Взгляд. Журналистские истории

В эпоху Хэйян (то есть «мира и покоя»), длившуюся с VIII по XII век, императорский двор обосновался в новой столице (здесь теперь Киото), наступило господство аристократии. Сочинение танка стало неотъемлемой частью придворного этикета.

Из поэзии средневековой Японии сквозь время серебряным светом сияют не только мужские имена – Ки-но Цюраюки, Сайгё, но и женские – Оно-но Комати, Идзуми Сикибу, Акадзомэ Эмон, Сикиси-Найсинно.

Оно-но Комати (ок. 825 – ок. 900) была придворной дамой и знаменитой красавицей. Еще при жизни о ней слагали легенды. Вот одна из них.

Молодой придворный по имени Фукакуса открылся в любви Оно-но Комати, но надменная женщина лишь посмеялась: заставила юношу приходить к ее дому и в течение ста ночей спать на пороге – так нужно было подтверждать любовь. Несчастный приходил и в бурю, и в дождь, и в холод, а в последнюю ночь не выдержал испытания – замерз и умер…

Говорят, призрак юноши всю жизнь преследовал убитую горем Комати, и даже в старости, всеми покинутая, она не смогла забыть влюбленного, избавиться от тоски – ее жизнь превратилась в сон. Поэтому в песнях-танка Комати – томление и растерянность, смятение души.

Краса цветов

Поблекла…

Бесцельно годы пронеслись,

Пока в тоске любовной

Смотрю на долгий дождь…

…Пусть скоро позабудешь ты меня,

Но людям ты не говори ни слова…

Пусть будет прошлое

Казаться лёгким сном.

На этом свете всё недолговечно!

…Есть в этом мире

Один цветок, —

Невидим он,

Но блекнет без следа —

Цветок любви!2

Ки-Но Цураюки сравнил поэзию Комати с «прекрасной женщиной, пораженной болезнью».

Ки-Но Цураюки (ок. 866—945 или 946) – звездное имя поэзии эпохи Хэйян. Поэт происходил из древнего рода Ки, его предки – легендарные герои. Цураюки получил хорошее литературное образование, обладал большими энциклопеди- ческими познаниями. В 36 лет стал главным хранителем придворной библиотеки, составил антологию «Собрание древ них и новых японских песен». Он верил в бессмертие поэтического слова и в предисловии к антологии написал: «Пусть время меняется, все – уходит; пусть радость, печаль сменяют друг друга: слова этих песен – будут и будут!». Цураюки известен и как основоположник дневниковой прозы. Считалось, что мужчине так писать не подобает, поэтому в «Дневнике путешествия из Тоса» рассказ ведётся от лица женщины. Но в стихах Цураюки о любви-небе, любви-реке, любви-разлуке – мужество и благородство:

Летом высоко в горах

Плачет кукушка, —

Быть может, как я,

К небу возносит свой голос,

Томясь от бесплодной любви?..

…Я слов любви

Не говорил.

Лишь в сердце глубоко

Течет, не иссякая

Река любви…

…С тобою расстаюсь

И полнится сердце печалью.

Облаком белым

В туманной дали

Ты скоро растаешь…

Цураюки-философ размышляет о смысле бытия:

Да, сном и только сном должны его назвать!

И в этом мне пришлось сегодня убедиться:

Мир – только сон…

А я-то думал – явь,

Я думал – это жизнь, а это снится…

…Туман весенний, для чего ты скрыл

Цветы вишневые, что ныне облетают

На склонах гор?

Не только блеск нам мил, —

И увяданья миг достоин восхищенья!3

Цураюки прожил около 80 лет, умер в зените славы и в окружении почитателей своего таланта.

Идзуми Сикибу (ок. 976? —?) – еще одна блистательная придворная поэтесса эпохи Хэйян. Время сохранило истории о ее замужествах и романах с принцами, более полутора тысяч стихотворений, «Дневник», но не оставило ни точной даты рождения, ни настоящего имени (Идзуми – провинция, где служил отец поэтессы, «сикибу» – слово, образованное от названия Ведомства церемоний). Зато танка, написанные Идзуми, преодолели время, сохранили подлинные чувства и гармонию слов. Они легки и мелодичны, как жизнь этой женщины:

Всегда видеть тебя

Всегда ловить твои взгляды…

Ах, вот если бы ты,

Став зеркалом этим, ждал

По утрам моего пробужденья!

…Даже если тоска

Сердце мне разобьет

И оно разлетится сотней мелких осколков,

Ни в одном, даже самом ничтожном,

Не погаснет любовь к тебе4.

Акадзомэ Эмон (957—1041), подруга Идзуми, оставившая о ней воспоминания, сама была известным прозаиком и поэтом. После смерти мужа Акадзомэ стала возлюбленной правителя страны Фудзивара, около 1028 г. написала «Повесть о процветании», в которой рассказывалось о времени его властвования.

Родился новый жанр – историческое повествование. Образ правителя выписан мастерски, возвышенно, с обожанием истинно любящей женщины.

И по сей день на двух знаменитых людей Японии – Идзуми Сикибу и Фудзивара – потомки смотрят глазами Акадзомэ.

Лирическая поэзия Акадзомэ наполнена нежностью и печалью:

Был в мире ты,

И самый тяжкий путь

Не был тяжелым.

Но вот я одна, и покрыто росой

Мое изголовье из трав…

…Прошлой весной

Лепестки облетели, но видишь —

Вишня снова в цвету.

Ах, когда б и наша разлука

Оказалась цветам сродни!5

Классик японской поэзии Сайгё (1118—1190) – поэт, путник и скиталец, вошел в литературу не под своим настоящим именем Сато Норикиё, а под псевдонимом, имеющим значение «идущий к Западу».

Жизнь сулила молодому аристократу блистательную придворную карьеру, а в 20 лет к нему пришла и поэтическая слава. Но в 22 года Сато Норикиё внезапно оставил службу, дом, семью и постригся в монахи. Ни его современники, ни потомки не смогли разгадать причину столь решительного поступка. Есть лишь версии: несчастная любовь, обращение к буддизму.

Монах Сайгё много странствовал, с котомкой исходил всю Японию, жил в уединённой горной хижине, созерцая и творя. Стихи Сайгё современные исследователи сравнивают с глотком чистого воздуха в горной глуши, они наполнены свежестью и покоем созерцания:

Увидя тень прохладную под ивой

Где протекала чистая вода,

Я поспешил скорей туда.

Подумал: «Буду здесь недолго», —

Но, очарованный, остался до утра!..

…О, если б кто-нибудь

В пору цветенья сливы

За веткой приглянувшейся

В мой сад

Случайно заглянул!

Но встречаются и строки, полные грусти и одиночества:

«Плачь!» —

Не луна ль сказала, повергая

Меня в печаль

И слезы исторгая

Из глаз моих?..

…И даже мне, ушедшему от мира

Исполненного зла и суеты,

Так тяжки

Сумерки среди болот осенних

Где чайками покинуты кусты…6

Умер Сайгё в горном храме Хирокава. Стояла пора полнолуния и буйно цвели вишни…

Говорят, что Сайгё некогда связывали романтические чувства с Сикиси-Найсинно (1151—1201), дочерью императора Госиракавы, который правил в эпоху междоусобных войн. Сикиси-Найсинно была заподозрена в политическом заговоре, и ей пришлось постричься в монахини.

В печальных и искренних стихах Сикиси увядает любовь, несбывшиеся надежды осыпаются осенней листвой:

Листья павлонии

Все дорожки в саду засыпали.

Невозможно пройти.

Хотя сегодня как будто

Я и не жду никого…

…Нет никого,

Кто потревожил бы груды

Опавших листьев.

Птичьи лапки, и те не коснутся

Сегодня тропинки в саду…

…Несмотря ни на что

Ждала, но дни угасают

Один за другим.

И вместе с ними в сердце

Цвет любви увядает7.

Еще одно яркое имя в японской литературе – Сэй Сёнагон (ок. 966—1017?). С творчеством Сёнагон связывают рождение жанра дзуйхицу (эссе). Придворная дама императрицы Тэйси (Садако) писала заметки «обо всем на свете, иногда даже о совершенных пустяках». Получилась книга «Записки у изголовья», о которой узнали случайно. Случайно началась самостоятельная жизнь книги, которая пережила свою эпоху уже на десять веков. Случайно, словно вспорхнул мотылек, появился новый жанр – эссе, близкий к существовавшему в Китае суйби – «вслед за кистью».

В «Записках у изголовья» нет единой сюжетной линии, не описываются значительные события, проза близка к поэзии. Сёнагон, словно художник кистью, делает наброски своих впечатлений, штрихами зарисовывает дворцовую жизнь, оставляя на тонкой бумаге и блики чувств, и ясные наблюдения, отражающие мир.

«Весною – рассвет. Все белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу…»8, – так начинается эта удивительная книга-путешествие в давно ушедший мир изысканной аристократической культуры средневековой Японии. Знатный вельможа, тайно молящийся в буддистском храме во время паломничества, бойкая нищенка, требующая у фрейлин подношений, сметливый погонщик быков и юная прислужница, у которой разболелись зубы, тени императоров и императриц… Сэй Сёнагон, восхищавшейся изящностью новой тушечницы и храмовыми празднествами, удалось полетом кисти остановить время.

Средневековая японская поэзия имела свои особенности: недосказанность, приглушенность эмоций (точно в тени), «зашифрованность» чувств в метафоре, любимые символы. Например, для обозначения времен года: туманная дымка – весна; цикады, кукушки, травы – лето; алые листья кленов, улетающие журавли, рисовые поля – осень; белый снег и цветы вишни – зима.

В поэзии средневековой Японии сформировались свои эстетические принципы: ирогами, макото, аварэ. Ирогами – культ любви. Согласно макото («истинное»), вещи должны воспеваться в их естественном проявлении. Аварэ означает «восклицание», «проявление радости, любви, надежды». «Всеобщее очарование» в аварэ превратилось в «печальное очарование» – ведь земное существование мимолетно, все бренно, все появляется и исчезает, подобно луне в тумане.

***

Начало ХХ столетия. Россия. Рождается Серебряный век. Русские символисты Владимир Соловьев, Дмитрий Мережковский, Валерий Брюсов постигают тайну двоемирия: в реальном мире видят тень потустороннего, раскрывают сущность символа – мерцающего серебряным отсветом между двумя мирами. Звучат голоса поэтов Серебряного века:

Из перламутра и агата

Из задымленного стекла,

Так неожиданно покато

И так торжественно плыла,

Как будто Лунная соната

Нам сразу путь пересекла.9

…Унылый друг

Вспомни и ты меня

Раз в году,

В канун Иванова дня,

Когда разрыв-трава,

Разрыв-трава,

Разрыв-трава

Цветет!10

…Одинокий, нелюбимый

Я из дома в час вечерний

Выхожу. Гляжу кругом.

Тучи тянут мимо, мимо,

Серебро мешая с чернью,

Осень в воздухе ночном.11

Сходство в литературе разных народов, эпох, миров – подарок вечности, игра света и тени. Быть может, и в стихах российского Серебряного века – тень древней японской поэзии.

Япония! Как прекрасна твоя тень!

Мой Петербург

Люблю высокое петербургское небо, к приезду оно, точно в подарок, становится ясным – это совершенство синевы.

Люблю, когда по небу плывут облака – они напоминают паруса на мачтах кораблей.

Люблю простор Невы и все 49 островов – как того хотел его создатель, город, расположенный на островах, похож на Венецию или Амстердам.

Люблю трёх каменных ангелов: один со шпиля Петропавловской крепости наблюдает за Невой, другой с Александрийского столба смотрит на петербургскую землю, третий – на католическом соборе – следит за небом. Ангелы, охраняющие город, верны своей миссии, оттого строги и неподвижны.

Люблю воздух, которым сладко дышать.

Люблю удивительные белые ночи. Петербург в июне – абсолют света. От этого время отступает, и события выстраиваются по линии пространства…

16 (27) мая 1703 года, в день Святой Троицы, на острове Заячий (по-шведски – «Люст-айленд») заложили крепость, которую Петр I именовал Санкт – Питербурх. Именно этот день считается днем основания города. Апостол Петр, по христианскому преданию, был хранителем ключей от рая, и это тоже казалось русскому царю символичным: город, носящий имя его небесного покровителя, должен был стать ключом от Балтийского моря. Только несколькими годами позже крепость стали называть Петропавловской – по названию ее главного собора.

Новый город начал расти рядом с крепостью на соседнем Березовом острове, и этот остров был переименован в Городской.

Жители селились традиционно русскими слободами. Отсюда названия улиц: Ружейная, Монетная, Купеческая. Но сказалось и европейское влияние: строительство велось по заранее разработанному плану, возводились прямые проспекты, которые мостились камнем и освещались фонарями, кварталы и площади поражали строгими пропорциями. Появились в северной столице и царские резиденции. Самые великолепные из них – Зимний и Летний дворцы. Летний сад благоухал выписанными из Европы цветами. Не уступали Версалю загородные резиденции в Стрельне и Петергофе.

Воплощение смелых архитектурных замыслов в новой столице проходило в трудных условиях: в заболоченной местности, при частых наводнениях. Люди гибли от непосильной работы, голода и болезней. По словам историка Карамзина, город Петра построен «на костях и трупах». Можно сказать: он рождался в муках.

Однако вскоре Санкт-Петербург – любимое детище российского императора Петра Первого – превратился в один из главных оплотов России, стал красивейшим городом мира.

Это его великолепный портрет написал Пушкин в поэме «Медный всадник»:

Люблю тебя, Петра творенье

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Танидзаки Д. Похвала тени: Рассказы, эссе / Пер. с япон. СПб.: Азбука-классика, 2004. 384 с. С.307—359.

2

Оно-но Комати. Поблекли слова любви // Японская любовная лирика. М.:ЭКСМО-Пресс, 2000. 336 с. (Серия «Домашняя библиотека поэзии»). С. 92, 95, 98.

3

Ки-но Цураюки. И я – уже влюблён // Японская любовная лирика. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. 336 с. (Серия «Домашняя библиотека поэзии»). С. 156, 161, 163, 165, 177.

4

Идзуми Сикибу. Подобной любви может не выдержать сердце//Японская любовная лирика. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. 336 с. (Серия «Домашняя библиотека поэзии»). С. 204, 207.

5

Акадзомэ Эмон. Овладеть бы уменьем легко забывать // Японская любовная лирика. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. 336 с. (Серия «Домашняя библиотека поэзии»). С.217, 219.

6

Сайгё. В одиночестве печальном люблю я до сих пор// Японская любовная лирика. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. 336 с. (Серия «Домашняя библиотека поэзии»).С.229, 235, 237, 238.

7

Сикиси-Найсинно. Поверить спешу мимолётному сну // Японская любовная лирика. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. 336 с. С. 259—261.

8

Сэй Сёнагон. Записки у изголовья: Избранные страницы / Пер. со старояп. В. Марковой. СПб.: Азбука-классика, 2003. 304 с. С. 5.

9

Ахматова А. А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Эллис Лак, 1998.

10

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.

11

Соловьёва Поликсена. Уныние [Электронный ресурс]. URL: http://stih.pro/klassik/solovieva.