Пустота. Исповедь психопатки

Я не знаю точного возраста, когда начала сканировать окружающих как потенциальные огневые точки. Подозреваю, это произошло задолго до того, как я выучила термины вроде «профайлинга» и «манипуляций».

Самое забавное, что сбежать или позвать на помощь мне казалось смертным приговором. У матери в арсенале имелся абсолютный козырь: детский дом. Она ведь сама хлебнула этой баланды и живописала казенные порядки с такой кинематографичной достоверностью, что волосы вставали дыбом.

В ее версии детдом был помесью концлагеря со скотобойней. Детей там непрерывно пытали, морили голодом, разбирали на органы для богатых иностранцев и неделями держали в каменных мешках, где нельзя даже выпрямиться во весь рост. Сейчас, с высоты взрослого опыта, я представляю тетку, втирающую эту дичь маленькому ребенку, и криво усмехаюсь: уровень психиатрической заботы в семье зашкаливал.

Но тогда, когда мать после очередной порки буднично роняла: «Это я тебя еще жалею, в детдоме тебя бы раздели догола, привязали к столбу и пороли бы кнутом на глазах у всех», я верила каждому слову.

А почему я должна была не верить? Взрослый может счесть это второсортным хоррором, но дошкольница Ксюша уже на собственной шкуре знала базовый постулат: взрослые способны вытворять с детьми абсолютно любые зверства. Полигон работал прямо в квартире. С какой стати чужие тетки в каком-то казенном заведении должны оказаться добрее матери?

Жаловаться учителям или полиции? Ага, разбежалась. Чтобы добрые дяди спасли меня из дома и сдали профессиональным палачам с кнутами? Превосходная многоходовка. Дома был хотя бы один знакомый хищник и изученная до щелей территория.

Мать шантажировала детдомом постоянно: «Не исправишься, сдам к чертовой матери». Исправиться означало стереть себя из пространства и материализоваться только тогда, когда это не мозолит ей глаза. И я старалась не доводить до греха. Проверять наличие столбов для порки на практике мне не улыбалось.

А потом я решила проверить совсем другое. Мне было около восьми лет. Мы шли с матерью по улице и почему-то зацепились языками за кошек. Мать между делом ляпнула, что кошка тварь живучая и всегда приземляется строго на четыре лапы, с какой бы верхотуры ни полетела.

Я зацепилась за фразу.

— С пятого этажа упадет — приземлится?

— Приземлится, — отмахнулась она.

— А с двенадцатого?

— И с двенадцатого приземлится.

— И не разобьется?

— Сказала же: нет! У них вестибулярный аппарат такой.

Она ляпнула это с непоколебимой уверенностью взрослого человека и забыла о разговоре через тридцать секунд.

А я - нет. Мне потребовалось экспериментальное подтверждение.

Во дворе жила Мурка. Совершенно рядовая, ничейная полосатая кошка. Теплая, сонная, ласковая. Все соседи ее подкармливали, я тоже часто таскала ей обрезки вареной колбасы, гладила за ухом, гоняла с ней шуршащие конфетные фантики. Мурка меня отлично знала, доверяла и без проблем шла на руки.

На следующий день после школы я выманила Мурку, взяла на руки и поднялась на крышу соседней двенадцатиэтажки. Дверь на чердак, как назло, оказалась открыта.

Этот момент помнится короткими слайдами. Жара. Черный, размякший под солнцем битум липнет к сандалиям. Горячий ветер треплет волосы.

Пока мы шли по лестнице, Мурка тихо урчала на моих руках. Но когда я подошла к самому краю парапета, животное моментально почуяло неладное. Кошка занервничала, подобралась, начала отчаянно выдираться, выпустила когти и глубоко, до крови полоснула меня по предплечью.

Я прекрасно понимала, что ей страшно. Тут не требовалось докторской степени по зоопсихологии: зверь паниковал и боролся за свою жизнь.

Но мне нужно было увидеть ответ. Я разжала пальцы.

Мурка кувыркнулась в воздухе. Я помню, как отчаянно она пыталась выкрутить тело, выставить лапы навстречу ветру. Самого приземления видно не было: прямо под стеной дома буйно разрослись старые кусты сирени.

Донесся отчаянный, истошный визг. И резко оборвался.

Наверное, здесь по всем канонам исповедального жанра полагается завести шарманку: мол, бедная крошка не ведала, что творит, не понимала концепции смерти и стала жертвой трагического заблуждения.

Увольте. Это будет чистейшим враньем. Я не берусь измерять, насколько абстрактно восьмилетний ребенок осмысляет небытие, но одну вещь я знала наверняка: кошка не хотела лететь вниз. Ей было по-настоящему страшно. И я все равно ее сбросила.

При этом во мне не было ни грамма злости на Мурку. Она не гадила в мои тапочки, не шипела, я не сводила с ней счеты. Я не тащила ее наверх с мыслью: «Вот сейчас я помучаю мерзкую тварь и получу кайф». Мне было плевать на страдания. Мне было интересно: права мать или соврала?

Пока я поднималась по ступеням, в голове крутился исключительно результат опыта.

И вот это, пожалуй, самый интересный слой этой истории. Будь я садисткой, которая обиделась на царапину и в слепой ярости отомстила, получился бы понятный человеческий сюжет. Злой, искалеченный ребенок сорвал злость на слабом. Отвратительно, но в рамках привычной драматургии. Такое встречается сплошь и рядом.

Мне ненависть не понадобилась вовсе. Мурка была славной кошкой, мне нравилось ее гладить. Но тупого исследовательского любопытства оказалось вполне достаточно, чтобы ценность чужой жизни помножилась на абсолютный ноль. Требовалось проверить теорию.

Проверила. Мать, узнав о случившемся, избила меня буквально до полусмерти, а затем поволокла к частному психиатру. Огласки в районной поликлинике она панически боялась. Уж не знаю, какую бурю в Пензе могла поднять гибель дворовой кошки, но перспектива засветиться на учете ее пугала до судорог.

Кабинет доктора всплывает в памяти деталями: полированные темные шкафы, тяжелая смесь запахов дешевого табака и почему-то валерьянки. На стене мерно и оглушительно щелкали часы-ходики. Сам врач - лысеющий, в роговых очках с толстенными линзами, которые он непрерывно снимал и протирал фланелевой тряпочкой.

Он долго гонял меня по тестам. Задавал вкрадчивые вопросы, просил нарисовать дом, дерево, семью. Мне хотелось только одного: чтобы этот унылый допрос побыстрее свернулся.

К восьми годам я уже прекрасно усвоила: взрослые никогда не спрашивают просто так. За каждым вопросом прячется подвох и единственно правильный ответ, в который жизненно необходимо попасть. Поэтому на стандартных заданиях я старательно лепила из себя пай-девочку: домик с трубой, солнышко с лучиками, цветочки на полянке.

Сбой произошел на карточках. Много позже я узнала, что это был тест Роршаха. Тогда передо мной просто шлепали на стол картонки с уродливыми чернильными кляксами и ласково интересовались, на что это похоже.

Я и выдала. Без задней мысли. — Раздавленный жук. — Кишки вывалились. — Кровь на снегу.

Сейчас я бы без запинки наплела доктору про порхающих мотыльков, осенние листья и танцующих медвежат. В восемь лет система маскировки еще давала сбои. Конспиратор из меня был так себе.

Потом меня выставили в коридор, и психиатр долго шуршал бумагами с матерью за закрытой дверью. Именно тогда в нашу семейную жизнь впервые ворвались тяжелые слова: «психопатические черты», «диссоциальное развитие». Доктор, помнится, отдельно подчеркивал, что я еще мелкая и лепить окончательный взрослый диагноз рано.

Но мать услышала ровно то, что хотела. Она годами орала, что я выродок и монстр. Теперь напротив сидел солидный дядька в белом халате и научными терминами подтверждал: девочка бракованная. Осторожные ремарки врача полетели в помойку - индульгенция на ненависть была получена и заверена круглой печатью.

А меня эта сцена… заворожила. Не тем, что меня заклеймили чудовищем - этот статус я дома слушала бесплатно трижды в день. Меня до глубины души поразил другой факт: существует целая прикладная наука, которая может разложить человека на запчасти! Ты задаешь вопросы, подсовываешь картинки, замеряешь реакции и получаешь точный чертеж содержимого чужой черепной коробки.

Много позже, когда появился нормальный интернет и библиотеки, я перерыла горы специальной литературы. Но одним из первых открытий стала знаменитая триада Макдональда: три маркера детского поведения, якобы предсказывающие взрослую жестокость - зоосадизм, пиромания и энурез.

Я посмотрела на эту схему и остолбенела.

Один в один. Мурка - есть. Мокрые простыни по утрам, мерзкий запашок и побои за испорченное белье - в анамнезе почти до четвертого класса. К огню тянуло как магнитом: чиркнуть спичкой о коробок, поймать резкий запах вспыхнувшей серы, завороженно смотреть, как крошечный лепесток пламени жадно вгрызается в газету, пожирая строчку за строчкой. Причем, газета еще ладно, сожгла и не жалко. Куда эта страсть меня чуть не завела, я подробно описала в рассказе «Огонь. Будни пироманки». Здесь пересказывать не стану.

В тот момент я испытала странное, почти сладострастное облегчение - сошлось! Твоя личная, уродливая странность внезапно оказалась не случайным хаосом, а просто строчкой в классификаторе. Некие умные дяди еще лет сто назад всё изучили, систематизировали, защитили диссертации и отдали в печать. Значит, я не мутант, не какой-то там инопланетный пришелец, а просто модель определенной серии.

Сейчас-то я уже вся из себя такая умная и прекрасно понимаю, что триада Макдональда концепт сомнительный, критики там вагон, и прямой дорожки от подожженной спички и мокрых простыней к ножу маньяка нет. Но тогда меня грела не академическая строгость формулы. Меня грело узнавание себя.

С определением «садизм» все оказалось куда сложнее. Насколько я знаю значение этого слова и понимаю механику процесса, садист именно, что кайфует от чужой агонии, стонов и сломанной воли. Получает удовольствие. Чужая боль для него - первоклассный десерт.

Мне страдания Мурки десертом не показались. Я не стояла на крыше, зажмурившись от экстаза при виде разодранной руки и неподдельного страха животного. Мне было до чертиков интересно, сработает ли кошачья физиология именно так, как мне об этом рассказали. Я видела ужас в желтых глазах, чувствовала когти на своей коже и… просто перешагнула через это.

Разница между «наслаждаться чужой болью» и «наплевать на чужую боль ради своего интереса» кажется микроскопической. Для Мурки она не сыграла никакой роли: кошка разбилась насмерть в обоих случаях. И морализатор у монитора имеет полное право гаркнуть: «Какая к черту разница, что ты там себе думала?!».

Если вопрос в том, плохо ли сбрасывать животных с двенадцатиэтажек — разницы никакой. Паршиво. Точка.

Но если мы препарируем устройство конкретной Ксении — разница колоссальная. Мне не потребовалось распалять в себе злобу. Не потребовалось объявлять кошку врагом народа. Обычного исследовательского зуда хватило с головой, чтобы жизнь живого существа превратилась в погрешность вычислений.