Пляски на грани. Книга 1

Иэн кивает.

— Без обид, Иэн. Я не хотел доходить до этого, Мартин, ты продюсер, ты меня поймёшь. Я хочу вот что.

Он говорит медленно, словно каждое слово даётся ему ценой невероятного усилия воли (и целостности скелета):

— Взять две песни и соединить их. «Обезьяна и AirPhone — Break a Leg» — вокальная партия Yankha. Инструментальная партия, извини, Иэн, твоего вокала здесь не планировалось. Попробовать услышать, как они соприкасаются, ведут диалог. Что из этого получится?

Я не знаю, что из этого выйдет. Может — пшик. Может — то, чего раньше не было.

Драматургия — в самом столкновении: две чужие вселенные сходятся, и в точке их пересечения появляется история.

Я хочу почувствовать музыку, которая творится здесь и сейчас. Вы, музыканты, сейчас рядом со мной. Я как бы в стороне — и вдруг начинаю осознавать: идентичность нестабильна. Сюда уже проникло что-то потустороннее. Между вами происходит обмен лицами. На сцене, помимо вас, пляшут полуобнажённые тени. Барабанщик преображается в киборга — ритм механистичен. Вокалист — в волка: это инстинкт. Саунд собирается в центре между вами, проваливается в землю, пробивает твердь на противоположной стороне Земли и возвращается вселенским ураганом.

Бернард закуривает.

Иэн медленно выдыхает.

— И когда ты хочешь начать?

— Вчера.

Пауза.

Старик в этот момент начинает левитировать в нескольких сантиметрах над столиком.

Иэн молчит.

Мартин резко встаёт.

— Включите мне этот трек и текст можно?

Время из состояния «хронос» переходит в состояние «кайрос».

---

### Глава 5

Запахи старой пыли, смешанные с едва уловимым запахом электрических проводов, забытого чая и дешёвой, нестираемой тоски, витали в репетиционной комнате, придавая ей особый шарм прошедших лет. Тишина здесь царствовала вечностью, храня голоса и звуки, оставленные прошлым поколением музыкантов, — звуки, которые, вероятно, были такими же бессмысленными, как и те, что вот-вот должны были родиться.

Старая аппаратура молча наблюдала за происходящим. Ударные инструменты терпеливо ждали своего часа, покорно следуя ходу времени, как и всё в этом мире, обречённое на износ и поломку. Стены этой комнаты стали свидетелями множества историй, услышавшими столько рассказов, что ими можно было бы заполнить целые страницы книг, которые никто никогда не прочтёт.

Четыре музыканта сидели рядом, выглядя скорее чужими друг другу людьми, случайно оказавшимися в одном лифте, чем сплочённой командой единомышленников. Каждый пребывал в своём мире мыслей и переживаний — в мире, который был лишь неудачной копией реальности.

Иэн выделялся своей хрупкостью и прозрачностью, словно призрак прошлого или просто очень больной человек. Его костюм смотрелся странно, как чуждая оболочка, аккуратно причёсанные волосы говорили о желании соответствовать сцене, но среди спутанных грив товарищей выглядели искусственно и жалко. Белоснежное лицо было лишено выражения, но глаза излучали тревогу и глубину, способную увидеть суть вещей, — если бы эта суть не была столь невыносимо скучной.

Рядом сидел Питер, слегка откинувшийся назад, чувствующийся центром притяжения пространства. Бас-гитара в его руках — тотем власти и силы в мире, где власть иллюзорна.

Бернард осторожно касался струн, извлекая редкие резкие ноты, подобные натянутым нервам человека, который боится признаться себе в полном отсутствии желаний.

Стивен замер перед ударной установкой, подобравшись как ученик перед уроком учителя, полного внимания и готовности реагировать на любые изменения — на любые бессмысленные команды.

Yankha стояла у стены, незаметная и неприметная, словно часть интерьера или дефект покраски. Изношенные дешёвые джинсы, свободный свитер подчёркивали её небрежный образ — образ человека, который давно проиграл битву с собственным отражением. Непослушные пряди хаотично танцевали вокруг головы. Взгляд её был спокоен и выражал принятие собственной индивидуальности — индивидуальности, стёртой в порошок жерновами времени.

Наконец, прервав затянувшуюся тишину, которая была единственным честным элементом в этой комнате, Мартин мягким голосом попросил:

— Спойте что-нибудь… Только не «Обезьяна и AirPhone — Break a Leg».

Она кивнула. Без лишних движений взяла акустическую гитару — кусок дерева с натянутыми жилами — и села на стул. Её голос ворвался в атмосферу:

поведай мне, земляному червю... замысел Бога, если он Есть

а Если нет, не обессудь... тень каблука... пронеси надо мной

спой мне, животному, песню о том... где-то был Свет, но лучше не лезть

но Я уже там... как теперь быть... если не знаешь... пройди стороной

Голос девушки звучал уверенно и искренне. Он передавал через себя эмоции, подобные штормовому ветру над Темзой: опрокидывающему лодки (надежды), срывающему черепицу с крыш (иллюзии), заглядывающему в окна (в души), как в глаза мёртвых рыб.

Нотация музыки больше напоминала приговор, вынесенный судьбой без тени сожаления и милосердия.

Стивен перестал легонько бить палочками по тарелкам. Вся группа внимательно вслушивалась в песню. Они слушали не музыку. Они слушали подтверждение собственной обречённости.

Последняя нота растворилась в воздухе, повиснув в пространстве, как последний выдох умирающего.

Старик опустился на стул. Его лицо окаменело.

Она поёт так, будто не исполняет песню, а сообщает диагноз неизлечимо больному обществу.

Иэн тяжело вздохнул. Это был вздох человека, несущего на плечах груз не своей вины.

— Начинаем... — задумчиво произнёс он.

Первый удар барабанов прозвучал ритмично и резко, подобен биению сердца в последние секунды агонии. Стивен играл безупречно, задавая точный темп механического распада.

За ним вступил бас — низкое гудение, которое наполнило помещение глубокими вибрирующими оттенками тревоги.

Аккорды Бернарда звенели сухо и холодно, будто металлический провод под напряжением или оголённый нерв цивилизации.

Сам Иэн казался отделившимся от реальности — реальности, которая была ничем не лучше любой другой. Его движения были порывистыми и конвульсивными. Микрофонная стойка стала осью вращения его сознания — единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Музыка набрала плотную тёмную окраску, приобретая практически монохромный вид. Это создавало впечатление гипнотического транса или просто предсмертного оцепенения. Повторение превратилось в пульсирующую основу всего сущего.

Через пару минут игры Иэн остановил коллектив коротким движением руки:

— Следующий такт. Только рефрен.

Yankha поёт:

Обезьяна и AirPhone

Иэн молчит. Он смотрит на неё. Его губы шевелятся, но звука нет. Только тишина между ними.

И вдруг тихо, почти шёпотом, словно обращаясь к кому-то невидимому:

— Life whispers back: "Not here, try again. Break a leg"

Группа продолжает играть.

— Весь трек! — резко командует Иэн. — Играть целиком!

Yankha поёт:

банально просто... нести свой... крест

подобно магу... как в куклу Voodoo... вонзи в экран... свой перст

взорвутся биржи... ворвутся порши... в твою постель

падут покорно... лавины порно... на Куршавель

в этом философия... как мантра... как вселенский закон

вот икона эпохи... обезьяна и AirPhone

обезьяна и AirPhone

Барабаны играют ровно. Эта ровность метронома на кладбище.

Бас держит линию отчаяния.

Гитара шумит и снова вплетается в общую канву распада.

Они продолжают играть.

Такт.

Ещё один.

Движения Иэна становятся всё резче.