в полной мере оценить масштаб катастрофы.

Поднимаю взгляд на Ярослава и тяжело сглатываю. В висках начинает пульсировать боль, а тело подрагивать. Странная реакция на человека, который точно так же когда-то предал меня. Но я даже разозлиться не могу на него.

— Здравствуй, Ярослав, — наконец-то произношу я. — Ты, прежде чем ругать Ульяну, спроси, почему она здесь спряталась. И что ей сказала её няня, или кто там присматривает за малышкой.

— Ева, — его голос хриплый, а грудь поднимается слишком бурно. — Ты…

— Жива, как видишь, — вскидываю голову, чтобы не дать себе согнуться от тяжести навалившихся событий.

А Акулов всё такой же… даже странно себе это говорить, но красивый. Вот только причёску он изменил, да и стиль сам. Нет больше кожаных штанов и косух. Сейчас на нём стильные брюки со светлым пуловером и осеннее пальто. Дорогие часы на запястье и аромат нишевого парфюма.

Такой же высокий, подтянутый, даже слишком. Нет в нём больше того парня, с которым я каталась на мотоцикле и которого любила больше жизни. Сейчас передо мной стоит мужчина с модной небритостью и знающий цену этой жизни.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, в очередной раз пробегая по мне взглядом.

— Вероятно, теперь живу, — усмехаюсь я, через боль растягивая губы в улыбке.

— Почему? — ещё один вопрос, который я не могу понять. Слишком ко многому можно отнести это его «почему».

Прикрываю глаза и набираю в грудь побольше воздуха. У меня был план не проснуться сегодня. Но снова всё пошло наперекосяк.

— Я не умею читать мысли, Акулов, — вздыхаю я, понимая, что ничего не изменится, если мы так и будем стоять и смотреть друг на друга. — И твоё «почему» мне совершенно неясно. Почему ты исчез? Или, может, почему я выжила и снова хожу? Или почему я здесь? — и для убедительности показываю пальцем в сторону старенького дома.

Ярослав делает резкий шаг ко мне и протягивает руку, чтобы ухватить мою.

Что-то с моей реакцией не так! Я даже не соображаю, что нужно отшатнуться или отойти назад.

Он смотрит на мою ладонь буквально несколько секунд, проводит пальцами по ней и отпускает. Присаживается и подхватывает Ульяну на руки.

Я и забыла, что маленькая крошка до сих пор стояла здесь и молча смотрела на нас. Только на руках у Акулова я вижу, как они похожи. Сердце сжимается, причиняя почти физическую боль. Ещё одно доказательство моей несостоятельности. Даже Акулов стал отцом за эти годы, а я стала той, что не соответствует требованиям мужа.