Тень княгини

— Символ тот же, что и на кулоне Платоновой, — выдохнула Эва. — Только крупнее. Линии грубее, но рука уверенная.

— Я помню его с детства, — кивнул Савицкий. — Надо же, как мхом зарос. Теперь почти не видно.

— Мне кажется, Анна ехала ночью к этому камню. Она знала о нем.

— О нем знали многие из тех, кто рос в этих местах, — пожал плечами Савицкий.

Эва поднялась, бережно пряча кулон обратно. Ее глаза лихорадочно блестели. — Олег, ты ведь местный. Ты знаешь, что здесь было тридцать лет назад, до того, как лесхоз высадил новые деревья? Почему здесь посадили новую дубраву?

Савицкий резко развернулся, и в его глазах на мгновение полыхнул тот самый дикий, колючий блеск, который Эва так часто видела в нем, когда его взгляд оказывался прикован к выпуску новостей на экране телевизора.

— Тридцать лет назад здесь была деревня, Эва, — отрезал он, и в его голосе проступила опасная, леденящая стужа. — Маленькая, глухая деревенька на четыре дома. А потом ее просто снесли и стерли с карт. Засадили дубами. Все, хватит, поехали домой. Юля ждет, чай остынет.

Он пошел к машине размашистым, тяжелым шагом, напрочь закрываясь от любых расспросов. Федор и Эва переглянулись. Тайна аварии Анны Платоновой прямо сейчас, на их глазах, пускала свои корни глубоко под эту молодую дубраву, и Савицкий явно был частью какой-то закопанной в землю правды.

Они не стали спорить и в задумчивости сели в машину. Дом Савицких над рекой встретил их уютным теплом и тихим, умиротворяющим запахом детской присыпки и печеных яблок. Юля суетилась у плиты, стараясь казаться веселой и гостеприимной хозяйкой, но Эва сразу уловила, как натянута струна в ее движениях. Юля слишком громко ставила чашки, слишком тщательно, избегая взгляда мужа, поправляла завернувшийся край скатерти.

Олег молча прошел к окну, по привычке засунув руки в карманы, и уставился на темную воду реки. Напряжение между супругами было сейчас осязаемым, как предгрозовой воздух.

Федор, пытаясь разрядить обстановку, подошел к годовалому Вите, который смешно пыхтел на ковре, пытаясь нанизать кольцо на деревянную пирамидку. — Ну что, крестник, у твоего отца дела в районе идут лучше, чем у тебя с этой геометрией?

Олег даже не обернулся. Он потянулся к пульту и щелкнул кнопкой. Просторную кухню тут же заполнил выверенный, скорбный голос ведущего телепрограммы.

— «...Трагическое совпадение или злой рок, преследующий главный телеканал страны? — вещал с экрана молодой журналист на фоне фотографии улыбающейся Анны. — Две трагедии, разделенные двумя годами. Сначала — загадочная гибель известного ведущего Андрея Рудницкого в стенах замка Амброжевских на западе Беларуси. И вот теперь — страшная ночная катастрофа на брестской трассе, унесшая здоровье, красоту и талант блистательной Анны Платоновой. Коллеги погибшего Рудницкого поговаривают о мистическом проклятии, которое буквально выкашивает лучшие лица национального эфира...»

Юля резко, с глухим стуком опустила тяжелый фарфоровый чайник на деревянную подставку. Пара капель кипятка брызнула ей на пальцы, но она даже не поморщилась.

— Выключи, — тихо, но отчетливо произнесла она, глядя в спину мужа.

Олег не шевельнулся. На экране как раз пустили нарезку из старых репортажей Анны.

— Олег, я прошу тебя, выключи это немедленно! — В голосе Юли прорезались опасные, звенящие нотки. Она рванулась вперед и сама выдернула пульт из его пальцев, погасив экран. — Сколько можно? Ты третьи сутки сам не свой. Из Минска не вылазишь, столичных следователей на уши поднял, схемы ДТП у тебя на столе вместо ужина! В управлении только о твоих звонках и говорят. Что происходит, Савицкий? Откуда такая трогательная забота о королеве прайм-тайма? Может, я чего-то не знаю о твоих скрытых пристрастиях к столичным звездам?

Федор в углу замер, мягко прижав к себе притихшего Витю. Олег медленно повернулся к жене. Его челюсти были сжаты так, что на скулах ходили желваки, а взгляд ясных глаз стал пугающе пустым, застывшим. Он не стал оправдываться. Мужчины его породы вообще не умеют оправдываться, особенно когда внутри все горит.

— Юля, не глупи, — глухо бросил он и, круто развернувшись, вышел из кухни, хлопнув входной дверью. Через секунду со двора донесся резкий рык мотора его служебной машины. Он снова уехал. К своим подозреваемым, схемам ДТП, звонкам и протоколам.

Юля осталась стоять посреди кухни, тяжело дыша, ее нижняя губа предательски задрожала. Она беспомощно опустилась на стул, закрывая лицо ладонями.

Эва мягко обошла стол, присела рядом и положила свою тонкую, теплую ладонь на ее подрагивающее плечо. — Юлечка, послушай меня... Все совсем не так, как тебе кажется. Я знаю Олега. Дело не в ее красоте и не в ее статусе. Ты бы видела, как он смотрел на этот валун в дубраве. Его кроет не влюбленность. Это что-то другое. Юля, а что, если... что, если они были знакомы в детстве? Ну, там... тридцать лет назад, в той деревне, которую снесли?

Юля со слезами на глазах горько, даже истерично усмехнулась и покачала головой, отнимая ладони от лица: — Эва, ты шутишь? Или перечитала своих замковых хроник? Да я ее биографию знаю лучше, чем свою собственную! Когда Олег начал с ней пересекаться по делу Рудницкого, я всю ее подноготную по базам пробила, до третьего колена. Анна Платонова родилась и выросла в Витебской области, точнее в Витебске. Школу там закончила с золотой медалью. Потом уехала в Москву, поступила в МГУ, с отличием закончила журфак. Ее там с руками и ногами оторвали, она на московском телевидении три года федеральные новости вела, ей такую карьеру пророчили! Но понесла же ее какая-то нелегкая обратно к нам, в Минск... Какое детство на Ясельде, Эва? Какая деревня? Она в наших краях до своего первого репортажа из замка вообще ни разу в жизни не была! У нее документы железные: Октябрьский район города Витебска. Точка. А он на нее так еще до нашей свадьбы смотрел. Ты же помнишь? Шелохнуться нельзя было, когда новости с Платоной выходили.

Кухня снова погрузилась в тишину, прерываемую только тихим тиканьем настенных часов.

Эва медленно подняла глаза на Федора, и в ее взгляде профессионального антиквара, привыкшего распознавать самую искусную фальшивку, вдруг вспыхнул холодный, пронзительный азарт. Она вспомнила тяжелый потемневший кулон в своей сумке и глубокие, изящные сколы на гранитном валуне посреди молодой дубравы. Эва повернулась к Юле и тихо, с пугающей логической отчетливостью произнесла: — Хорошо. Пусть Витебск. Пусть МГУ и Москва. Но тогда ответь мне, Юля... Откуда московская девочка с железной биографией и родней в Витебской области знала, что ночью, в тумане, нужно ехать именно к вашей глухой дубраве? И откуда она знала, что глубоко подо мхом, на старом пограничном камне, высечена именно эта степная лодочка?

Глава 9. Граница миров

Двухметровый гранитный валун у болотного русла Ясельды вырос перед ними из серой предрассветной мглы, точно караульный на границе миров. Повозка шла ходко, но Донна все-равно успела приподнять тяжелый кожаный полог, жадно вглядываясь в очертания камня, у подножия которого еще вчера решалась судьба городища, давшего ей приют.

Прямо по центру плоские грани валуна рассекал глубоко и грубо выбитый символ — личное княжеское клеймо Ратибора в форме яростно оскаленной головы волка. Этот знак, оставленный здесь много лет назад предками Лютого, доминировал надо всей низиной, нависая над топями и прижимая к самой воде даже ветви старого пограничного дуба. Донна смотрела на высеченный в камне силуэт зверя и чувствовала, как ледяной страх медленно опутывает сердце: она въезжала на территорию князя, который отныне безраздельно владел ее судьбой.

За всю дорогу Ратибор даже не оглянулся, и казалось, что он давно забыл о своей добыче, которую так безрассудно выбрал вместо предложенного Тихомиром зерна. Вскоре показались бревенчатые стены княжеского городища. Стоило тяжелым дубовым воротам, окованным железом, захлопнуться за спинами всадников Ратибора, как по просторному двору поползли шорохи и шепотки. Суровые гридни, только вчера рубившие кочевников, теперь с опаской косились на повозку, а дворовые бабы, завидев выходящую на свет тонкую черную фигуру с развевающимися от ветра всполохами ткани, торопливо зыркали по сторонам и отводили взгляды.

— Лютый ведьму из болот привез — донесся до Донны ядовитый, приглушенный голос от колодца. — Служанку Мары. Лица нет, под черным льном прячется, а голосом скрипит, точно немазаная телега. Тихомиров дар с душком, не к добру это...

Донна шла за размашистым шагом Ратибора, едва дыша от парализующего, удушливого страха, но спину держала ровно. Никто бы сейчас не сказал, что вся ее привычная уверенность Тени, наводящей на всех оцепенение, растаяла без следа. Больше всего на свете, до судорог в хрупких пальцах, она боялась сейчас двух вещей: столкнуться лицом к лицу с гордой молодой княжной, которую Ратибору когда-то выбрала мать, и выдать себя перед собственным сыном Светозаром, отобранным у нее еще кричащим младенцем. Она заставила свое тело стать послушным и безмолвным, лишь бы никто не заметил, как дрожат под черным покрывалом обгоревшие плечи, затянутые новой уродливой кожей. Мара, относившаяся к ней, как к единственной подруге и названой сестре, не поскупилась: ее Тень была укутана в привозной, редкий черный лен — тончайший, мягкий, струящийся, словно ночной туман. Ткань скрывала все — и шрамы, и изломанное тело, оставляя миру лишь узкие прорези для глаз. Она и тут не должна вспоминать, что когда-то звалась Дарой и заставляла теплеть хмурый взгляд Ратибора. Отныне и здесь она навсегда Донна, Тень.

Князь молча прошел вперед через сени. У самого входа на его личную, неприкосновенную половину Ратибор сделал едва заметный, властный жест рукой — и застывшие на часах верные гридни тут же осадили назад, перекрывая проход для всех остальных. Ни один человек в тереме не посмел сделать и шагу вслед за хозяином. Челядь расступалась, кланялась в пояс и замирала, не смея поднимать глаз.

Они остались одни. Донна шла за ним по темным переходам огромного, до боли знакомого терема, вдоль бревенчатых стен, помнивших ее прежние шаги. Они поднялись на второй ярус, миновали пустующую светлицу, и вдруг Ратибор откинул тяжелую медвежью шкуру, закрывавшую неприметный проем.

Челядь обходила это место десятой дорогой. Огромная шкура старого лесного хозяина висела здесь десятилетиями, служа не столько украшением, сколько священным оберегом от дурного глаза, к которому простые слуги боялись даже прикоснуться. Для дворовых девок и ключниц за этой шерстью веками высилась глухая, монолитная стена, держащая кровлю — в рубленом тереме никому и в голову не приходило искать скрытые швы. Мужчины его породы умели хранить секреты еще на этапе закладки венцов: этот узкий проход был искусно скрыт внутри межстенного переруба, образованного двойной стеной при стыке двух жилых клетей. Потайная створка, вытесанная из того же дуба, плотно входила в пазы бревен, сливаясь с ними рисунком коры так, что без личного знания ее было не найти. А сакральный страх перед Лютым охранял этот секрет надежнее любых железных замков — за один только лишний взгляд в сторону княжеской опочивальни дворовых ждала неминуемая смерть.

И даже Донна осматривалась теперь с любопытством, не понимая как среди знакомого терема мог оказаться неизвестный ход. Ратибор лично толкнул потайную дубовую створку, пропуская ее вперед, и зашел вслед за ней.

Широкие плечи князя касались рубленых бревен в этой темноте. Проход был узок, явно не для него, но именно этим тайным путем, огибавшим парадную светлицу и гридницу в самой толще стен, он вел сейчас ее. Наконец она остановилась в тупике стены и глаза рассмотрели в темноте еще одну шкуру. Ратибор приподнял край через ее плечо и толкнул вперед еще одну неприметную дверь. Они вошли в небольшую каморку — заднюю комнату, расположенную прямо за стеной его собственных покоев, как сразу поняла Донна.

Здесь пахло сушеной травой, дегтем и овечьими шкурами. Ратибор повернулся к ней. Железную личину шлема он снял, едва войдя в терем, и его лицо со шрамами было совсем близко. Но она не знала его таким. Она помнила его другим — молодым, отчаянным, смотрящим на нее со щемящей нежностью. А теперь она его служанка, тень без лица, которую и по людным коридорам вести стыдно. Между ними повисла тяжелая, плотная тишина без единого слова — только ее частое, сорванное дыхание под черным льном и его пронзительный, гипнотизирующий взгляд. Наконец князь отвел глаза.

— Будешь жить здесь, — глухо, не терпящим возражений тоном произнес Лютый, и его голос срезонировал со стенами узкой комнаты. — Слушать стены. Замечать то, от чего другие воротят шеи. Мне нужны твои глаза, Тень, твой острый слух и то, что знаешь ты, но не видят другие. Будешь говорить мне все, что шепчут воеводы в сенях. Будешь моими глазами и моими ушами за гриднями, станешь служить мне, как до этого служила Маре. И станешь предана мне так, как была предана княгине.

Она почтительно склонила голову, и черные ткани ее одеяния беззвучно упали с плеч вперед, подняв в полосе бьющего сквозь узкое волоковое окно солнца крупицы пыли. Князь задумчиво кивнул.

— Ходить можешь по всему двору, где вздумается, но возвращаться всегда станешь этой стороной.

Он открыл дверь, соединявшую эту комнатушку с его княжеской опочивальней, вошел туда и захлопнул створку за собой. Задвижка с обратной стороны закрылась со страшным, окончательным стуком. Донна осталась наедине со своей темнотой и блеклым светом из окна, который больше не мог ее ни согреть, ни раскрасить дни. Вся ее жизнь теперь была сплошной теменью. Пространство между ней и Ратибором сузилось до толщины одной бревенчатой стены и расширилось до пропасти ее изуродованной жизни.

Чтобы не слышать его шагов за стеной, Донна выскочила обратно в узкий коридор тайного хода и, минуя темные переходы, спустилась вниз, к дальнему выходу на хоздвор — туда, где можно было затеряться среди челяди, чтобы не слышать его тяжелого дыхания и не думать о том, как близко и далеко одновременно он теперь был.

У самого выхода ее перехватила сгорбленная, суровая старуха в грязном переднике — старшая ключница терема. Она долго разглядывала Донну, словно черное пугало, неодобрительно качая головой.

— Чего вырядилась в траур, девка? У нас в тереме и без тебя тоски полно, — зло заворчала старуха, преграждая ей дорогу. Она понятия не имела, каким путем князь доставил Тень наверх, и посчитала черную фигуру обычной безродной рабыней, пригнанной из болот Тихомира. — Увязалась за князем, бесстыжая, думаешь, раз Тихомир тебя Лютому в зубы сунул, так сразу в верхних сенях сидеть станешь? Мечтай больше. Ишь, нацепила тонкую ткань, княгиню из себя строишь? Только глаза бесстыжие и торчат. Иди за мной, ведьма. Твое место на нижней половине, с челядью. Селить тебя в тереме никто не обещал. Обойдешься каморкой у старой мыльни, там как раз угол пустой, мышиный. Пошли!

Рука, затянутая привычно черной тканью машинально потянулась к груди, где под слоями ткани был спрятан материнский кулон.

Глава 10. Излом

Выход из небытия был похож на томительное, страшное мгновение, как если бы повозка Донны с глухим стуком колес сорвалась с деревянных лежней ворот и пошла тонуть в болотной гати. Только вместо сырого тумана Ясельды, Анну встретил тяжелый, удушливый запах антисептика, а вместо гортанного крика птиц — мерный, бездушный писк кардиомонитора.

Анна открыла глаза. Потолок реанимационного бокса — стерильно-белый, разлинованный на безликие квадраты — показался ей потолком чужой, ледяной гробницы. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Каждое движение ресниц причиняло тупую, ноющую боль. Но самым страшным было другое: левая половина лица, от виска и почти до самого подбородка, пульсировала тягучим, стягивающим жаром. Кожа там казалась неживой, деревянной, будто ее намертво стянули чужой, уродливой маской.

Она попыталась повернуть голову, но горло сковал сухой, мучительный кашель. Трубки уже не было, но внутри саднило так, будто горло обожгли изнутри.

— Тише, Анечка, тише... Не надо резко. Живая, господи, живая...

Этот голос не принадлежал ни Маре, ни хмурому Ратибору. Он был мягким, глубоким и очень знакомым.

Анна сощурилась от яркого света ламп и с трудом сфокусировала взгляд. Рядом с кроватью растекалась бликами неясная фигура, но поймав знакомые оттенки голоса, она поняла, что на пластиковом медицинском стуле, сидела Эва. На ней был больничный халат, наброшенный поверх шерстяного джемпера, а на бледном лице, подернутом кругами отчаянной усталости, читалось неподдельное облегчение. Эва перехватила ее слабую руку, опутанную катетерами и прозрачными трубками, и бережно, едва дыша, сжала в своих пальцах.

— Я... где? — голос Анны прозвучал неузнаваемо. Он был низким, надсадным, гортанным, точно у нее внутри сожгли все голосовые связки. От этого звука ее саму передернуло от ужаса. Это был голос из ее сна. Голос Тени.

— В Минске, в клинике. Все самое страшное позади, слышишь? — Эва торопливо потянулась к тумбочке, взяла влажную марлевую салфетку и осторожно смочила Анне пересохшие, потрескавшиеся губы водой. — Авария была сильная, скорая тебя сюда перевезла. Врачи сотворили чудо, Аня. Ты спала почти четыре дня. Мы все с ума сходили. Ты не представляешь, как все за тебя переживали. К тебе не пускают никого. Прости, но мне пришлось назваться сестрой, чтобы прорваться в бокс. Я знаю, что ты ко мне ехала...

Анна словно не слышала ее. Весь этот привычный столичный шум, чужие переживания и «сестринство» Эвы пролетели мимо ее сознания, разбившись о глухую, пульсирующую боль в левой щеке. Ужас, копившийся внутри четыре дня, ледяной волной подкатил к горлу. Деревянная кожа. Бинты.

Она судорожно, ломая ногти о гладкую больничную стену, рванула правую руку вверх, пытаясь высвободить пальцы из ладони Эвы.

— Зеркало... — глухо, пугающе гортанно вытолкнула она сквозь сухие губы. Глаза Анны расширились, в них вспыхнул дикий, яростный блеск волчонка, загнанного в угол. — Дай... зеркало. Быстро!

— Аня, подожди, тебе нельзя сейчас двигаться, врачи запретили... — Эва растерянно попыталась удержать ее руку, но Анна, начисто растеряв всю свою напускную глянцевую вежливость, грубо и сильно толкнула Эву в плечо здоровой рукой.

— Зеркало мне дай, Эва! Немедленно... дай сюда!

— У меня нет Нельзя!

— На стене... В ванной будет. Дай зеркало! И в твоей сумке... в твоей сумке есть пудреница, я знаю! Живо!

Ее сорванный, хриплый голос перешел на свистящий хрип, кардиомонитор над головой испуганно зачастил рваной, ломаной дробью. Из-под повязки на виске от страшного напряжения проступила крошечная капля сукровицы. Это была уже не Анна Платонова, Снежная королева экрана — это была обезумевшая от страха мумия, готовая содрать эти стерильные бинты ногтями, лишь бы увидеть цену своего спасения.

Эва достала из сумочки маленькое, запыленное пудрой зеркальце и зажала от ужаса губы. Анна лишь взглянула на себя — и зажмурилась, издав тихий гортанный вскрик. Раскрытая пудреница выпала из ее мгновенно ослабевших, побелевших пальцев, подпрыгнула на простыне и с глухим стуком упала на линолеум, оставшись лежать зеркальной стороной вниз.

В ту же секунду кардиомонитор над головой сорвался на сплошной, пронзительный набат.

Тяжелая пластиковая дверь бокса с грохотом впечаталась в стену. В палату буквально влетел дежурный реаниматолог, на ходу натягивая перчатки, а за его спиной уже шуршали халатами две медсестры.

— Вы что творите?! — рявкнул врач, бросаясь к постели и резко оттесняя Эву плечом в сторону. — Вы с ума сошли? Ей сейчас любое напряжение опасно, у нее швы на виске поползут! Немедленно вон из бокса! Катя, седативное в катетер. Быстро!

Медсестра уже ловко подсоединяла шприц к пластиковому порту на руке Анны.

Эву чьи-то сильные руки бесцеремонно вытолкнули за порог, и тяжелая дверь захлопнулась прямо перед ее носом, отсекая звук аппаратов и глухой, свистящий хрип, который Анна продолжала издавать, отвернувшись к стене.

За дверью еще несколько секунд слышался ее сорванный голос — уже не крик, а звук человека, которого снова вытолкнули в жизнь против его воли.

Эва осталась стоять посреди пустого, залитого мертвенным светом коридора реанимации. Ее всю крупно, неудержимо трясло. Она опустила голову и увидела, что собственные пальцы до сих пор испачканы мелкой, розоватой пудрой из разбитой теперь пудреницы.

В больничном окне занимался бледный, холодный минский рассвет. Эва прислонилась лбом к прохладному стеклу, пытаясь унять стук собственного сердца. Тот дикий, звериный блеск в глазах Анны, та ярость, с которой она требовала отражение, и этот сорванный, чужой гортанный голос... Это была не столичная звезда Платонова. Из глянцевой скорлупы на Эву только что посмотрел испуганный, затравленный волчонок. Эве вдруг показалось, что Анна не хотела возвращаться в этот мир и там, между жизнью и смертью, пока врачи боролись за ее жизнь, была гораздо спокойнее.

А Анне не казалось. Она знала это наверняка.

Холодная, тяжелая волна седативного препарата, хлынувшего в катетер, подействовала почти мгновенно. Бешеный, рваный стук сердца на мониторе стал замедляться, превращаясь в глухие, редкие удары. Тягучий, стягивающий жар в левой щеке начал угасать, стираемый спасительным медицинским оцепенением. Вместе с болью уходил и удушливый, липкий страх. Белые безликие квадраты больничного потолка подернулись рябью, начали темнеть, раздвигаться вширь, пока окончательно не превратились в тяжелые, закопченные дубовые плахи.

Минск отпустил ее. Граница миров послушно расступилась, принимая обратно — туда, где не нужно было притворяться, держать лицо и судорожно прятать шрамы от чужих глаз.

Донна открыла глаза, лежа на узкой деревянной лавке в каморке у старой мыльни.

Здесь пахло остывшим паром, застоявшейся болотной водой и мокрыми березовыми вениками. Сквозь узкое, неровное волоковое оконце пробивался зябкий вечерний полумрак Полесья. Черный привозной лен ее длинного покрывала, который ключница в злобе назвала дерюгой, был испачкан в саже, но Донна ощутила странное, глухое блаженство. Под этой дорогой, надежной тканью, скрывавшей ее от виска до ног, она снова могла быть в безопасности. Здесь ее безликость была ее силой, ее единственным щитом.

Тяжелая дверь каморки с протяжным скрипом отворилась. На пороге выросла сгорбленная фигура ключницы. Старуха бросила к ногам Донны пустой деревянный ушат и связку сухой лучины.

— Хватит валяться, болотная девка, — проворчала она, даже не пытаясь заглянуть под глухое черное полотно. — Князь с дружиной с дальнего дозора вернулся, хмурый как туча. Живо воду наноси на поварню, да печь в мыльне растопи, чтоб к полуночи пар стоял. И не путайся под ногами у гридней, сиди в тени, чучело.

Донна послушно, без единого звука поднялась, взяла ушат и склонила голову. Местные служанки и поварихи покрикивали на нее, шпыняли и заставляли выполнять самую черную, грязную работу, но для Тени это было идеальным прикрытием. До самой темноты она таскала тяжелую воду из колодца, чистила котлы и раздувала угли, до белизны в суставах сжимая деревянные дужки ведер. Ее обгоревшие плечи ныли, новая стянутая рубцами кожа подо льном зудела от пота, но внутри нее пела холодная, яростная уверенность. Она выполняла приказ своего хозяина. Она становилась частью этого терема, его невидимым воздухом.

Но тяжелее ведер была ее собственная память. Шагая по людному двору, Донна каждую секунду замирала от глухого, парализующего ужаса. Больше всего на свете она страшилась сейчас услышать за спиной быстрые мальчишеские шаги и увидеть то, что окончательно сожжет ее изнутри: как ласковая, чужая женская рука — рука молодой законной княгини — гладит по кудрям ее маленького Светозара. Увидеть их вместе, счастливыми, знающими друг друга, — и остаться стоять безмолвным черным чучелом у колодца... От этой мысли под льном перехватывало дыхание, а пальцы судорожно сжимали дужки ведер.

Когда городище погрузилось в глубокий, тревожный сон, а у дверей княжеских покоев встали на стражу двое верных гридней, Донна бесшумно скользнула в темный подклет. Ее движения были быстрыми и точными — навыки Тени возвращались к ней вместе с ночной прохладой. Гридни, видевшие, как князь лично вел ее в сторону светлицы, не решились сейчас преградить путь, и Донна поняла, что действительно может ходить по всему терему. Таков был приказ князя, и ослушаться его не рискнет никто на этой стороне. Зато среди челяди действовали другие законы, и там ей придется защищать себя самой.