Читать книгу Идеальное убийство (Вадим Иванович Кучеренко) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
bannerbanner
Идеальное убийство
Идеальное убийство
Оценить:
Идеальное убийство

4

Полная версия:

Идеальное убийство

Анна ненадолго задумалась, словно принимая какое-то решение. Потом спросила:

– Вы готовы давать мне обещанные индивидуальные уроки или ограничитесь успешной пиар-акцией?

– Готов, – честно ответил я. – И даже охотно. Признаюсь, вы произвели на меня впечатление. Впервые встречаю такую женщину.

– Это не удивительно, – ответила она, скромно потупив глаза. Так изобразить смущение могла только талантливая актриса. Понимала ли она это сама, я затруднился бы ответить. – Я такая одна на всем белом свете. Ныне, присно и во веки веков.

– Аминь, – сказал я. – Считайте, что я мысленно аплодирую.

Анна порылась в своей белой крошечной сумочке-клатче и, достав пятитысячную купюру, протянула ее мне со словами:

– Вот ваш гонорар за первый урок.

Это было сделано чисто по-мужски, женщины расплачиваются иначе. Они отдают деньги неохотно, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Им привычнее брать, чем отдавать. С мужчинами все наоборот. Поэтому я смутился, не зная, как поступить, чтобы мое мужское достоинство не слишком пострадало. Заметив мою нерешительность, она потребовала:

– Берите сейчас, а то потом я могу забыть. И начинайте, ради всего святого! Мы и так слишком много времени потратили на пустую болтовню. Если будем продолжать в том же духе, то не приступим до второго пришествия.

Я взял деньги. И, пряча их в карман, сказал, словно пытаясь реабилитировать себя:

– Вы не против прогулки по Ботаническому саду? Билеты покупаю я.

– Ни в коем случае, – решительно заявила Анна. – Неужели вам нравится это надругательство над природой? Я считаю, что нельзя никого держать в клетках, будь то деревья, звери или люди. Это противоестественно. Если бы передо мной стоял выбор – смертная казнь или пожизненное заключение, я выбрала бы смерть, хотя очень люблю жизнь. А вы?

Ее слова настолько соответствовали моим собственным мыслям, что я поразился. Эта женщина не переставала удивлять меня. И делала это так легко, что я даже начинал тревожиться. Я не знал, что можно от нее ожидать в следующую минуту, и даже не мог предугадать. Со мной такое было впервые.

– Даже не знаю, что и ответить, – сказал я. – Никогда не задумывался над этим.

Видя мое замешательство, она сжалилась надо мной и предложила:

– Давайте обойдем сад кругом, если вам это необходимо для вдохновения. Так мы все-таки будем чувствовать себя свободными. А разве не это есть главное условие для творчества?

Возразить было нечего, и я согласился.

Мы пошли по направлению к Аптекарской набережной. По вечерам, когда зажигаются фонари, это самое чудесное место в Петербурге, уединенное, романтичное и таинственное. Оказавшись здесь, как будто попадаешь в атмосферу сказок Гофмана. Днем обаяние нереальности происходящего пропадает, но даже сейчас нам никто не встречался, и, призвав на помощь фантазию, с чем у меня не было проблем, можно было представить, что мы единственные люди на всей земле, пережившие вселенскую катастрофу. Этакие современные Адам и Ева, которым суждено возродить человеческий род. И я был не против подобной перспективы.

Женщина, рядом с которой я шел, волновала меня. Настолько, что эмоции затмили разум. Но вместо того, чтобы признаться Анне в любви с первого взгляда, как поступил бы на моем месте любой другой мужчина, я взволнованно и прочувственно говорил о том, как не просто быть настоящим поэтом и писателем. Ведь им приходится жертвовать собой, пытаясь донести до людей мысли и чувства, которые озарят их тусклую жизнь и объяснят смысл существования, ведомый только посвященным… В общем, нес всякую чушь. Словно влюбленный павлин, распускающий цветастый хвост перед своей избранницей, я упивался звуками собственного голоса, не замечая, что она скучает. Только любящая женщина может слушать мужчину, не перебивая, дольше пяти минут. Но Анна меня не любила, и мы не дошли еще до набережной, когда она бросила нетерпеливый взгляд на золотые, усыпанные бриллиантами часики на своем запястье, и сказала:

– К сожалению, лимит моего времени на сегодня исчерпан. Мы договорились сегодня с мужем пообедать вместе. А он не любит, когда я опаздываю.

– Так вы замужем? – спросил я, не сумев скрыть своего разочарования.

– Немного, – улыбнулась Анна. – Ровно настолько, чтобы это не мешало моей личной жизни. Но сейчас у меня нет времени рассказывать об этом. Я должна еще успеть открыть вам свою маленькую тайну.

– Вы не устаете меня удивлять, – признался я. – Вы самая поразительная женщина из всех, которых я встречал в своей жизни.

– Вы повторяетесь, Артур, – нахмурилась она. – Это скучно. А скука – самое страшное, что может быть, она превращает жизнь в убогое существование. Не разочаровывайте меня.

– Я постараюсь, – пообещал я. – Так что это за тайна, которой вы хотите со мной поделиться?

– Я написала роман, – немного смущенно улыбнулась она. – И мне хотелось бы знать ваше мнение о нем. Как говорил Гете, суха теория, а древо жизни пышно зеленеет. И это лучший урок, который вы могли бы преподать мне.

В ее словах был невысказанный упрек за мою нудную лекцию, и я признал его справедливость.

– Пусть будет так, – кивнул я. – В конце концов, кто платит, тот и заказывает музыку. Где ваш роман?

Я с сомнением взглянул на крохотную сумочку Анны. В ней могла бы поместиться флэшка, но не рукопись.

– Я принесу на следующий урок, – пообещала Анна. – Ведь он состоится, правда?

Ее неуверенность была очень мила, как мазок художника, придающий безликому лику на холсте неповторимую индивидуальность. И она вселяла в меня надежду на будущее.

– Завтра в это же время и на том же месте, – сказал я. – Вас устроит?

– Да, – улыбнулась она. – Обещаю прийти вовремя. И если бы вы знали, какая я непунктуальная, то поняли бы, как много для меня значит наша встреча. Ведь даже сегодня я опоздала на десять минут.

– А я и не заметил, – сказал я. – Но завтра каждая минута ожидания покажется мне вечностью.

На этом мы расстались. Анна ушла, грациозно покачивая бедрами и сумочкой, к Кантемировскому мосту. Но мне показалось, что туда она направилась только потому, что я пошел к Гренадерскому мосту. Ей было все равно, куда идти, лишь бы это было в противоположную для меня сторону. По какой-то причине она не хотела, чтобы я провожал ее. Быть может, опасалась, что нас может кто-то увидеть. Все-таки, Анна была замужем, пусть даже, как она выразилась, и «немного». А ее муж, несомненно, был ревнивцем. И я его не осуждал за это. Такую женщину нельзя не ревновать, подумал я, будь ты хоть самим Буддой. Если бы я был ее мужем…

При этой мысли фантазии, словно бабочки, начали порхать в моей голове, одна прекраснее другой. И постепенно эти бабочки-фантазии, будто частицы мозаики, сложились в чудесный узор, который, будь я художником, я запечатлел бы на холсте, и, уверен, эта картина прославила бы меня. Но я был писателем, и владел не кистью, а словом. Поэтому мой восторг вылился в рассказ. Я поспешил домой, чтобы успеть записать его, пока он не растаял, как туман на рассвете. По пути я мысленно повторял рождающиеся фразы, чтобы не забыть их, и постепенно убыстрял шаг, а вскоре уже почти бежал. Как смерч, я ворвался в свою комнату, сел к ноутбуку и, как пианист по клавишам рояля, ударил всеми пальцами разом по клавиатуре…

Уже через полчаса рассказ был написан. Вернее, записан, потому что я просто набирал на клавиатуре слова, которые неудержимым потоком лились из моей головы. Перечитав рассказ, я понял, что не хочу изменить в нем ни одной строчки. Такое случилось со мной впервые. Я даже не мучился над его заглавием, что также было необыкновенно. «Девочка с небесными глазами». Надо ли говорить, о ком я думал, так называя его…

«Он встретил ее слишком рано, чтобы захотеть удержать. Да и как удержать вспышку молнии, падающую звезду или любовь, которая еще не расцвела?

– Девочка с голубыми, как небо, глазами, кто ты? – спросил он.

– Я не знаю. Я брожу по миру, собираю цветы, пою песни, любуюсь восходами и закатами. И мечтаю.

– Девочка с небесными глазами, почему ты одна?

– Я еще не встретила человека, который, как и я, любил бы по ночам смотреть на звезды и просыпаться на рассвете от щебета птиц с улыбкой.

– Девочка с глазами цвета неба, куда ты идешь?

– Я иду за синее море, туда, где в полях колосится густая рожь, леса светлы, прозрачны реки, и все люди счастливы, а отчего – не поймешь.

– Ты вернешься?

– У тебя тоже голубые глаза, но они холодны, как лед, – ответила она. – Прощай!

Прошли годы, и лед в его глазах растаял. Теперь в них плескалось синее море. И когда ему становилось грустно, и море темнело, он вспоминал о девочке с небесными глазами и переставал чувствовать себя одиноким. И это давало ему силы жить».

Мне казалось это лучшим из того, что я когда-либо написал. Но мне было нужно подтверждение, чтобы рассеять последние сомнения. И я знал, к кому обратиться.

Мария, по обыкновению, работала, уютно устроившись на своем диванчике. Но, видимо, у меня было такое выражение лица, что она не выразила возмущения, а мягко спросила:

– Что с тобой?

И за эту неожиданную кротость, которая как нельзя более соответствовала моему настроению, я был готов расцеловать ее. Но вместо этого я протянул ей распечатанный на принтере рассказ, занимавший полстраницы машинописного текста. Однако Мария читала его долго, очень долго, словно по привычке с листа сразу переводила на иностранный язык. Когда я уже начал проявлять нетерпение, она подняла голову, и я увидел в ее глазах слезы. Это так меня поразило, что я только и смог, что глупо спросить:

– Ты плачешь?

Женщины часто отрицают очевидные факты. Мария не стала исключением.

– Нет, – возразила она. – С чего бы мне плакать?

– Ну, я не знаю, – пожал я плечами. – Ты мне скажи.

– И говорить нечего, – отрезала Мария. – Тебе показалось, вот и все.

– Ладно, показалось, – не стал спорить я. Сейчас меня волновало другое, и я малодушно презрел дружбу. Нетерпеливо спросил: – Как тебе мой новый рассказ?

Глаза Марии были уже сухие, но очень грустные.

– Бедный мальчик, – произнесла она таким тоном, будто была, по меньшей мере, втрое старше меня. – Ты влюбился.

– Как ты догадалась? – ошарашенно посмотрел я на нее.

– Женская интуиция, – ответила Мария. – Мужчинам это недоступно.

Я снова не стал возражать. Было бы странно мужчине иметь женскую интуицию. Это все равно, что наличие мужской логики у женщины. Подобное бывает, но бедняжку обычно жалеют, словно она мутант или обладает врожденным пороком развития.

– Да, я влюбился, – подтвердил я. И признался: – Но, кажется, безответно. У нее есть муж, и я едва ли смогу стать героем ее романа. Она очень красива и умна. А кто я такой?

Но Мария не стала дожидаться, пока я начну щедро посыпать голову пеплом. Она не любила, когда я делал это. Почему-то она считала меня образцом мужской красоты, приписывала мне много достоинств и никогда не скрывала этого. Мне это льстило, и я не возражал, когда она начинала перечислять мои лучшие качества. Это были мои любимые минуты общения с Марией. Вот и сейчас она сказала:

– Ты не прав. Ты достоин самой красивой и умной женщины в мире. Вернее, это она тебя достойна. Но будь осторожен, не повтори моей ошибки.

– Вот как? – заинтересовался я. – И что это была за ошибка?

Мария тяжко вздохнула, а когда заговорила, голос у нее был печальный.

– Однажды я тоже полюбила. Впервые по-настоящему. И готова была отдать ему все, включая руку и сердце. Поэтому не скрыла, что пишу стихи, и даже показала свою заветную тетрадь. Скажу честно – стихи были плохие и наивные. Он равнодушно пробегал их глазами, и вдруг его взгляд задержался на одном из них. Стихотворение называлось «Первый», и в нем я в поэтической форме описывала впечатления от своего первого сексуального опыта. Да, был в моей жизни такой грех. Я потеряла невинность, не дождавшись избранника, которого мне даровала судьба.

Мария рассказывала, не отводя взгляда от окна, за которым хмурилось тусклое небо. И голос у нее был такой же бесцветный.

– Прочитав это стихотворение, он спросил меня: «А какой по счету у тебя я?» И я не нашла ничего лучшего, как ответить: «Сто первый!» Я произнесла это даже с гордостью. Мне тогда казалось, что чем больше у женщины было мужчин, тем выше ее ценность в глазах очередного избранника. И он должен бояться ее потерять, потому что она – не залежалый товар на полке, а пользуется ажиотажным спросом. Услышав эту ошеломительную цифру, он не стал читать мне нотаций или упрекать, а, помнится, даже пошутил, я уж и не помню, как. Но мы посмеялись, и он ушел. И уже не вернулся. Я долго ждала. Пока не поняла, что он уже никогда не придет. Я звонила ему, но он сбрасывал звонки. Искала встреч, но он избегал меня, как зачумленную.

Мария помолчала, а потом сказала:

– Так необдуманными словами я убила любовь и разрушила свою жизнь. Не сделай того же, если ты ее действительно любишь.

Не знаю почему, но мне было неприятно слушать рассказ Марии. До этого мы никогда не говорили о прошлом – ни ее, ни моем. Что касается меня, то я считал, что не желающий страдать человек должен забывать прошлое или, по крайней мере, стараться это сделать. Ведь по прошествии времени, став если не умнее, то опытнее, он легко находит пути разрешения многих проблем, встававших перед ним в прошлом. И мысль, что бед и страданий можно было избежать, сделав то-то и то-то, начинает угнетать его. А забыв, он не ищет оправданий своих былых поступков, не мучается над их осмыслением и поисками выхода, который ему уже ни к чему и бесполезен, поскольку прошлое не вернуть.

Поэтому мы жили настоящим, иногда загадывали на будущее. Иногда мне даже казалось, что Мария – убежденная старая дева, и не общается с мужчинами по идейным причинам. Я уважал ее принципы и не докучал ей воспоминаниями о женщинах, которые были в моей жизни. Впервые я поделился с ней чувствами, а она поведала мне свои. Но мне не понравился этот обмен. Я привык смотреть на Марию, как на образчик женской добродетели. У каждого человека должно быть что-то святое. Как правило, когда речь идет о женщине, это мать. Но я возвел на пьедестал Марию, и свергать ее мне не хотелось.

– Что же это за любовь, если ее можно убить одним словом? – произнес я. – Мне кажется, он никогда не любил тебя, поэтому все так и вышло. А раз так, то нечего и жалеть.

– Ты так думаешь? – спросила Мария. И в ее тусклых, как небо за окном, глазах, промелькнула искорка. – Может быть, ты и прав.

И это было в первый раз, когда она признала мою правоту, не пытаясь отстоять своих позиций.

– А рассказ замечательный, – сказала Мария уже совсем другим тоном. – Ты знаешь, что ты гений?

И вот здесь уже я не стал доказывать обратного. И охотно согласился выпить чашечку чая с малиновым вареньем, которое Мария приготовила сама.

Когда я уходил из ее комнаты, за окном уже сгустились вечерние фиолетовые сумерки, подсвечиваемые золотистым сиянием уличных фонарей. Я сразу же лег спать, а наутро проснулся с радостным ощущением, что меня ждет встреча с женщиной, которую я люблю. Это было восхитительное чувство. Я умывался и завтракал, весело напевая:


В июле пионы пьяны от жары.

Тебе подарил я бутон разомлевший…


Жизнь казалась мне прекрасной.

Я изнывал от нетерпения и пришел к Ботаническому саду намного раньше назначенного времени. Чтобы не топтаться у входа, привлекая внимание охраны, обошел его кругом. Деревья протягивали ко мне ветви из-за ограды, словно умоляя о помощи. В густой зеленой листве кое-где уже начали мелькать бурые или желтоватые листья, предвестники подступающей осени. Я сочувствовал им, но ничего не мог изменить в их судьбе. И это чувство бессилия вызывало у меня невольную грусть.

У меня есть привычка высказывать вслух свои мысли, словно я разговариваю с невидимым собеседником, а иногда даже спорю с ним. При этом сам я этого часто даже не замечаю, забывая об окружающих и о том, какое впечатление это на них производит. Как сказала мне однажды Мария, подобное поведение – одна из странностей, свойственных от рождения гениальным людям. Своего рода метка, наложенная Господом на Каина, чтобы выделить его из общего ряда. «От нее невозможно избавиться, – заявила Мария, – надо смириться». И я последовал ее совету, чувствуя большое облегчение. Вот и сейчас я шел и, пугая случайных прохожих, вполголоса бормотал себе под нос стихи собственного сочинения, когда-то навеянные мне осенью.


С каждым днем все ближе осень,

Неизбежней листопад.

Ни о чем она не спросит

И ответит невпопад.


Ей бы только плакать, плакать…

Дождь из слез прольешь и ты.

За окном туман да слякоть,

Мир несбывшейся мечты.


И все же, несмотря на то, что осень невольно навевает грусть, она мне более по душе, чем лето. Однообразная цветовая гамма сменяется буйством красок. И это так красиво, что невольно забываешь, какая непомерная цена будет заплачена за эту красоту – последующее неизбежное увядание и умирание природы зимой. Процесс, отражающий, как в капле воды, драму человеческой жизни. Когда-то это настолько впечатлило меня, что я написал:


Ну, а там зима и вьюга,

Холода и вечный сон.

Жизнь не лучшая подруга,

Всяк живущий обречен.


Однако я лукавил, когда писал это. Страх перед будущим – удел стариков, одной ногой уже стоящих в могиле. А я в те дни был очень молод, и мне казалось, что я буду жить вечно и не умру никогда. Именно поэтому я и начал писать. Надо же было чем-то занять себя в бесконечном путешествии во времени, чтобы не скучать, утомившись однообразием впечатлений, неизбежно повторяющихся, если ты бессмертен. Тогда это показалось мне удачной находкой. Я еще не знал, через какие ужасные тернии вынуждены продираться писатели на пути к звездам. Выдирать из своей шкуры колючки – занятие не из приятных…

Совершив круг, я вернулся к исходной точке. И увидел Анну, поджидавшую меня у входа в Ботанический сад, как мы и договаривались. На этот раз она была во всем красном, и даже ее волосы приобрели оттенок червонного золота. В новом образе она показалась мне еще привлекательнее, чем накануне. Мое настроение мгновенно улучшилось.

– Неужели, Анна, я заставил вас ждать? – воскликнул я с наигранным ужасом. – Чем я могу искупить свою вину?

Но Анна не стала мне подыгрывать и отвечать в том же игривом духе. Вместо этого она достала из своей сумочки пятитысячную купюру и протянула ее мне.

– Ваш гонорар за сегодняшний урок, учитель.

Я стоял в нерешительности, не зная, то ли поблагодарить ее и взять деньги, то ли обидеться и отказаться. Моя гордость страдала. Расплачиваясь со мной при встрече, Анна этим будто демонстративно подчеркивала, что наши отношения сугубо деловые, и я для нее всего лишь наемный работник. Я чувствовал себя так, словно меня грубо вернули с небес на землю. Так ничего и не решив, и боясь показаться смешным, я молча взял купюру и, нарочито небрежно скомкав ее, засунул в нагрудный карман. После этого Анна, как фокусник, извлекающий зайцев из своей шляпы, достала из той же сумочки планшет и протянула его мне со словами:

– Прочитайте мой роман. И скажите, что думаете о нем, только честно. Разберите по косточкам. Это все, что я хочу.

– Признаюсь, мне больше нравятся старые добрые рукописи, – беря планшет, буркнул я, чтобы оправдать свой хмурый вид. – В этих современных гаджетах нет души.

– Вы старомодны, Артур, – с насмешкой сказала она. – Надеюсь, вы пишите свои книги не гусиным пером, обмакивая его в чернильницу?

– Увы, – покачал я головой. – Но иногда жалею об этом.

Однако Анна была явно не расположена к философскому разговору. Она нетерпеливо спросила:

– Сколько времени вам потребуется?

– Это зависит от того, сколько в вашем романе страниц, – ответил я, взвешивая планшет на ладони, словно на безмене. – Вот еще один недостаток гаджетов. Была бы это рукопись…

– Хорошо, убедили – заведу гусиную ферму, – сказала Анна. – Начну выдергивать перья из хвостов и научусь писать ими. Это единственный секрет писательского мастерства, которым вы хотели со мной поделиться, или есть и другие?

Насколько Анна была мила вчера, настолько раздражена сейчас. Возможно, ей передалось мое настроение, изменившееся буквально на ее глазах. Я подумал, что если мы будем продолжать в том же духе, то можем поссориться, и я лишусь своей единственной ученицы, которую уже успел полюбить. А ведь все должно было быть наоборот. Обычно ученицы влюбляются в своих учителей, считая их необыкновенно умными и достойными людьми. Во всяком случае, я немало слышал об этом. Но то ли я был не такой учитель, то ли Анна – не обычной ученицей. И она все еще смотрела на меня равнодушно, в то время как я с трудом скрывал свои чувства. Поэтому я примирительно заметил:

– Предлагаю поступить иначе. В сотне шагов отсюда протекает река Карповка. И на ее берегу есть удобные скамейки. Мы присядем на одну из них, и вместо скучной лекции я буду читать ваш роман, а вы – кормить уток. И мы прекрасно проведем время.

– И чем же я буду кормить ваших уток? – спросила Анна, но уже более доброжелательно. – Шоколадом? Ничего другого у меня нет.

Я достал из кармана булку, которую купил этим утром по пути к Ботаническому саду, сам не зная зачем. Быть может, подсознательно я думал о том, что только что предложил Анне? Только это должно было случиться уже после урока и называться иначе – свиданием…

– Вот этим. Утки обожают хлебные крошки.

– Признайтесь, эта булка была припасена для меня? – с подозрением спросила Анна. – Как говорится, кнутом и пряником…

– Ну что вы, Анна, – мягко сказал я. – У меня и в мыслях не было! Я думал только об утках.

Но мне показалось, что Анна мне не поверила. Тем не менее, она приняла мое приглашение, и мы пошли на Карповку, кормить уток и читать роман.

Когда-то, возможно, Карповка и могла называться рекой, но в наши дни это скорее вытекающий из Большой Невки ручей, закованный по человеческой прихоти в гранитные берега, а потому преисполненный важности, как нувориш. Уток здесь всегда больше, чем людей. Они плещутся в мутной воде, а, накупавшись, взлетают, шумя, как испанские танцовщицы веерами, крыльями, на низкий парапет и неподвижно замирают, будто превращаясь в миниатюрные каменные изваяния. Я иногда представляю, что это современные сфинксы, далекие выродившиеся потомки мифологического чудовища, обитавшего на скале около древнегреческого города Фивы и умерщвлявшего путников, не сумевших разгадывать его загадку. Все вырождается. Какие времена – такие и сфинксы.

Но, тем не менее, мне нравится отдыхать на берегу Карповки, сидя на одной из скамеек, расставленных между скудно растущими деревьями, и глядя на быстрое течение воды, уносящей все печали и плохие мысли. Вода обладает таким волшебным свойством. Глядя на то, как она течет, начинаешь лучше понимать смысл истины, что все пройдет. И как-то легче становится смириться с этим, словно становишься мудрее…

Анна распугивала уток, бросая в них куски от булки, а я читал ее роман, изредка поднимая взгляд от планшета и любуясь ею. И если это была не идиллия, то я ничего не понимаю в жизни. В ту минуту я согласился бы на то, чтобы это безмятежно-счастливое, ничем не омрачаемое существование длилось целую вечность, и мне было бы достаточно этого. Как в сказке – они жили долго, счастливо и умерли в один день…

Но постепенно я увлекся чтением, и состояние покоя и умиротворенности покинуло меня. И было от чего. Сюжет сначала показался мне банальным – героиня романа жаждала избавиться от своего мужа. Но во многих ее чертах я различал облик самой Анны, то ли не сумевшей, то ли даже не пожелавшей скрыть это. Единственное, что она сделала, чтобы замаскировать очевидное – дала героине другое имя. Но я все-таки был писатель, и знал, что такое «художественный «двойник» автора». До определенного момента мне казалось, что я читаю не художественный вымысел, а документальную прозу, и это, конечно же, не могло оставить меня равнодушным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner