Ард Ри: Последний король Ирландии

«Аули, — сказал я, поднимая глаза на своего теневого убийцу, — мы атакуем Атенри, но не прямой атакой, а хитростью».

Я объяснил ему свой план: мы разделимся на две группы, одна отвлечет гарнизон ложным штурмом с юга, а вторая, с лучниками и дейшами, ударит с севера, где ворота охраняются меньше всего. «Тридцать хобиларов выйдут из ворот, чтобы разогнать нашу ложную атаку, и тогда их встретят твои лучники, которые будут лежать в засаде за холмом», — сказал я. Копейщики, увидев гибель всадников, потеряют уверенность, и их строй распадется, а тогда в дело вступят черные рыцари, которые сомнут оставшихся защитников. Крестьяне с вилами, скорее всего, побросают оружие и побегут в лес, и мы не будем их преследовать, потому что они не враги, а запуганные люди.

«Но если мы начнем штурм и затянем его, — добавил я, — англичане внутри замка успеют послать гонцов в Дублин, и тогда нам придется иметь дело с подкреплением». Аули кивнул, и я увидел в его глазах холодное одобрение.

Два удара

Письмо от Ронана из-под стен Трима пришло на пятый день, и я вскрыл пергамент с тяжелым сердцем, потому что знал: крепость эта — стальной кулак в центре Ирландии. Ронан писал, что в Триме сейчас находится сам наместник Морис Фицжеральд, человек сорока шести лет, которого я знал по слухам как хитрого и жестокого лиса, прожившего всю жизнь в седле и за столом переговоров.

«Фицжеральд высок ростом, сух и жилист, с седыми висками и холодными серыми глазами, — читал я, — и он носит черный плащ с золотой вышивкой, под которым всегда скрыт кинжал, готовый к удару».

Я представил его, человека, который пережил три восстания, подавил их с беспощадностью, но никогда не лез в бой первым, предпочитая посылать других на смерть.

«Он умен, сир, — добавлял Ронан, — и он знает, что вы собираете армию, потому что его шпионы работают быстрее наших голубей».

Я стиснул зубы, понимая, что этот враг не будет ждать нашей атаки, он сам ударит, когда сочтет момент удобным.

«В Триме, — продолжал Ронан, — находятся тридцать рыцарей-феодалов, настоящая элита, закованная в сталь с ног до головы, с мечами из испанской стали и щитами, украшенными их гербами».

Эти рыцари, я знал, не те наемники, которые воюют за золото, а лорды, владеющие землями, и они будут сражаться до последнего, потому что за их спинами стоят их семьи и замки.

«Они прекрасно обучены, сир, — писал Ронан, — и их лошади — тяжелые боевые кони, которые не боятся ни шума, ни дыма, ни копий».

Я подумал, что против такой конницы наши дейши и лучники могут оказаться бесполезны, потому что сталь не пробивается легкими дротиками, а стрелы отскакивают от лат, как от камней. Но я также знал, что тяжелая конница вязнет в болотах и лесах, и если мы заманим рыцарей в трясину, их доспехи станут их могилой.

«Это будет бой не на равнине, — сказал я себе, — а в грязи, где наши легкие воины быстрее и маневреннее».

«За ними, — читал я дальше, — стоят сто двадцать пеших рыцарей в полной броне, с длинными мечами и тяжелыми копьями, и они построены в фалангу, которая сметает все на своем пути».

Я представил эту стену стали и дерева, щиты сомкнуты, копья направлены вперед, и ни один всадник не прорвет этот строй в лоб.

«Эти люди — ветераны многих кампаний, сир, они сражались во Франции и Уэльсе, и они не бегут, даже когда видят, что проигрывают».

Я понимал, что против такой фаланги нужна не сила, а хитрость: нужно или обойти ее с флангов, или рассеять ложным отступлением, заставив их разорвать строй и преследовать.

«Они медленны, — подумал я, — и если мы заставим их бежать за нами через лес, их порядок нарушится, и тогда каждый из них станет легкой добычей».

Но я знал, что для этого нужны терпение и точный расчет, потому что один неверный шаг и фаланга переломает наши ряды.

«Сто пятьдесят ветеранов-англичан в кольчугах и с копьями, — сообщал Ронан, — составляют третью линию обороны Трима, и они опытнее всех остальных, потому что прошли через сотню стычек».

Эти люди, я знал, не были рыцарями по рождению, но они были воинами по призванию: наемники и профессиональные солдаты, которые сражаются за плату и за страх перед своими хозяевами.

«Они умеют работать в строю, — писал Ронан, — и их копья длиннее наших, что дает им преимущество на расстоянии».

Я подумал, что против них лучше всего использовать наших лучников, которые могут поражать их с дистанции, где их копья бесполезны, и дейшей, которые могут осыпать их дротиками, как дождем.

«Крестьян в Триме сто двадцать человек, — читал я дальше, — они вооружены луками и вилами, и они слабее, но их много, и они могут заполнить бреши в строю, если мы их не разгоним».

Я понимал, что эта армия мощная, даже грозная, и штурмовать Трим в лоб было бы безумием, которое стоило бы мне всех моих людей.

«Мы не пойдем на Трим, — решил я, — по крайней мере, пока не захватим Атенри и не соберем достаточно сил».

Второе письмо пришло от Лорина из Дублина, и я вскрыл его с еще большей тревогой, потому что Дублин был сердцем английского владычества в Ирландии.

«Дублин окружен каменными стенами, — писал Лорин, — и в городе живет почти пятнадцать тысяч человек, из которых до семидесяти процентов — ирландцы, но они находятся на положении слуг и рабов».

Я знал этот город, бывал в нем дважды в молодости, и его высокие стены и мрачные башни всегда давили на меня своей тяжестью, как крышка гроба.

«За стенами стоят тридцать первоклассных рыцарей, — читал я, — и еще тридцать в кольчугах, но послабее, и все они на конях, готовые выехать в любой момент для защиты города».

Я подумал, что это всего шестьдесят всадников, но их поддерживают другие силы, и Дублин не взять без долгой осады, на которую у меня нет ни времени, ни людей.

«Там еще есть до двухсот двадцати копейщиков и до ста двадцати лучников, — продолжал Лорин, — и они стоят на стенах, готовые отразить любую атаку».

Я мысленно взвесил эти силы: шестьдесят рыцарей, это серьезная конница, способная разогнать любое войско на открытой местности, но в тесных улочках города их преимущество теряется. Двести двадцать копейщиков, это стена, которую можно обойти или разбить стрелами, но она закроет все подходы к воротам, и нам придется прорываться через узкий коридор.

«Строй лучников в сто двадцать человек, и они стоят на стенах, где они практически неуязвимы для наших атак, и нам пришлось бы штурмовать их под градом стрел», — думал я. Но самым страшным было то, что Лорин сообщил о флоте, стоящем в дублинской гавани: «Эскадра адмирала Стивена состоит из хольков и коггов, и я насчитал двенадцать вымпелов». Я знал эти корабли, и знал их силу, потому что видел их в бою, когда они блокировали ирландские порты, отрезая нас от континентальной торговли.

«Хольки, — вспомнил я рассказы Финина в Корке, — это быстрые и маневренные суда с высокими носами и кормами, они построены из легкого дерева и ходят под парусами, имея на борту до сорока гребцов для боя в штиль».

Они вооружены небольшими баллистами, которые могут метать стрелы в корабли противника, и на их палубах всегда есть отряд лучников и абордажной команды.

«Когги, — думал я, — это тяжелые и неповоротливые корабли, но их борта выше, а трюмы вместительнее, и они возят грузы или солдат, превращаясь в плавучие крепости при абордаже».

На коггах установлены катапульты для метания камней, и их экипаж обычно больше, чем на хольках, но они медленнее и требуют хорошего ветра.

«Что на их бортах, — писал Лорин, — неизвестно, потому что корабли закрыты от глаз, но, судя по осадке, они везут солдат или оружие».

Я представил, как эти суда подходят к ирландским берегам и высаживают сотни солдат, и холод пробежал по моей спине.

Я сидел над письмами, и в моей голове кружились цифры, лица, карты: Трим, Дублин, Атенри, все эти силы, которые стояли на пути к свободе. Морис Фицжеральд в Триме, этот лис будет ждать, пока мы ослабеем, и ударит в спину, как только мы отвлечемся на Дублин, с его стенами слишком крепкий орешек, чтобы разгрызть его сейчас, но если мы возьмем Атенри, мы отрежем наместника от подкреплений и заставим его сидеть в своей каменной клетке. Флот адмирала Стивена — угроза, которая может высадить войска в любом месте побережья, но у нас нет флота, чтобы противостоять ему в море, поэтому мы должны действовать на суше, быстро и безжалостно.

«Дублин слишком силен для нас сегодня, — сказал я Аули, который стоял рядом и молча слушал, — но мы сделаем его слабее, захватив Атенри и перерезав дороги, по которым идет припасы».

Я свернул пергаменты и спрятал их в сумку, чувствуя тяжесть знания, которое давило на плечи, как камень.

«Мы не будем штурмовать ни Трим, ни Дублин, — сказал я своим командирам, когда мы собрались у костра, — мы возьмем Атенри, и это будет наш первый шаг, наш первый камень в стене, которую мы построим из английских надежд».

Я объяснил им, что Трим это ловушка, где Фицжеральд ждет нас с открытыми объятиями, но он не выйдет из своей крепости, если мы не бросим ему вызов, а мы не бросим. Дублин это тюрьма для ирландцев, и если мы освободим Атенри, весть об этом разнесется по всей стране, и ирландцы в Дублине поднимут головы, и наместник потеряет контроль над городом. Флот адмирала Стивена может бомбить нас с моря, но мы уйдем в леса и болота, где его корабли бессильны.

«Мы будем бить маленькими ударами, — сказал я, — мы не дадим им собраться, мы заставим их гоняться за нами по всей Ирландии, пока они не выдохнутся».

Командиры закивали, и в их глазах я увидел понимание и решимость. Я снова посмотрел на письмо Ронана и задумался о Морисе Фицжеральде: этот человек не бросится в бой, он будет ждать, сидя в своем кресле и перебирая варианты, как шахматист перед доской. Но я знал, что у него есть слабость, его гордость, его уверенность в том, что ирландцы никогда не смогут объединиться и победить.

«Он думает, что мы разбежимся при первом же ударе, как это было при его отце, и он ошибется», — сказал я себе. Тридцать рыцарей-феодалов это вызов, но они не умеют воевать в лесах, они привыкли к открытым полям и турнирам, а мы дадим им бой в грязи. Сто двадцать пеших рыцарей это сила, но они медленны, как стада, и мы будем кружить вокруг них, как волки кружат вокруг быка, пока он не упадет от усталости. А сто пятьдесят ветеранов — это опыт, но опыт против отчаяния, и я знаю, что отчаяние часто побеждает опыт, потому что у него нет границ.

Я посмотрел на небо, где собирались тучи, и подумал, что погода наш союзник, потому что дождь превращает дороги в болота, а болота — наши поля битвы. Англичане боятся грязи, они боятся испортить доспехи и сапоги, они боятся неизвестности, которая скрывается за каждым кустом и за каждым холмом. Мы же, ирландцы, родились в этой грязи, мы выросли в этих лесах, мы знаем каждую тропинку и каждое болото, и мы используем это знание как оружие.

«Скоро мы выступаем на Атенри, — сказал я, — и когда, этот замок падет, и тогда весь мир узнает, что Ирландия не сдается».

Я встал, и мои воины поднялись за мной, и я услышал, как ветер донес до нас отдаленный крик ночной птицы, знак, который я принял за доброе предзнаменование. Мы разошлись по палаткам, и я лег на свою постель, но сон не шел, потому что в моей голове все еще звучали цифры: тридцать, сто двадцать, сто пятьдесят и я считал их, как пастух считает овец перед бурей.

Смотр у стен Типперери

Утро выдалось ясным и холодным, и я стоял на деревянном помосте у восточных ворот Типперери, глядя, как на равнину перед городом стекаются люди со всех концов Ирландии. Я приказал дать клич еще на заре, и гонцы разнесли весть по окрестным селам: «Король Брайан набирает отряд дейшей — метателей дротиков, лучших в своем деле, и каждый, кто умеет бросать копье на пятьдесят шагов, получит плату и землю».

К полудню передо мной стояло уже больше сотни кандидатов, и я смотрел на них с неподдельным интересом, потому что среди них были и старые воины, и молодые парни, которые впервые взяли оружие в руки. Дейши — так мы называли их на ирландском, — были одеты в легкие льняные рубахи и кожаные куртки, которые не стесняли движений, а на поясах у них висело по три-четыре коротких дротика с железными наконечниками. Их лица были обветрены ветрами, руки мозолисты от постоянных тренировок, и каждый из них смотрел на меня с надеждой и решимостью. Я прошел вдоль строя, и один из них, парень с рыжими кудрями, выкрикнул: «Сир, я из-под Килларни, мой отец учил меня метать дротик, когда мне было семь лет, и я попадаю в яблоко на сорока шагах!»

Я кивнул ему, и в его словах я услышал ту же гордость, что жила во всех нас. Я приказал устроить смотр всем моим силам, и первыми передо мной прошли мои двадцать телохранителей, те самые всадники, с которыми я вернулся из Корка. Катал О'Брайен ехал впереди на вороном жеребце, его черные волосы развевались на ветру, и он гордо нес на плече отцовский меч, который блестел даже под серым небом. Рядом с ним шагал Муртаг, сжимая свой боевой топор, и я видел, как его жена вчера заново нашила железные пластины на его кожаную куртку, чтобы он выглядел достойно перед армией. За ними ехали остальные: Шеймус, Патрик, и я знал каждого из них, их привычки и слабости, и доверял им как себе. Но самым зрелищным был отряд, который я назвал «черными рыцарями» — тридцать благородных воинов, закованных в кованые доспехи, которые были выкрашены в глубокий черный цвет, чтобы внушать ужас врагам. Их возглавлял Эйдан О'Рейли, могучий мужчина с седой гривой и шрамами на лице, который в одиночку убил семерых норманнов в битве при Лох-Шилинне и стал живой легендой среди наших людей.

Эйдан был командиром от природы, он не кричал приказов, а просто смотрел на своих людей, и те выстраивались так, как он хотел, будто их вел невидимый дух. Его доспех был тяжелее, чем у остальных: кольчуга до колен, поверх нее прикреплен стальной нагрудник с выбитой на нем волчьей головой, а на голове шлем с забралом, который он поднимал только во время еды или разговора с королем. Двое других черных рыцарей — братья Коналл и Доналл, стояли чуть позади, и их оружием были не мечи, а длинные копья с широкими наконечниками, которыми они могли опрокинуть всадника вместе с лошадью. Коналл был старшим, серьезным и молчаливым, а Доналл — младшим, с вечной ухмылкой на лице, который любил подшучивать над врагами перед боем.

«Сир Брайан, — сказал Эйдан, подъезжая ко мне на могучем сером коне, — мои рыцари готовы сражаться за вас до последнего дыхания, и я ручаюсь за каждого из них как за себя».

Я пожал ему руку, и в этом рукопожатии было больше обещаний, чем в любых клятвах. За черными рыцарями выстроились пять отрядов лучников, и среди них особенно выделялись два отряда из Корка, которые привел Коннор О'Мэлли. Я заметил, что их кожаные доспехи были толще и прочнее, чем у остальных, с металлическими прокладками в тех местах, куда обычно приходился удар вражеского меча.

«Это наши лучшие стрелки, сир, — сказал Коннор, похлопывая по колчану своего ближайшего парня, — они прошивают кольчугу на ста шагах, и у них глаз как у сокола».

Я прошел вдоль их строя и заметил, что их луки были не простые, а из тисового дерева, пропитанного льняным маслом, что делало их гибкими и крепкими даже в сырую погоду. Лучники из других отрядов, набранные из Манстера и Коннахта, выглядели скромнее: их доспехи были тоньше, а луки короче, но я знал, что они не хуже в стрельбе, просто у них не было богатого наместника, который бы их снарядил.

«Вы все равны для меня, — сказал я им, — каждый из вас — стена, за которой стоит Ирландия».

Они закричали что-то одобрительное на своем языке, и я увидел, как Коннор украдкой улыбнулся, гордясь своими ребятами.

За лучниками стоял отряд кернов — крестьян, которых я приказал собрать из ближайших сел, и они выглядели совсем иначе, чем профессиональные воины. На них была простая одежда, льняные рубахи, кожаные штаны, грубые плащи из овечьей шерсти, а вместо боевых доспехов — деревянные щиты, обтянутые кожей, и короткие копья с обожженными наконечниками. Их лица были обветрены и загорелы от работы в поле, и в их глазах я видел не военную дисциплину, а ту упрямую стойкость, которая делает крестьянина опаснее рыцаря, когда он защищает свой дом.

«Эти парни не умеют строиться, — сказал мне Катал, — но они умеют ждать и бить из засады, и они не боятся крови».

Я подошел к одному из кернов, старику с седой бородой, и спросил: «Ты готов умереть за Ирландию?»

Он усмехнулся, обнажив гнилые зубы, и ответил: «Я уже стар для смерти, сир, но я могу убить за нее».

Я понял, что эти люди наша последняя надежда, ибо они сражаются не за плату, а за землю, которую пашут их дети.

Мы начали тренировку на равнине, и я смотрел, как дейши отрабатывают метание дротиков, бросая их в соломенные мишени, установленные в пятидесяти шагах от строя. Каждый бросок был точен, и я слышал, как дротики втыкаются в солому с глухим стуком, пробивая ее насквозь и выходя с другой стороны.

«Дейши — наше секретное оружие, — сказал я Эйдану, наблюдая за их работой, — они могут остановить конную атаку раньше, чем рыцари успеют поднять копья».

Эйдан кивнул: «Да, сир, но их нужно беречь до последнего момента, потому что после трех-четырех бросков они становятся бесполезны, как пустые колчаны».

Я приказал дейшам метать дротики не в одну цель, а врассыпную, чтобы сбить строй врага, и они выполнили это с такой слаженностью, будто тренировались всю жизнь. Я подумал, что в этом наше отличие от англичан, что мы не стоим стеной, мы танцуем, мы уходим, мы возвращаемся, мы никогда не даем врагу понять, где мы ударим в следующий раз.

Черные рыцари тренировались отдельно, отрабатывая удары копьями по деревянным чучелам, и я видел, как Эйдан лично показывал каждому, как наносить смертельный укол в горло противника.

«Англичане тяжелы и неповоротливы, — говорил он своим людям, — они полагаются на доспехи и лошадей, а мы должны полагаться на скорость и точность».

Он рассказывал им о битве при Дун-Менарде, где он видел, как английский рыцарь, застряв в грязи, был забит копьями простыми пехотинцами, потому что не мог подняться из-за тяжести брони.

«Наше преимущество, это мобильность, — продолжал он, — мы бьем и уходим, мы не даем им собраться, мы заставляем их кружиться в болотах, пока они не выдохнутся».

Я слушал его и понимал, что он мыслит как я, что мы видим войну одинаково, как танец смерти, где каждый шаг должен быть быстрее, чем у врага. Мы закончили тренировку к вечеру, и я сел на землю у костра, окруженный своими командирами, и мы обсуждали тактику, глядя, как солнце уходит за холмы.

«Ирландец не боится дождя, — сказал Катал, жуя кусок вяленого мяса, — а англичанин боится, потому что его доспехи ржавеют, а его лошадь скользит, и он становится легкой добычей».

Мы засмеялись, и я вспомнил, как в детстве отец учил меня: «Ирландия, это не место для тяжелых доспехов, здесь война ведется в лесах и болотах, а не на рыцарских турнирах».

Мы пели старую песню о битве при Клонтарфе, и голоса моих воинов сливались в один гул, который поднимался к звездам: «Мы не умрем, мы не сдадимся, мы будем биться, пока течет кровь в наших жилах».

Я смотрел на своих людей, на черных рыцарей, на лучников, на дейшей, на кернов и чувствовал, что мы действительно едины, что мы, не просто отряды, а живой организм, готовый сражаться и умирать друг за друга.