Полная версия:
Ты слышишь меня?
Ты слышишь меня?
Пролог
Примечание для читателя: «— Все что написано вот так, в кавычках и курсивом — значит человек общается языком жестов».
Два трека перед главой — каждый под настроение главных героев.
Полный плейлист на Яндексе: https://music.yandex.ru/playlists/b9d7404f-c20d-01a4-a594-62d3229cef47?utm_source=web&utm_medium=copy_link
Приятного чтения!
Moonlight Sonata — Ludwig van BeethovenЯ — десятилетний мальчик в бархатном костюмчике, который кажется мне дико неудобным. Мне одновременно страшно и радостно.
За огромным чёрным роялем я кажусь себе крошечным, почти невидимым, но стоит пальцам лечь на клавиши — и я будто вырастаю. Я чувствую сдержанное внимание зала.
Кто-то покашливает. Где-то скрипит стул в передних рядах, а потом наступает глубокая тишина.
Сначала, подушечки пальцев ощущают лишь приятную прохладу клавиш, и в следующее мгновение я чувствую вибрацию.
Она рождается глубоко в недрах инструмента, проходит сквозь дерево корпуса, сквозь воздух и входит в мою душу. Я чувствую, как кровь начинает течь в такт мелодии.
Пальцы сами находят нужные ноты, скользят по ним плавно, как вода по гальке. Первый звук получается робким и словно серебряным, будто кто-то уронил в тишину стеклянную бусинку.
Следом мелодия меняется. Становится более полной, и начинается переплетение нот, образуя музыкальный узор, который я, казалось бы, уже давно забыл.
В мелодии есть грусть первого луча утреннего рассвета, который знает, что появится, теперь, только завтра, и в то же время — ликующая дерзость ветра, которому нечего терять.
Верхние ноты звенят, как капли дождя, упавшие в глубокий колодец и уходящие эхом в бесконечность пространства. А басы внизу гудят спокойно и мощно, как дышит царь зверей, согревающий своим телом землю.
Я закрываю глаза.
Внутри у меня разливается странное, давно забытое чувство целостности. Здесь, за этим роялем, мои руки знают и помнят всё. Мой мир цел и не распадается на мелкие осколки. Я чувствую, как по позвоночнику поднимается теплая волна дрожи, достигает затылка и рассыпается искрами из глаз. Моему восторгу нет предела.
Аккорд становится всё плотнее, пространство наполняется сияющими и красивыми звуками.
Кажется, еще мгновение — и я смогу раствориться в этой гармонии, стать частью этой идеальной атмосферы
И тут мелодия обрывается со звуком противного хруста, словно кто-то сломал позвоночник скрипке. Всё меркнет, и я вижу другую картину.
Я уже не на сцене. Я на заднем сиденье машины. В салоне пахнет цветами, что подарили мне после выступления.
Женщина оборачивается ко мне с переднего сиденья мутным силуэтом — я не понимаю что она говорит.
Мужчина ведёт машину — я вижу его затылок, его руки на руле.
Краем сознания я понимаю, что это мама и папа.
Я молча наблюдаю, как фары выхватывают из темноты разметку, дорожные знаки, мокрый после дождя асфальт. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу бокового окна и слипающимися от усталости глазами смотрю, как проплывают мимо огни вечернего города.
А потом режущая светом фар вспышка.
Какая-то машина несётся прямо на нас. Я помню, как у отца дёргается спина и как он пытается увести нас от удара.
Визг шин, женский вскрик. Я не успел ничего сообразить. Все происходит слишком быстро.
Машину заносит...
... и мир кувыркается с тошнотворным ощущением, словно реальность выворачивается наизнанку.
И все замерло.
Я теряю ориентацию в пространстве: там, где был пол, оказывается потолок, где был свет фар — тёмная бездна. Я мог бы упасть, но не могу понять, куда именно. Я чувствую, как мое тело скручено, чувствую, как что-то сильно давит на грудную клетку. Плечи вдавлены во что-то твёрдое, в шее болит от неестественного положения. Голова раскалывается надвое. В виске пульсирует острая боль. Она бьётся в такт моему сердцу, будто кто-то забивает гвоздь мне в череп.
Кровь приливает к глазам и голове.
В ушах стоит неестественная гулкая тишина, в которой гаснут последние обрывки сыгранной мелодии.
Все вокруг как-то неправильно. Металл погнут, стекла разбиты, какие-то разводы на том, что должно быть потолком. Предметы, которые я не успеваю разглядеть, выглядят чудовищно, неправильно, будто я вижу их сквозь мутную воду. У меня нет сил пошевелиться. Перед глазами все плывет.
И тут я замечаю, как что-то медленно капает. Кровь.
Она зловеще блестит в тусклом свете. Густые капли срываются и летят вниз.
Я смотрю на неё, и где-то на периферии сознания понимаю, что мои пальцы, которые ещё недавно творили прекрасную музыку, сейчас судорожно сжимают ремень, а внутри черепа нарастает холодный ужас.
Красота исчезла и остался только этот багровый, перевернутый мир, от которого пахнет железом, страхом и концом.
Тёмные силуэты родителей на передних сиденьях не шевелятся.
И тут, кто-то внезапно и грубо дёргает меня.
Я слышу звонкий детский крик и с ужасом, наконец-то, понимаю, что это кричу я сам.
Хруст стекла, боль, ещё один рывок — и меня тащат наружу, в холодный ночной воздух, пахнущий бензином и сырой землёй.
Вспышка. Оглушающий грохот.
Взрыв, ослепительное пламя за спиной и гробовая тишина.
Глава 1
тима ищет свет — новый деньФилиппЯ открыл глаза, резко сев на кровати и ловил ртом воздух, пытаясь успокоиться и подавить тошнотворные позывы. Футболка прилипала к телу от пота.
Я в секунду переключился на ощущения вокруг, смотря в одну точку на стене.
Каждый раз это помогало прийти в себя.
По стенам старого дома проходило далекое движение. Где-то на первом этаже, едва заметно, хлопнула дверь подъезда, и тут дом отозвался. Он был сравним с живым организмом, что передавал толчки по проводам и трубам на пятый этаж, в мою комнату, кровать, и отзываясь в кончиках пальцев.
Я чувствовал, как мир вибрировал вокруг. Дышал и жил своей жизнью. Я улыбнулся.
И тут я почувствовал, как кто-то, слишком шумный, проснулся.
Мой сосед Марк, и по совместительству лучший друг, никогда не передвигался по помещению как большинство людей. Он либо носился как угорелый, либо летал как полоумный, врезаясь в каждый второй угол. Пол под ним дрожал с такой интенсивностью, будто по квартире бегало небольшое стадо. Мы будто были созданы жить вместе — он слишком шумный, что хорошо для меня, но было бы катастрофой для слышащего человека.
Я почувствовал грохот, от которого моя дверь отозвалась низким гудением, как огромный барабан. Значит, Марк вышел из спальни на кухню.
Я упал обратно на кровать, чувствуя, как постепенно выравнивался пульс и смотрел в потолок. Белый, с небольшими трещинками и в полосках утреннего солнца. Пылинки танцевали в световых лучах свой хаотичный танец, а я позволял себе минуту просто лежать, наблюдая за этим балетом, подняв руку перед собой.
Судя по интенсивности ощущений, на кухне сейчас творился апокалипсис, и я улыбаюсь своим мыслям.
Марк — это единственный человек из знакомых, который способен устроить катастрофу в пустой комнате, просто войдя в нее.
Я снова сел на кровати, чувствуя, как матрас медленно возвращал первоначальную форму.
Натянув спортивки и переодев футболку, я вышел в пропитанный знакомыми запахами коридор — Марк уже открывал холодильник. Этот запах вчерашней еды плыл из кухни, смешиваясь с ароматом травяного чая из кружки соседа. Я шел босиком, чувствуя ступнями каждый стык ламината, почти каждую неровность, оставшуюся от прошлых жильцов и наших многочисленных перестановок.
Марк стоял посреди кулинарного хаоса в трусах и в одном носке, смотря на плиту с выражением лица, которое бывает у сапера, обезвреживающего мину. На плите стояла сковородка, извергающая масло во все стороны, и я буквально чувствовал, как брызги оседали на всём, что находится в радиусе поражения.
Рядом со сковородкой лежала гора продуктов: яйца, бекон, помидоры, сыр, зелень, полбатона белого хлеба, банка фасоли и йогурт.
Марк обернулся, увидел меня и расплылся в улыбке. Он освободил руки и показал:
«— Завтрак будет через пять минут. Садись».
Я подошел к кофемашине, по пути задевая взглядом разбросанные вещи. Джинсы Марка висели на спинке стула, рубашка скомкана на подоконнике, а второй носок, который, видимо, не был найден, висел на батарее.
Кофемашина ожила под моими пальцами, выпуская тонкую струю черного напитка, и я вобрал носом этот горький и насыщенный запах. Пар поднимался к лицу, оседая влагой на кончике носа.
Я сел за стол и наблюдал за другом. Он работал сразу на нескольких фронтах: левой рукой переворачивал бекон, потом положил лопатку и начал резать помидор прямо над сковородой, между щекой и плечом придерживая телефон за разговором, и одновременно пытался ногой закрыть дверцу холодильника, которую сам же и открыл совсем недавно. Я смотрел на это и чувствовал, как улыбка растягивает губы.
Марк заметил мой взгляд, бросил нож, положил телефон на столешницу и начал жестикулировать, не прекращая следить за сковородкой.
— Что ты лыбишься? — Спросили его губы. — Я, между прочим, тут стараюсь. Решил, что пятничный день надо начинать с нормальной еды, а не с твоей противной овсянки на воде.
Я поставил чашку на стол и ответил жестами:
«— Ты, видимо, решил устроить взрыв на кухне. Я просто жду приезда МЧС».
Марк показал мне средний палец, но продолжил улыбаться.
Я сделал глоток кофе и посмотрел в окно. Наш двор-колодец просыпался привычными признаками. В окне напротив милая женщина поливала цветы. На два этажа ниже выбивали ковёр — я видел ритмичные взмахи рук и представлял, как звуки этого хлопанья разносились по двору, отражались от стен, складываясь в гулкое эхо. Я ничего не слышал, но видел всё — в движениях, в ритме, в том, как потревоженные воробьи срывались с карниза и улетали прочь.
Марк поставил передо мной тарелку. На ней произведение абстрактного искусства, а проще говоря — заплывшие за края желтки яичницы, перемешанные с беконом и помидорами. Сыр расплавился неровными островками, зелень щедро рассыпана сверху, будто Марк пытался замаскировать последствия кулинарного бедствия. Но пахло так, что у меня свело скулы.
Я поднял глаза на Марка. Он стоял, уперев руки в бока, и выжидающе смотрел и показал:
«—Ну?»
Я показал большой палец и добавил:
«— Выглядит как после бомбежки. Но пахнет божественно».
Марк довольно кивнул. Он сел напротив, подхватил свою тарелку с огромной кружкой чая, в которой плавали два пакетика. Я видел, как коричневые ниточки свисали с края, как пар поднимался над кружкой, закручиваясь спиралями.
Мы ели. Точнее, ели мы оба, но сосед еще и говорил. Он всегда говорил во время еды. Помимо ураганных навыков, он обладал суперспособностью жевать и одновременно болтать не переставая. Я смотрел на его лицо, читая по губам и одновременно наслаждаясь яичницей.
— Короче, я вчера дописал ту статью, про которую тебе рассказывал. Про коррупцию в стройкомплексе. — От отпил чай из кружки, делая паузу. — Там такое, Фил! Такие схемы вскрылись, я офигел, когда разобрался. Мне главредактор сказал, что это может быть материал номера на первой полосе, представляешь? На первой! Я, конечно, всегда знал, что я гений, но чтобы такой
Я жевал и кивал в нужных местах. Я уже привык за восемь лет читать его речь по губам, когда он говорил быстро или перескакивал с темы на тему. И даже когда ел. Марк единственный, кто не пытался проговаривать речь и общаться со мной, как с больным. Он просто говорил. Как со всеми остальными.
— А эта идиотка, Евгения Малиновна. Из отдела рекламы, — продолжал Марк, смешно кривляя лицо, — опять написала вчера в полночь, что ей нужны правки. В полночь, Карл! Я ей кто, по твоему? Я написал, что сплю, а она взяла и обиделась. Представляешь? Человек работает в режиме 24/7 и думает, что все такие же психи-зомби.
Я проглотил кусок и показал жестами:
«— Ты ей ответил, тем самым давая понять что не спишь. Кто еще идиот?»
Я пожал плечами с невинным видом.
Марк посмотрел на мои руки, усмехнулся и показал в ответ:
«— Я писал статью. Это важней. А она хотела, чтобы я бросил гениальный текст ради ее дурацких правок. Как я мог тут промолчать?»
Мои плечи тряслись в беззвучном смехе.
«— И почему Малиновна?»
«— Потому что я так сказал. И потому что она закормила всю редакцию малиной. В ближайшие полгода я не хочу видеть ни одной ягоды в нашем доме!»
Мы сидели так ещё минут десять. Наш завтрак — это всегда его голос, которого я не слышал, и мои руки, которые говорили вместо меня.
Марк посмотрел на часы, округлил глаза и подскочил, едва не опрокинув стул.
— Блин, опаздываю! У меня же летучка в редакции в девять, а мне ещё через весь город пилить!
Он схватил со стула джинсы, быстро натягивая их и прыгая на одной ноге, и одновременно пытался засунуть телефон в карман и надеть второй носок. Рубашка полетела через голову. Пуговица запуталась в кудрявых каштановых волосах до плеч, Марк виртуозно выругался и наконец вырвался из оков ткани.
Я сидел и смотрел на это представление, не хуже мистера Бина и сделал глоток кофе. Марк обувался в кеды в прихожей, схватил рюкзак, потом забежал обратно на кухню и быстро показал жестами:
«— Сегодня буду поздно. Если что, пиши. И посуду оставь, я вечером помою. Честное слово».
Я показал:
«— Врешь».
Марк ухмыльнулся, подмигнул и исчез в коридоре. Через секунду хлопнула дверь ощутимым толчком и все затихло.
Я остался один.
Тишина.
Но для меня это слово ничего не значило. Для меня есть просто покой — состояние, когда мир переставал дрожать от чужого движения, когда вибрации становились ровными, глубокими и далекими, как дыхание спящего великана.
Я допил кофе, помыл свою и Марка посуду, потому что знал, что он «помоет вечером» только если я напомню раз двадцать, вытер стол, сложил разбросанные вещи на стул, чтобы не валялись где попало. Порядок надо соблюдать. Особенно если ты жил с человеком, который способен устроить торнадо из ничего. А может это определенный процесс хоть какого-то контроля в моей жизни.
Я залез в душ, и вода обнимала мое тело теплом. Я любил это чувство — когда струи бежали по лицу, по плечам, по спине, смывая остатки сна и покрывая мурашками пол тела. Пар застилал зеркало и прозрачные двери, капли собирались в ручейки и убегали в слив, унося с собой все лишнее. Я закрыл глаза и просто стоял под водой, чувствуя, как расслаблялись мышцы, как уходили все мысли, как тело становилось легким и пустым.
Из душа я вышел собранный с мыслями. В моей комнате всё на своих местах — книги на полке, одежда стопками в шкафу, ноутбук на столе и тетрадь, которую я не открывал уже пару недель.
Я выбрал широкие, темные джинсы, простую, белую футболку, сверху легкий худи оверсайз угольного цвета — в метро дуло, а я не люблю, когда холод касался шеи сзади.
Перед зеркалом задержался на минуту, разглядывая свое лицо. Зеленые глаза, черные корни волос. Я поправил вечно падающую светлую челку на лоб, которая едва скрывала старый шрам на лбу, переходящий на висок. Легкая небритость, серьга-кольцо в ухе.
Обычное лицо. Но девушки почему-то клеились как банные листы.
Марк говорил, дело во взгляде. Что я смотрел на людей как-то особенно — внимательно, глубоко, будто видел их насквозь. А я просто читал их эмоции и слова.
Чтобы понимать человека, я смотрел ему в лицо, в глаза, в рот. Надо было видеть каждое движение, каждый микро-мускул. Так я научился с детства, когда понял, что мир звуков для меня теперь закрыт, но мир лиц открылся под новым углом.
И это, честно говоря, гипер интересно. В большинстве случаев, люди говорили одно, а лица показывали совсем другое. Я видел эти расхождения каждый день.
Я мог с уверенностью доказать, что сериал «Теория Лжи» — не бред сумасшедшего.
Я взял телефон, проверил рабочий чат. Там, как всегда, уже кипела жизнь — кто-то просил помощи, кто-то кидал мемы, кто-то ругался на заказчика. Я пролистывал, запоминая важные моменты, и убрал телефон в карман.
Натягивая кеды и джинсовую куртку, я бросил на плечо рюкзак и вышел из квартиры, чувствуя, как замок защёлкнулся с мягким толчком, отдающим в ладонь.
Лифт пах чужими жизнями и каждый день эти запахи были абсолютно разные. Сегодня — это запах женских духами и утреннего кофе. Я прислонился к стене спиной и смотрел сквозь решетку. Четвертый, третий, второй
На улице светило раннее солнце и дул прохладный ветер, подхватывая мою челку. Апрель только начинался, но уже относительно тепло. Воздух весной всегда ощущался мной прозрачным, пахнущий уходящей зимой и приближающимся летом. Я любил это время, полное ощущений нового начала. Город просыпался тяжело, но потом набирал темп, и к девяти утра уже гудел, как растревоженный улей.
Я шел к метро, лавируя между прохожими, и смотрел на них, изучая жизни. Женщина с телефоном говорила быстро, раздражённо. Ее брови были сведены к переносице. Мужчина с псом тянул поводок, и между ними происходила безмолвная борьба, которую я видел в каждом движении.
А вот девушка в наушниках плыла как лань и улыбалась своим мыслям, не замечая никого, а я шел и думал: интересно, какую музыку она слушала? Какие голоса звучали в её голове?
Я слышал музыку очень давно. Это почти забытый звук, но я чувствовал её. Марк иногда ставил колонки на пол, а я ложился рядом, прижимаясь ухом к дереву, и чувствовал вибрацию. Так мы слушали его любимый рок или классику или, даже, оперу. У каждой музыки был свой ритм, своя глубина. Бас-гитара гулом гремела в груди, скрипка беспрерывно вибрировала на кончиках пальцев, разливаясь по телу, а фортепиано рассыпалось по позвоночнику разными тональностями и вызывала во мне особый трепет.
В метро, как всегда, я встал у двери спиной к стеклу.
Так я видел всех, кто входил и выходил, читал их лица, их разговоры и жизни. Напротив сидела компания студентов и галдела, размахивая руками. Я читал их разговор: кто-то рассказывал про вчерашнюю вечеринку, кто-то показывал что-то в телефоне, девушка с розовыми волосами спорила с парнем в очках.
Обычное утро, обычные люди. Совсем недавно я тоже был в похожей компании.
Я достал телефон и зашел в рабочий чат. Там уже прилетело сообщение от Дэна, нашего бэкендера:
«Фил, привет. Когда будешь на месте? Там по базе вопрос, посмотришь?»
Я напечатал:
«Через пол часа. Что за вопрос?» Дэн ответил скриншотом ошибки и парой строк объяснений. Я посмотрел, проанализировал и написал:
«Проверь индексы в таблице логов, скорее всего там перекос».
Дэн поставил лайк. Рабочий процесс не останавливался даже в метро.
Я вышел на своей станции и поднялся по эскалатору.
В офисе горели яркие лампы и круглые сутки стоял запах кофе. Я прошел через турникет, кивнул новому охраннику, он кивнул в ответ и я направился в сторону лифтов.
В лифте ехала женщина из бухгалтерии, она улыбалась и говорила что-то про погоду. Я показал большой палец и улыбаюсь. Она вышла на пятом, а я поехал дальше.
Восьмой этаж. Опен-спейс, мониторы и задумчивые лица. Я шел к своему столу в углу, у окна. Заметив, как машут коллеги, я кивал и махал в ответ. Я Сел, включил компьютер и посмотрел в окно, пока система загружается.
Город внизу жил своей жизнью. Машины ползли по набережной, встревая в пробки, люди бежали по переходам и дальше двигались в рассыпную, река блестела на горизонте, создавая блики. Я думал о том, как странно и в тоже время, невероятно устроен мир. Там, внизу, кипели страсти, звучали голоса, лилась музыка и смех, а я здесь, за стеклом, наблюдал за всем этим, как за немым фильмом и совсем не чувствовал грусти.
На экране загорелся рабочий стол, и я нырнул в код. Сегодня надо доделать интеграцию с банковским API, клиент нервный, сроки поджимают. Я любил срочную работу, заставляющую мозги работать быстрее, четче и без лишних мыслей. Только я и коды, только задачи и решения.
Через час ко мне подошел Дэн. Он сел на край стола и посмотрел на меня своими голубыми глазами, показывая на телефон. Я кивнул, открыв рабочий чат и увидел сообщение:
«Фил, я проверил индексы, ты был прав, перекос на 30 процентов. Перелил, теперь норм. Спасибо»
Я напечатал:
«Ок. Если что ещё — обращайся»
Дэн прочитал с моего телефона, улыбнулся, похлопал меня по плечу и ушел. Я возвратился к работе.
До обеда я успел дописать два блока, запустить тесты и получить три ошибки, которые надо править. Фиксировал их в трекере и пошел в столовую.
Я стоял в очереди из сотрудников бизнес-центра, разглядывая еду за стеклом, и вдруг почувствовал свербение в затылке.
Кто-то определенно смотрит на меня.
Я повернул голову и увидел девушку. Светлые волосы, карие глаза, веснушки на носу.
Новая тестировщица. Аня, кажется.
Она улыбнулась и подошла ближе. В руках у нее телефон и девушка что-то печатала. Через секунду мой телефон завибрировал. Я достал его и прочитал в рабочем чате:
«Привет! Мы вчера виделись, ты помог мне с багом. Я Аня. Ты Филипп, да?»
Я поднял глаза на неё. Она смотрела выжидающе, чуть склонив голову. Я напечатал ответ:
«Да. Привет. Баг починили?»
Аня прочитала, улыбнулась чуть ярче и снова начала печатать:
«Да, ребята помогли, спасибо. Ты тут всегда обедаешь? Может, подскажешь, что здесь нормальное, а что лучше не брать? Я первый раз в этой столовой, боюсь отравиться».
Я смотрел на неё, на её веснушки, на улыбку — приятная и добрая девушка, но что-то мне подсказывало, что она подошла не только про еду узнать. Я видел, как ее щеки покрывались едва заметным румянцем. Я напечатал:
«Гречка с котлетой безопасно. Рыбу не бери. Садись со мной, если хочешь».
Она прочитала, кивнула и показала большой палец.
Мы взяли еду и сели за столик. Аня говорила, а я читал по губам, потому что так быстрее, чем печатать каждую фразу. Она рассказывала, что переехала в Питер два месяца назад, что здесь никого не знала. Работа ей нравилась, но коллектив пока пугал. Я слушал и кивал.
Потом она заметила, как я смотрел на ее губы, и вдруг замерла. Она достала телефон и напечатала: «Прости, я немного забылась. Надеюсь ты всё понял что я сказала?»
Я кивнул.
Она улыбнулась и склонила голову как будто в реверансе, жестикулируя рукой — неумело и смешно:
— Спасибо за компанию.
Я улыбнулся и сложил колечко из большого и указательного пальца.
***До вечера я погрузился с головой в работу. Исправлял ошибки, которые наловили тесты, писал новый код для интеграции, пару раз переписывался в чате с Дэном.
Аню я больше не видел. Наверное, сидела где-то в другом конце опен-спейса, но это даже к лучшему. Не хватало еще отвлекаться.
Ближе к вечеру, когда глаза уже начинали слезиться от монитора, а кофе в крови достигло критической концентрации, на столе завибрировал телефон. Сообщение от Марка.
Я взял смартфон, откинулся на спинку кресла и начал читать.
«Фил, привет! Ты еще на работе?»
Следом еще одно сообщение:
«Глупый вопрос, ты всегда на работе. Короче, экстренная ситуация! Помнишь, я утром рассказывал про статью о коррупции? Там такое дело: есть свидетель. Она работает в том самом стройкомплексе помощником юриста, у нее на руках документы, которые все подтверждают. Она согласилась поговорить, но сегодня ночью она улетает в отпуск на две недели. А я застрял на совещании, которое закончится, видимо, не скоро. У нас опять аврал и намечается сокращение штата. Я не могу вырваться никак. Фил, выручай! Встреться с ней вместо меня. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!»
Я вздохнул и напечатал ответ:
«Марк. Я же не журналист. Я айтишник. И, вообще-то, я глухой»
Через минуту прилетел ответ:
«Ты читаешь по губам лучше, чем я слышу своими ушами. Фил, ты справишься! Она классная девчонка, мы с ней списались, она знает, что приду не я, а мой друг с особенностями слуха. Она согласна, я ей все объяснил»
Я смотрел в потолок, размышляя. Офис ощущался ровным привычным гулом рабочего процесса.
Марк, конечно, не отстанет. Он умел быть убедительным. Особенно когда речь шла о его расследованиях.
«Почему именно я? Попроси какого-нибудь коллегу» — напечатал я, хотя уже знал ответ.
«Потому что ты единственный, кому я доверяю. Фил, ты мой камень, ты моя скала, ты мой бро. Ты не сольешь информацию, не напугаешь свидетеля и сделаешь все чётко. Пожалуйста, я тебя очень прошу. Это очень важно для меня. Если эта статья выстрелит, меня могут повысить до спецкора. Ты можешь себе это представить?»
