Заклятые друзья. История мнений, фантазий, контактов, взаимо(не)понимания России и США

Проект советского павильона выполнил Борис Иофан с помощью Каро Алабяна. Центром композиции стала статуя (из нержавеющей стали) рабочего, держащего в вытянутой руке красную звезду. Рабочий стоял на шестидесятиметровом пилоне в центре неоклассического главного здания, охватывающего его двумя полуокружностями. На двух фасадах были помещены барельефы Ленина и Сталина. На пропилеях с одной стороны под барельефом Ленина была установлена скульптурная группа «Октябрь», представлявшая вооруженных рабочих и солдат-крестьян, завоевавших власть. С другой стороны, под барельефом Сталина, была расположена группа рабочих и колхозников, «хозяев советской земли, строителей социализма». На основании пилона была начертана первая статья Сталинской конституции: «СССР есть социалистическое государство рабочих и крестьян». Внешний фасад здания был разделен на 11 секций, на каждой из которых находилось по гербу союзной республики.

Среди экспозиций советского павильона выделялся десятилетний план реконструкции Москвы, в центре которого была размещена большая модель Дворца Советов, а неподалеку – точная полноразмерная копия части станции московского метро «Маяковская». Отсек станции «Маяковская» был выполнен в натуральную величину и из тех же материалов и помещен между зеркальными стенами для создания эффекта присутствия.

Неудивительно, что советский павильон оказался одним из самых дорогих на выставке. Из СССР привезли восемьсот тонн мрамора девяти разных видов.

Вестибюль встречал посетителей огромной фреской, изображавшей «выдающихся людей Страны Советов», на которой были изображены летчики, ученые, режиссеры, стахановцы, писатели, колхозники… Это были индивидуальные портреты передовиков труда, и каждый из 48 человек был идентифицирован на специальной схеме. Эту фреску писали одиннадцать художников под руководством известного соцреалиста Василия Ефанова. По бокам фрески стояли статуи из красного мрамора – Ленин и Сталин. В вестибюле находилась также отделанная самоцветами и драгоценными камнями карта СССР.

После тура по советскому павильону посетитель мог пообедать в ресторане, посмотреть фильм или купить книги, журналы и пластинки с записями русской и советской музыки в сувенирном магазине. Он мог также посетить две другие экспозиции Советского Союза на выставке – в Зале наций, изображавшую социальную структуру страны в соответствии со Сталинской конституцией, и Полярный павильон, посвященный советским исследованиям Арктики.

Реакция американцев на советский павильон была вполне положительной. Неудивительно, что коммунистические издания, такие как New Masses или Daily Worker, приводили его в качестве доказательства превосходства советской системы. Однако и «обычные» американские издания восхищенно описывали сам павильон и притягательную силу его экспозиций. Журнал Time в своем обзоре открытия выставки назвал советское здание лучшим иностранным павильоном.

Умеренно социалистический, но совершенно антикоммунистический журнал Nation, подтрунивая над размерами советского павильона, признавал тем не менее, что, «когда эти огромные стены залиты светом и ты читаешь надписи под портретами Ленина и Сталина о строительстве социализма, тебя пробирает невольная дрожь». New York Times назвала копию московской станции метро одним из главных иностранных аттракционов на выставке, а также опубликовала положительный отзыв о ресторане. Два автомобиля ЗИС, выставленные Советским Союзом, также получили высокую оценку газеты, сообщившей, что они «настолько похожи на американские машины, что водитель не обратит на них внимания на дороге».

Записи американских посетителей в книге отзывов также свидетельствуют о том, что организаторы добились успеха. Некто Уильям Мур прокомментировал: «Если это то, что революция принесла России, – я за революцию». Были, конечно, и сомневающиеся, видевшие во всем этом пропаганду или уставшие от чересчур часто встречающегося Сталина, но они остались в меньшинстве.

Удивительно, что когда в конце августа пришло известие о подписании пакта Молотова – Риббентропа, это событие не вызвало особой негативной реакции у посетителей выставки.

«Высоколобая» пресса критиковала советский павильон – в ее публикациях ключевыми были слова «гротеск», «вульгарность», «избыточность». Но основная масса посетителей эти отзывы не читала.

Самый большой поток осуждения шел со стороны религиозных и патриотических организаций, а основной мишенью стала гигантская статуя, возвышавшаяся над павильоном, которую сравнивали с Сатаной. Католический еженедельник «Америка» в своих статьях атаковал «отравленную пропаганду» советского павильона. Накал был таким сильным, что руководство выставки решило разместить на парашютной вышке звездно-полосатый флаг так, чтобы он оказался выше красной звезды в руке советского рабочего.

Советский павильон, в отличие от выставок американских корпораций (самой популярной была «Футурама» «Дженерал Моторс»), не пытался продемонстрировать воображаемое будущее, мир завтрашнего дня. СССР хотел показать, что будущее уже наступило – и оно наступило в Советском Союзе.

Если выставка 1939 года и стала успехом пропаганды советского правительства, то этот успех вскоре ушел в тень войны, после разрыва Советским Союзом добрых отношений с западными демократиями. Вскоре после завершения выставочного сезона СССР напал на нейтральную Финляндию, чем нанес решительный удар по любым американским симпатиям по отношению к Советам. Именно это предопределило решение СССР, принятое в ноябре 1939 года, не участвовать в следующем сезоне выставки в 1940 году и вывезти павильон назад в Москву (где его планировалось воссоздать в Парке им. Горького).

Когда в мае 1940 года Нью-Йоркская выставка открыла свой второй сезон, на месте советского павильона размещался «американский форум» для мероприятий под открытым небом, а в финском павильоне были развешаны фотографии разрушений в результате советских бомбардировок.

Статуя Сталина из розового мрамора, сделанная для нью-йоркской выставки, сохранилась: ее можно увидеть в московском парке скульптур «Музеон». Статуя Ленина до недавнего времени стояла в Киеве, напротив Бессарабского рынка, но в 2014 году была разбита вдребезги, став первой жертвой украинского «ленинопада».

Восстановление неполитических контактов двух стран пришлось уже на период после смерти Сталина.

АНСАМБЛЬ ИГОРЯ МОИСЕЕВА В США

Соглашение о культурных обменах, известное как «соглашение Лэйси – Зарубина» 1958 года, открыло дорогу в США ведущим коллективам Советского Союза. Усилия известного импресарио Сола Юрока, увидевшего ансамбль Игоря Моисеева во время его первых европейских гастролей в 1955 году, привели к тому, что танцевальный коллектив стал первым советским ансамблем, давшим серию концертов в США и Канаде. Кроме того, в составе труппы выступало более ста танцоров и газеты ожидали приезда самой большой гастрольной группы в американской истории. Эту поездку подробно описали российский ученый Э. А. Иванян и американка Виктория Халлинен.

В Америке совсем недавно закончились времена маккартизма. Советские артисты прошли десятки инструктажей о том, как опасны и коварны американцы.

Поездка состоялась в 1958 году; концерты прошли в Нью-Йорке, Монреале, Торонто, Детройте, Чикаго, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Кливленде, Вашингтоне, Бостоне и Филадельфии. Американская публика была совершенно поражена. Первые же выступления ансамбля Моисеева вызвали огромный энтузиазм зрителей. Билеты на апрельские концерты в нью-йоркской Метрополитен-опера были распроданы без остатка, и Сол Юрок организовал дополнительные четыре дня гастролей в конце июня на сцене гораздо большего Мэдисон-сквер-гарден, поскольку, по его словам, «ньюйоркцам не может быть достаточно ансамбля Моисеева». По всей стране ансамбль ждал такой же успех и аншлаг.

Правда, необходимо отметить, что значительная часть американцев протестовала по поводу самого факта гастролей и критиковала идею культурных обменов, требуя более жесткой политики по отношению к Советскому Союзу. Мимо гостиницы, в которой поселили ансамбль, ездили машины с плакатами «Только царь спасет Россию», перед концертными залами стояли пикетчики, требовавшие избавить страну от коммунистической пропаганды. Эти же протестующие ходили на концерты, чтобы дать бой «Советам». Сам Моисеев рассказывал: «Рецензенты после премьеры затеяли по поводу нас спор. Некоторые из них писали: „Они были вынуждены так хорошо танцевать, потому что если бы они танцевали плохо, то по возвращении в Россию их бы сослали в соляные копи“. Или: „Эти артисты, несомненно, работники КГБ, натренированные для того, чтобы иметь такой успех“. Им отвечали: „Если чекисты так танцуют, то как же должны танцевать настоящие артисты?!“»

Рецензии действительно были самые разные – среди них встречались протесты и опасения культурного отставания (за несколько месяцев до гастролей, в октябре 1957 года, был запущен спутник, который заставил американцев заговорить о технологическом отставании Америки), но все же больше было восхищения и энтузиазма, а также призывов отправить в СССР с ответным визитом лучших представителей американской культуры.

Газеты и журналы активно обсуждали, как гастроли ансамбля Игоря Моисеева повлияют на политические отношения СССР и США, надо ли считать это доказательством того, что культура не относится к сфере политики и в ней возможно взаимоуважение между двумя сверхдержавами, или же это чистая пропаганда, причем пропаганда опасная. Так, например, журнал о танце опубликовал следующее критическое мнение:

Мы знаем, что некоторые работники Государственного департамента считают, будто президентский Фонд культурных обменов – это всего лишь симпатичный, но маловажный жест. Они готовы с ним работать, но не очень интенсивно. Мы думаем, что они ошибаются. Совершенно ясно, что значительная часть американской публики наслаждается и подвергается русской пропаганде прямо сейчас, в виде гастролей танцевального ансамбля Моисеева. В свою очередь, группы, которые мы отправляем за границу, также оставляют яркие и важные впечатления. Им необходимо всемерно помогать, не только финансово, но и морально. Если холодной войны не избежать, то мы уверены, что лучшим оружием в ней является искусство. Мы хотим, чтобы наши артисты, и особенно наши танцоры, которыми мы очень гордимся, представляли нас за границей со славой. Мы на собственном опыте убедились, как много удовольствия и просвещения можно получить от таких обменов.

В любом случае в целом выступления ансамбля пользовались оглушительным успехом. «Нью-Йорк геральд трибьюн» писала, что «Метрополитен-опера едва не лопнула по своим старым швам, когда танцевальный ансамбль Моисеева из Москвы выступал со своим американским дебютом. На сцене примерно сто танцоров поражали взрывным изобилием и потрясающей виртуозностью, а по другую сторону рампы публика взрывалась аплодисментами и приветствиями».

Дрю Пирсон из «Нью-Йорк миррор» отмечала, что «события, которые всего пять лет назад считались невероятными, случились на этой неделе в Москве и в Нью-Йорке, иллюстрируя новый вид, который приняли американо-российские отношения». Лос-Анджелесский «Экзаминер» сообщал, что «если Россия вскоре запустит человека в космос, то весьма вероятно это будет один из проворных, бросающих вызов гравитации танцоров ансамбля Моисеева… и любому из этих ребят не нужна ракета или реактивная тяга, – у них есть собственная».

Примерно о том же писала и «Чикаго дейли трибьюн»: «Прошлым вечером на сцене «Сивик опера хауз» временами взрывалось столько ракетной силы, что я подозреваю, что спутники запускались специально отобранными моисеевцами». Образы выступающих и элементы танцев часто описывались при помощи аэрокосмических метафор, что было очевидным результатом космической гонки США и Советского Союза.

Были и такие авторы, которые позитивно оценивали факт гастролей ансамбля Моисеева, но задавались вопросом, как США могут ответить на этот вызов. Известный американский танцевальный критик и теоретик танца Уолтер Терри считал, что СССР сделал правильно, направив в США моисеевцев и заставив американцев ломать голову, кого они могли бы делегировать со своей стороны. Терри видел проблему в том, что американские народные танцы просто не могут конкурировать с народными танцами Советского Союза: «Надо признать, что американскому народному танцу всего каких-то три столетия (за исключением церемониальных танцев американских индейцев), тогда как русский народный танец вбирает в себя множество народов и много веков развития». Кроме того, очень редко в Америке эти танцы исполняют профессиональные танцоры.

Некоторые критики, однако, огорчались, что «прием, оказанный американским народом танцевальному ансамблю Моисеева, является сенсацией… Полностью игнорируя политические последствия, американская публика с любовью приветствовала танцоров из Советской России».

Участники ансамбля вызывали интерес не только своими выступлениями. В самом деле, в 1958 году многие американцы впервые могли посмотреть на реальных людей из Советского Союза. Энтузиазм вызывал сам факт того, что они «видели русских – настоящих людей, – смеющихся, танцующих, приветствующих». До начала этого тура сложившийся у американцев образ советских граждан был достаточно схематичен; многие не знали, что не все жители СССР – русские или что не все они коммунисты, негативный образ которых был создан американскими СМИ, Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности и сенатором Джозефом Маккарти.

Сам Моисеев признавался позже, что опасался, поймут и примут ли американцы танцы его коллектива, – между Америкой и СССР так давно не было никаких культурных обменов, что восприятие и представления об искусстве могли совершенно различаться. Однако страхи оказались напрасными: многие газеты были заполнены радостным удивлением, насколько русские и американцы похожи в своих реакциях и эмоциях.

Особый интерес вызывали подробности пребывания артистов ансамбля в Америке. Так, «Нью Йорк геральд трибьюн» пересказывала историю о том, как одна из танцовщиц, Лидия Скрябина, увидела в магазине на перекрестке Седьмой авеню и 46‐й улицы плюшевого медведя, «работающего от батареек, который наливал воду из бутылочки, которую он держал в одной лапе, в чашку, зажатую в другой, и затем „пил“ ее». Лидия «закричала от восторга, закрывая рот пальцами. Семь девушек сгрудились у прилавка в пароксизме смеха», спрашивая цену медведя. Однако пять долларов оказалось слишком высокой ценой для Лидии, и она ушла из магазина с пустыми руками. Репортер «Геральд трибьюн» не мог оставить этого просто так и купил медведя. Когда он принес его Лидии в гостиницу, она заявила, что не может принять его, повторяя «nyet» и «дав ясно понять, что мать-Россия не разрешает своим дочерям принимать подарки от американцев». После долгих уговоров Лидия снова сказала «нет», но на этот раз с улыбкой, «как если бы это был совет ее мамы – не принимать подарков от незнакомцев». После дальнейших переговоров, в основном с помощью жестов, Лидия согласилась принять подарок, если он будет считаться всего лишь личным подарком, и ничего более. Журналист сообщил, что коробку с подарком Лидия Скрябина положила на тумбочку рядом с большой фотографией ее сына, оставшегося в Москве.

В статье, конечно, присутствовали политические нотки, но в итоге Лидия выглядела обычной матерью, уехавшей на время из дома и желающей привезти игрушку своему сыну. Подобными историями были заполнены газеты, описывавшие гастроли артистов ансамбля Моисеева в Америке. Тот любопытный факт, что Лидия Скрябина была женой племянника Вячеслава Молотова Влада Скрябина, воспитанного Молотовым в собственной семье, остался неизвестным журналисту и читателям «Нью-Йорк геральд трибьюн».

После возвращения ансамбля Моисеева в Советский Союз настал черед советским чиновникам задуматься о негативных для СССР последствиях культурных обменов.

Моисеев выступил в Московском доме актера, где выразил восхищение динамикой американской жизни, американскими дорогами и магазинами, после чего удостоился «проработки» на уровне Министерства культуры и ЦК КПСС: «Бесконтрольные выступления, вроде выступления т. Моисеева, не только приносят мало пользы, но и просто вредны. Они не дают советским людям правдивого представления об истинном положении в современном капиталистическом мире и тем самым наносят серьезный ущерб нашей партийной пропаганде». Тем не менее это были времена оттепели, и в США с поездкой собирался сам Н. С. Хрущев. Так что дело было отправлено в архив.

«КУХОННЫЕ ДЕБАТЫ» НА АМЕРИКАНСКОЙ ВЫСТАВКЕ

Первая американская выставка в Москве прошла летом 1959 года. Она известна в первую очередь дебатами, состоявшимися между Н. С. Хрущевым и вице-президентом США Р. Никсоном в интерьерах «американской кухни», из‐за чего они и вошли в историю как «кухонные дебаты».

Выставка была организована в рамках общего сближения, наметившегося в отношениях между двумя странами. О том, как она готовилась, вспоминает Э. А. Иванян: «Американские экспонаты были уже на пути в Москву, а на парк „Сокольники“ еще только наводился блеск, когда Центральный Комитет КПСС принял постановление о необходимости поставить заслон намерениям американцев использовать свою выставку в целях „пропаганды буржуазной идеологии среди советских людей“. Это постановление обязало столичные власти предотвращать какие-либо проявления нежелательного ажиотажа вокруг выставки и присутствия на ее территории необычно большого для того времени числа американцев из обслуживающего персонала и туристов. Всего, что могло быть интерпретировано как высокая оценка советскими людьми достижений капиталистической экономики, техники и культуры, следовало избежать. Советские средства массовой информации должны были проявлять сдержанность при освещении работы выставки, дабы оградить народ страны от „тлетворного влияния Запада“. Культурный обмен культурным обменом, но нужно знать и меру, ведь „холодная война“ все еще продолжалась».

Перед официальным открытием выставку осмотрели Никита Хрущев и прибывший для этого в Москву вице-президент США Ричард Никсон. В СССР их дискуссия не была опубликована, а сам этот эпизод никогда не находился в центре внимания. Начав с предупреждения, что стране, которая склонна к войне, «мы слегка надерем уши», Хрущев пообещал: «Когда мы вас догоним и будем перегонять, мы помашем вам ручкой!» Никсон обратил внимание на технологические достижения Америки: цветное телевидение, стиральную машину-автомат и прочую встроенную технику, способы быстрого строительства дешевого жилья, систему наблюдения, электрический полотер. Хрущев не готов был признать американское первенство: «А у вас нет машины, которая клала бы еду в рот и проталкивала ее дальше? Вы показываете нам много интересных вещей, но они не необходимы для жизни. Это всего лишь штучки. У нас такая поговорка есть: если у вас клопы, вы должны поймать одного и залить ему в ухо кипяток». «А у нас другая поговорка, – ответил Никсон. – Чтобы убить муху, надо заставить ее выпить виски. Но у нас есть лучшее применение для виски». «Мне нравится эта интеллектуальная битва с председателем, – добавил вице-президент. – Он знает свое дело».

В дальнейшей дискуссии спорщики сравнили плановую систему с рыночной, поговорили о политических системах и о международной политике. Вице-президент США сообщил, что американцам не нужны вещи, рассчитанные больше чем на 20 лет, потому что граждане США хотят чаще обновлять дома, мебель, кухни. Хрущев этим возмутился, невольно предвосхищая более позднюю критику общества потребления.

Интересно, что на выставке, которую Советский Союз в том же году привез в США, доминировала продукция тяжелого и среднего машиностроения: корабли и ледоколы, самолеты и турбины… А также достижения в области культуры. И Хрущев, и Никсон описали эту как бы не вполне серьезную пикировку в собственных мемуарах, причем для Никсона она стала одним из «шести кризисов», которые он считал важнейшими пунктами своего вице-президентства.

По удобству жизни Советский Союз Америке проиграл. Хотя именно Хрущев (не без влияния впечатлений от поездки в США, состоявшейся через несколько месяцев после «кухонных дебатов») пытался улучшить быт советских людей. Многие его реформы были сделаны по американским лекалам: от выращивания кукурузы до открытия супермаркетов (магазинов самообслуживания), от строительства подземных переходов и массового жилья (включавшего нелюбимый советскими людьми совмещенный по-американски санузел) до производства доступного автомобиля.

Про привезенные из другой страны идеи и новации и пойдет речь в следующей главе.

ГЛАВА 2. ДРУГИХ ПОСМОТРЕТЬ (УЧЕНЫЕ, ПИСАТЕЛИ И ШПИОНЫ)

Путешественники и командированные возвращались домой из других стран с чертежами и идеями, а также полные впечатлений от жизни в чужом обществе. В зависимости от близости к власти, а также от силы собственного таланта они с большим или меньшим успехом распространяли дома эти инновации и делились своими эмоциями. Если в XIX веке приезжий мог рассчитывать на полное знакомство с достижениями другой страны, то в менее доверчивом XX страны засылали друг к другу разведчиков, а иногда и провокаторов. Шпионаж стал важной частью двусторонних отношений и главным способом заимствования технических новинок. В этой главе не будет рассказов про «атомный шпионаж» или любовно-шпионских историй; будет только одна причудливая линия, связанная с деятельностью американца – Джорджа Кеннана. Но начнем все же с века девятнадцатого.

ИОСИФ ХРИСТИАНОВИЧ ГАМЕЛЬ, ПЕРВЫЙ РОССИЙСКИЙ АКАДЕМИК В АМЕРИКЕ

Одним из последних ученых-энциклопедистов, «осколком XVIII века», прожившим большую часть жизни в XIX, был русский немец, действительный член Императорской академии наук Иосиф Христианович Гамель (1788–1861). Рожденный на Нижней Волге, он объездил всю Европу, первым из российских академиков побывал в Америке, был альпинистом, привез в Россию фотографию, стал героем одного из сюжетов Дюма-отца, написал несколько исторических трудов и присутствовал при первой попытке проложить телеграфный кабель через Атлантику.

Еще студентом Гамель стал корреспондентом Вольного экономического общества и был награжден за изобретение дешевой электрической машины. В Европе еще шла война против наполеоновской Франции, когда молодой ученый получил в 1813 году разрешение от министра внутренних дел отправиться в Англию для усовершенствования в науках. При помощи посла России в Великобритании князя Ливена Гамель завел обширные знакомства и вступил в научные общества, где смог изучать и копировать патенты и чертежи. Неслучайно именно он стал гидом великих князей Михаила и Николая во время их поездок в Англию в конце второго десятилетия XIX века (существует легенда, что в ходе этой поездки восемнадцатилетний Николай Павлович впервые заинтересовался паровозами и даже лично побросал уголь в топку локомотива Стефенсона. Доказательств этой истории найти не удалось).

Семь лет путешествовал Гамель по Европе, знакомясь с разными достижениями техники. Он производил опыты в шахте и спускался на дно моря в водолазной машине, первым обратив внимание на действие давления на барабанную перепонку. В 1820 году Гамель пытался взойти на Монблан, взяв с собой двух английских студентов и изобретателя нового типа барометра…

С этим восхождением связана первая трагедия в истории альпинизма. 18 августа 1820 года группа из четырех приезжих и двенадцати местных проводников начала восхождение. Проведя два дня в укрытии на полпути в ожидании подходящей погоды, утром 20 августа они все-таки двинулись к вершине – и попали под снежную лавину. Трое проводников погибли, остальные участники восхождения чудом спаслись.

Сохранилось несколько подробных описаний этого происшествия. Самое известное принадлежит перу Александра Дюма, встречавшегося со швейцарскими гидами в Шамони через несколько лет после трагедии. Дюма, кстати, утверждает, что Гамель поднимался на Монблан по указанию русского императора для проведения метеорологических наблюдений, а в программе у него были исследования на всех известных тогда горных вершинах мира. В первой половине XIX века этот драматический рассказ переводился на английский и немецкий, публиковался даже за океаном.

Что же касается самого доктора Гамеля, то он после трагедии свернул альпинистскую программу и вернулся в Россию (не исключено, что его отозвали российские власти после получившей широкую огласку катастрофы).

В последующие годы Гамель занимался изучением фотографии и истории русско-американских связей, организовывал промышленные выставки, присутствовал при прокладке телеграфных линий и стал в результате известным в Европе ученым.

К середине века многим европейцам стало очевидно, что за океаном выросла страна, в которой техника и промышленность развиваются еще более быстрыми темпами, чем в Великобритании. К началу 1850‐х годов в России Соединенные Штаты Америки называли «огромным рассадником промышленности». И хотя о достижениях американцев в области «чистой» науки было известно немного, настало время для более близкого знакомства Российской академии наук с этой страной. Академик Гамель, с его интересом к прикладным аспектам научных исследований, оказался наиболее подходящим ученым для командировки за океан.