Плацебо (#2)

– И это всё? Вы просто признаёте, что лгали мне?

– Я не смею думать, что одного признания достаточно. Но если позволишь, я изложу всё без стремления обелить себя.

Он ненадолго замолкает.

– Когда возникло подозрение, что дитя с кровью Двенадцатых могло уцелеть, Верхориат вознамерился взять тебя под прямое наблюдение: оторвать от привычного быта, родных и друзей, дабы отправить в изолированный исследовательский корпус для ежедневного надзора. Ты пребывала бы там, где Совет имел возможность держать под контролем твоё здравие, развитие и всякое проявление крови.

Я невольно бросаю взгляд на Блэквуда, заметив, как его лицо становится жёстче. От одной мысли о подобной участи по спине пробегает холод. Звучит как описание весьма красивой и хорошо охраняемой клетки.

– Heureusement3, – продолжает он, – я сумел уверить коллег, что столь строгие меры преждевременны, и убедил Верхориат ограничиться скрытым надзором. Лорейн согласилась присматривать за тобой; позднее эту обязанность разделил Николас. Так тебе удалось остаться в человеческом мире, обрести дом, школу, академию, друзей.

– А что насчет Ж-6? – Невольно кошусь я на Блэквуда. – В отчётах куратором программы был указан он.

– Верховный жрец действительно контролировал исполнение программы, – отвечает Кристиан. – Но решение о её создании принимал не он.

Хорошо, значит, ответственность просто переходила из рук в руки: Верхориат решал, Блэквуд контролировал, Лорейн и Николас наблюдали. А мне во всей этой схеме даже не оставили права голоса.

– Вы все равно решили все за меня и считаете, что имели на это право?

Кристиан ненадолго замолкает. На его лице повисает грустная улыбка.

– Malheureusement4, когда речь заходит о Верхориате, право и необходимость редко идут рука об руку. Я лишь избрал меньшее из двух зол – но всё же зло. Я не стану говорить, будто поступил праведно; лишь надеялся, что выбрал для тебя наилучший из доступных исходов – тот, что не отнимал бы у тебя твоего настоящего.

– Значит, вся моя семья была ненастоящей?

– Не путай поручение с чувствами, дитя. – В его голосе впервые появляется жёсткость. – Я мог повелеть Лорейн наблюдать за тобой. Мог потребовать от Николаса извещать о всяком изменении. Но невозможно приказом внушить человеку любовь к ребёнку. Невозможно распоряжением Верхориата создать годы совместной жизни, привязанность, ссоры, воспоминания. И уж воистину никто из нас не творил той связи, что возникла между тобой и Эмили.

От одного упоминания сестры внутри всё болезненно сжимается.

– Мы уповали, что твоя кровь однажды дарует ответы, которых сиринити не могли обрести веками. Я не стану унижать тебя ложью, утверждая иное. Но ты всё же оставалась ребёнком – не Двенадцатой, не объектом. И если существовал хотя бы один путь сохранить тебе детство, я намеревался избрать именно его.

Несколько секунд я не нахожу ответа. Мне так много хочется ему сказать! Хочется высказать ему все, что я думаю о сиринити, о нем и о Верхориате, который так жестоко распоряжается чужими судьбами, не оставляя ни выбора, ни права на собственную волю. Но в этот момент все слова застревают в сознании, потому что, как бы сильно мне ни хотелось продолжать злиться, я понимаю: Кристиан действительно мог не вмешиваться, позволив Архонтам играть моей жизнью, как беззащитной фигурой на их доске. Однако что-то не позволило ему оставаться в стороне. Совесть, мягкость, тихое сострадание или другое чувство, о существовании которого за его положением и холодной выдержкой я даже не догадываюсь. Но он действительно пытался меня защитить. Просто сделал это единственным способом, который был ему доступен. Это не отменяет лжи. Не возвращает мне право выбора, которого меня лишили. Но впервые я вижу за его поступком не только расчёт. И от этого злиться становится немного сложнее.

– Я понимаю, почему вы это сделали. Но после этого я не знаю, хочу ли здесь оставаться.

Улыбка на лице Кристиана меркнет.

– Je comprends5, но боюсь, ныне желания имеют мало общего с необходимостью. Ты прошла Посвящение и официально стала частью нашей коммуны. Для Верхориата ты более не человек извне, которого можно без труда возвратить к прежней жизни. Хотя, признаюсь, твоё положение значительно осложняет расклад.

– Почему?

– Потому что несколько часов назад тебя собирались предать земле, Сильвер. Ты пережила состояние, которое наши лекари не смогли распознать. Мы не ведаем, что произошло с твоим организмом после введения лекарства, завершился ли процесс и не таит ли он опасности для тебя самой. Возможно, лекарство и ныне в твоей крови. И Верхориат желает разобраться в случившемся.

Он произносит это тихо, но от этих слов по коже все равно пробегают мурашки.

– И что теперь? Снова наблюдение? Только на этот раз без уютного дома и фальшивой мамы?

Кристиан отступает и присаживается на край стола.

– Совет возжелал получить исчерпывающее исследование твоего состояния. Некоторые Архонты настаивали и на твоём переводе в исследовательский корпус, равно как и на запрете покидать пределы поместья до завершения наблюдения. Однако я воспротивился тому, чтобы столь суровые меры были приведены в действие. Ты здесь не узница, Сильвер, и не должна ощущать себя таковой.

Такая явная забота могла бы меня тронуть, если бы не мысль о Павших, которые, несмотря на принадлежность к коммуне, не удостоились столь теплого отношения. Я невольно усмехаюсь, качая головой.

– Что?

– Интересно наблюдать, как вы печетесь о моей безопасности, тогда как Павших бросили умирать за Стеной. Они построили там целый подземный город, в котором живут, не видя света. А вы даже не хотите отправить отряд им на помощь.

Чувствую легкое движение за спиной: Блэквуд сделал шаг вперед, но Кристиан тотчас остановил его жестом.

– Не вижу причин для столь неосмотрительных рисков. Ведь ты сама изволила сказать, что они уже нашли там пристанище, да и обосновались недурно.

Это не совсем то, что я сказала. Это вообще и близко не имеет ничего общего с тем, что я имела в виду!

– Но ведь так нельзя! Вы же не можете бросать свои...

– Ma petite cerise, – подходит Старейшина, опустив ладонь на плечо, – я не хочу показаться безжалостным тираном, но взываю к твоему благоразумию. Вникни в суть: к Вратам была направлена дюжина стражей, но лишь двоим было даровано возвращение – тебе и Верховному жрецу. Он спасся благодаря мудрости и умению выживать в беспощадных условиях, ты же – лишь благодаря дару самоисцеления. За Стеной любое неверное решение стоит жизни. Особенно теперь, когда дикие получили возможность выйти на Нашу сторону. Если я отправлю за Стену несколько взводов, не станет ли это решением, обреченным привести их к гибели? Ты бы поставила жизни своих людей на кон?

Молча отвожу взгляд. Как бы грустно ни было это признавать, но он прав. Его слова поднимают в моей памяти воспоминания, которые я предпочла бы навсегда выжечь. Музыка, танцы, студенты в маскарадных костюмах, бегущие сквозь струящиеся с потолка потоки: День памяти, который обернулся настоящим кошмаром. Боже мой... Что если пока я болела, дикие уже заполонили города?!

– Граница... – едва шепчу я, – в Стене образовалась брешь. Дикие напали на академию и, должно быть, уже наводнили Уинтер Парк...

– Знаю. Мои люди доложили мне об этом неприятном инциденте. В тот же день в округ Фрейзера были отправлены стражи для устранения угрозы, но, к счастью или к прискорбию, прибыв на место, они не обнаружили ни следа моровов.

– Что? Но как?

Вместо ответа Кристиан поворачивается к стоящему позади Блэквуду, предоставляя слово ему.

– Вероятно, они сбились в стаи и последовали за вожаком, который увел их из города.

– Но ведь это дикие... – не понимаю я. – Они никому не подчиняются.

– Apparemment,6 кто-то все же имеет над ними власть. В противном случае Фрейзер уже давно бы утонул в массовом кровопролитии.

Ответ напрашивается сам собой. Кто еще мог приказать моровам уйти, как не... Вейн? Если он хоть наполовину такой могущественный, как упоминал Даниль, и на треть такой коварный, как предупреждал дядя, он сделал это не просто так. Должно быть, у него уже давно есть план, которому он следует шаг за шагом, не раскрывая никому своих мотивов. Только какая роль в этой игре уготовлена мне?

– Что насчет Стены?

– Сразу после нападения на академию, – откашливается Кристиан, заводя руки за спину, – я послал патруль особого назначения к границе с целью отыскать местонахождение бреши и устранить ее. Однако пока мы не получили от них вестей.

– Но что если...

Старейшина прерывает меня легким взмахом.

– Я безмерно рад, что смерть посчитала тебя лишней в своем мире, но ты выглядишь крайне изнуренной. Тебе необходимо отдохнуть, а заботы о грядущем уделе le mur frontalier7 предоставь нам. Верховный жрец сопроводит тебя в покои, а завтра, если воля твоя тому не противится, он проведет обследование, дабы удостовериться в нерушимости твоего здравия.

Нехотя соглашаюсь и под пристальными взглядами стражей направляюсь к двери. Мне не нравится, как они на меня смотрят. Так, словно боятся меня. С учетом обстоятельств, это оправдано, но крайне неприятно. Под мерный стук шагов, утопающих в тишине спящего поместья, Блэквуд проводит меня к моей спальне, но у двери замирает, еще раз оглядывая с головы до пят. Это начинает меня раздражать, и я решаю уточнить некоторые моменты завтрашнего дня.

– Почему Кристиан поручает мое обследование тебе, а не докторам сиринити?

Подобный вопрос заставляет его плечи напрячься, словно от неприятных воспоминаний.

– Полагаю, своей правой руке Старейшина доверяет больше, чем посредственным лекарям лазарета.

Ай! Неужели у Верховного жреца зуб на представителей местного медицинского учреждения? Это наталкивает на размышления, добавляя вопросов в мой список.

– Думаешь, – продолжаю, стирая темные капли с медальона, – моя кровь изменилась после введения лекарства? Что нам делать, если его все же нельзя...

Блэквуд тотчас обрывает меня.

– Не здесь. Встретимся завтра после полуночи в восточном крыле лазарета. Не опаздывай.

– Стой, что? Почему сейчас не... Блэквуд!

Он неспешно подходит ко мне, наклонившись к уху.

– Здесь ни одно слово не остается незамеченным. Поговорим в назначенном месте завтра.

Тепло от его дыхания приятно обжигает кожу, которую до сих пор пропитывает могильный холод. Я наблюдаю, как его фигура исчезает в темноте коридора, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение. Этот парень – сплошная загадка. Только считаешь, что угадала следующий ход, как колода неожиданно меняет масть, подкидывая трефы вместо ожидаемой пики. И тебе, сбитой с толку и теряющейся в догадках, остается лишь слепо подыгрывать, независимо от имеющихся карт. В этом весь Дориан Блэквуд. Но проблема в том, что я устала играть. Тайны, недомолвки, приказы. В поместье будто каждое слово имеет второй смысл, а правда выдается небольшими дозами в зависимости от того, насколько тебе решили доверять. И после всего, что сиринити от меня скрывали, разумнее всего было бы собрать вещи и уйти. Вот только куда?

Эми по-прежнему где-то среди моровов. Лекарство, возможно, до сих пор течет в моей крови. Разгадки тайн, связанных с Двенадцатыми, Вейном и происходящим со мной, находятся здесь. Как и те, ради кого мы со стражами вообще отправились за Стену. Но так просто мне ответы не отыскать. Что ж, если сиринити не желают раскрывать свои тайны, быть может, пора перестать ждать, пока они сделают это добровольно?

Глава 2. Святая Сильвер Благословенная

Слухи о моем чудесном воскрешении разносятся по поместью, подобно стае обезумевших лошадей, которых никто не в силах пристрелить. А следовало бы, потому как такая слава – не лучшее лекарство для восстановления нервной системы. То, какими взглядами провожают меня по коридору сиринити, не выразить словами, потому что лингвисты еще не изобрели определений для той степени потрясения, которое застыло на их лицах. Пораженные, изучающие, вопрошающие взгляды сопровождают меня повсюду, следуя за мной в каждое помещение поместья Ле Блана. Некоторые при виде меня хватаются за спасительный луч веры, перекрестившись не только сами, но и осеняя святым крестом меня, будто я демон во плоти. Другие смотрят на меня как на святую, и даже бросаются целовать руку. Третьи вообще теряют сознание, не выдержав подобного потрясения. Хотя винить их в этом нельзя. Я и сама не знаю, как бы отреагировала, если бы увидела человека, вернувшегося с того света.

После такого приема я решаю вернуться в свои покои, чтобы уберечь слабонервных сиринити от преждевременного приступа, когда по пути натыкаюсь на Уилла – чуть ли не единственного человека, который действительно рад меня видеть. И после настойчивых уговоров даю ему увести себя в обеденную. Неловкость неловкостью, а желудок все же урчит, требуя завтрак. Переступив порог просторного зала, понимаю, что здесь я еще не была. Ну еще бы. У меня ведь раньше не было возможности спокойно позавтракать со стражами. Званый обед с Кристианом, тренировка, незамедлительная подготовка к путешествию: все мое пребывание в поместье было буквально расписано по часам. К тому же Старейшина сам распорядился, чтобы мне подавали еду в комнату, по всей видимости, опасаясь моей передозировки новыми впечатлениями (за что я ему благодарна).

Льющийся из панорамных окон свет позволяет мне рассмотреть обстановку трапезной сиринити: дубовые столы с резными ножками, расставленные в форме буквы П, позолоченные лампы, фарфоровые вазы, кашпо,8 статуэтки, украшающие каждый угол этого своеобразного четырехугольника. На стенах высотой по меньшей мере метров двадцать вырисовываются картины с изображением херувимов, разливающих вино по бокалам празднующих людей. Есть в такой обстановке одно удовольствие. Вот только, судя по виду, большинство стражей не сильно радо моему обществу. Взволнованные шепотки, сдержанные кивки, испуганные бледные лица... Разглядывают меня, словно чудовищного призрака. Но есть и те, в чьих глазах отражается восторг, будто бы я – божество, сошедшее к ним с небес. От этого мне становится ещё неуютнее.

– Сильвер! – Машет мне Мирилин, призывая к своему столику. Что ж, по-видимому, у меня нет выбора.

– Привет! Я так рада, что ты к нам присоединилась. Надеюсь, ты любишь перепелку? Сегодня она у нас по особому провансальскому рецепту.

Я неспешно присаживаюсь, и Мирилин опускает на мое плечо руку с черной лентой на запястье.

– Познакомься, это Ноиз и его девушка Ламия, – кивает она в сторону рыжеволосого парня и кареглазой шатенки с татуировкой бабочки на правой стороне лица. Девушка радушно улыбается, отчего тату изгибается в милой ямочке на щеке. Я неловко киваю в знак приветствия.

– Думаю, Личи и Пейшенс ты помнишь.

Плечи последней заметно напрягаются при упоминании ее имени, а подбородок гордо поднимается кверху. Бледное личико, изумрудно-зеленые глаза, обрамленные толстым слоем подводки, и волосы цвета артериальной крови. Да уж. Забудешь ее с такой внешностью и не менее запоминающимся характером.

Чувствую себя еще хуже, чем когда мистер Вольтман заставил меня прочесть передаваемую Изи записку перед всей аудиторией. Все из-за витающего за столом напряжения. Пейшенс следит буквально за каждым моим вдохом и считает выдохи, пытаясь убедиться в моей нормальности. Ламия потупляет взгляд в столешницу, лихорадочно барабаня по ней пальцами. А Ноиз неловко мнется на месте, будто ему и вовсе не по себе сидеть рядом. Даже Личи… Хотя он старается поддерживать невозмутимый вид, но нервный тик правой руки с лихвой выдает его попытки. Лишь Уилл и Мирилин ведут себя, словно ничего страшного и не произошло. Правда, улыбка Мирилин кажется мне немного слишком старательной.

– Как спалось? – заполняет неловкую паузу Уильям.

– Куда лучше, чем в морге, – выпаливаю я и тут же жалею о своем непослушном языке. Ламия поперхнулась соком от неожиданности, и Мирилин тут же поспешила сгладить неровные края разговора.

– Выглядишь и правда неплохо. Но макияж бы тебе все же не помешал. Уж больно ты бледная.

Сдержанно улыбаюсь, но поддерживать ее энтузиазм не хочу. Я не намерена тратить первые дни своей новой жизни на прихорашивание и примерку платьев. В конце концов мне и в джинсах неплохо.

Пока я пытаюсь отыскать темы для беседы, лакей наливает мне стакан пальмового сока, а после приносит поднос с румяной перепелкой и гарниром из топинамбура. Ни то, ни другое я никогда не пробовала, тем более в первой половине дня. Кто вообще ест мясо на завтрак? А где же хлопья, сладкие подушечки, мюсли? Где яичница с беконом и панкейки с кленовым сиропом? Очевидно, у касты сангвинаров свои взгляды на утреннее питание.

– Ну, – выдавливает сквозь зубы Пейшенс, – и как тебе наш лазарет? Говорят, ночью там царит особо зловещая атмосфера. Призраков не повстречала?

Вилка так и повисает у меня в руке, но я стараюсь не выдавать смятения, чтобы не доставлять Пейшенс удовольствия.

– Нет. Может быть, ты всех распугала?

– Ха, – фыркает она, поднимая стакан со смузи, – я там не бываю. Я отличный боец, а потому не нуждаюсь в регулярной медицинской помощи.

– Возможно, потому что ты все время проводишь в поместье, а не на патрулировании?

Уилл прыскает со смеху, окончательно стерев ухмылку с лица Пейшенс. Ее глаза злобно блеснули.

– Ну, я-то, по крайней мере, живая, и не пугаю людей своим воскрешением, как какой-то монстр Франкенштейна.9

– Пейшенс, хватит, – вмешивается Ноиз, отодвинув тарелку. – Ты портишь всем аппетит.

– Что? Я просто интересуюсь. Это же не каждый день случается: человек сутки мертв, а потом сидит здесь, как ни в чем не бывало. Это не может не вызывать вопросов, верно?

Мои пальцы крепче сжимают край скамьи под столом.

– Если хочешь узнать подробности, лучше спроси Верховного жреца, ведь это он занимается изучением моего случая. Уверена, он с радостью посвятит тебя в детали.

Мирилин заливается кашлем, проталкивая по горлу кусочек перепелки. Ламия постукивает ее по спине, чтобы помочь. А вот Пейшенс мой комментарий ничуть не задевает. Она сжимает руку в кулак и опускает на столешницу. На пальце вспыхивает знакомый перстень, тот самый, который был на ней на Демонстрации. Большой, золотой, слишком массивный для такой тонкой, изящной руки. На печатке видна стертая гравировка из переплетенных букв, но с моего места их не разобрать.

– Как-то ты чересчур спокойно об этом говоришь. Будто это тебя даже не пугает. Может, ты знала, что это случится? Что если это вообще часть твоего коварного плана?

– Нет, ну это уже просто смеш... – презрительно фыркает Личи, но я тут же его перебиваю.

– Если бы у меня был план, уверяю тебя, он не включал бы пробуждение голой на трупном столе.

Пейшенс открывает рот, но ее слова прерывает внезапно подошедший Скретч.

– У вас все нормально?

Я молча поднимаю глаза и пробегаюсь по нему взглядом. В коричневом костюме с золотистой вышивкой и уложенными в аккуратный хвост каштановыми волосами он похож на какого-то знатного барона. В его осанке и сдержанных движениях читается привычка все держать под контролем.

– Все отлично, – выпаливает Пейшенс, улыбаясь как ни в чем не бывало.

– Неужели? И ты не достаешь нашу гостью из-за недавних событий?

– Что ты, Пендлтон. Как можно! Я всего лишь поддерживала разговор. Правда, Сильвер?

Нехотя киваю, стараясь держать свои нервы в узде. С чего вдруг такая забота? Помнится, не так давно именно из-за его выходки на Демонстрации вся каста посчитала меня обманщицей. А теперь, когда лекарство оказалось у меня в крови, он вдруг... приходит мне на помощь?

Скретч поправляет брошь в виде когтистой лапы и неторопливо выпрямляет спину.

– А вот мне показалось, что за этим столом слишком напряженная атмосфера.

– Можно подумать, тебе есть до этого дело, – не выдерживаю. – Я ведь предательница и воровка, забыл?

Его лицо приняло виноватое выражение, только вот искреннее ли?

– Ну, я бы не стал воспринимать это так лично, – он бережно поправил стоящую рядом чашку, однако я уловила скользнувшую в его голосе холодность. – Согласен, ситуация сложилась не лучшим образом. Я принял поспешное решение, о чем, поверь, очень сожалею, и приношу тебе свои самые искренние извинения. Но кто, как не ты, поймет, что иногда приходится делать выбор между тем, что правильно, и тем, что нужно. Надеюсь, ты не станешь вешать на меня ярлык врага. Уверен, твое мнение о том, что важно, претерпело немало изменений после всего, что произошло за последние дни. Разве не так?

Сжимаю нож в руке до боли. Не знаю, какую игру он затеял на этот раз, но, если я хочу это выяснить, придется ему подыграть. Быть может, это немного ослабит его бдительность.

– Да, – выдыхаю спустя несколько секунд. – Все верно.

– Значит, никаких обид?

– Все осталось в прошлой жизни.

– Нам несказанно повезло, что наша целительница излучает такую доброту и великодушие.

Одно из слов врезается мне в уши.

– Целительница? Я еще никого не вылечила.

– Прошу прощения, – мягко улыбается он. – Временами, признаюсь, мне свойственно несколько неосторожно позволять границам между будущим и настоящим стираться. Но уверен, в скором времени все так и будет.

Я выдавливаю самую милую улыбку, на которую только способна. К счастью, Скретч не замечает фальши и принимает мой ответ за чистую монету. Не нравятся мне его нарочито вежливые манеры, как, собственно, и он сам. Говорит так свободно, деликатно, но на самом деле как будто подбирает каждое слово, чтобы не выдать свои настоящие мысли. После галантного поклона и поцелуя, которым он одаряет тыльную сторону моей ладони, Скретч неспешно удаляется, погрузив наш столик в еще более напряженную тишину. Ловлю вопросительный взгляд Уилла и пожимаю плечами, давая понять, что сейчас не намерена об этом говорить. Лучше вернусь к «завтраку», если это можно так назвать.

– Не нравится мне этот тип, – наконец выдыхает Ноиз. – Ходит за всеми, как тень, вынюхивает что-то, присматривается, подобно лису. Глядишь, расслабишься на минуту, так он тут же вцепится тебе в глотку не хуже морова. Сдается мне, что эта когтистая лапа украшает его одежду неспроста. Может, это символическое напоминание о его шраме, о происхождении которого ни одна живая душа в поместье не знает?

– Этот, как ты выразился, тип, – нарочито подчеркивает Личи, – Верховный страж. Присматривать за нами – можно сказать, его прямая обязанность. Ты бы последил за языком, если тебе дорога твоя жизнь.

Ноиз раздраженно фыркает. Возможно, он прав, и Скретч действительно коллекционирует не только роскошные наряды, но и тайны, но, честно говоря, сейчас это последняя из тем, которые мне бы хотелось обсуждать. Пока Личи с Ноизом перемывают косточки Скретчу, краем глаза замечаю, как Пейшенс неспешно оглядывает зал. Кажется, уже в третий раз за последние десять минут. Я не придаю этому значения, но потом обращаю внимание на выбранное ею место: самый край стола, спиной к стене. Отсюда прекрасно видны вход, панорамные окна и почти вся обеденная. Интересный выбор. Такое ощущение, будто ей важно постоянно держать происходящее в поле зрения.

Уильям замечает мое кислое выражение и решает сменить тему.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом?

– Да, – киваю я, прожевывая перепелиное яйцо. – Как насчет Павших?

– Павших? – переспрашивает Личи, словно впервые услышал подобный термин. – А что с ними?

– Только не говори, что ты и их планируешь воскресить, – язвительно спрашивает Пейшенс, закидывая в рот виноградину.

– В этом нет необходимости, потому что они живы.

– Что?!

Секунда тишины накрывает наш стол, словно невидимым покрывалом. Все переглядываются, будто пытаются найти подтверждение моих слов в глазах собратьев. Убрав со лба каштановые пряди, Ламия первой нарушает молчание.

– Извини, я иногда плохо соображаю по утрам. Ты только что сказала, что сиринити, которые оказались взаперти за Стеной... не погибли?

– Но как? – вскрикивает Ноиз. – Ведь с той поры прошел почти век. Чем они питались? И как вообще смогли так долго...

Его пылкую речь прерывает голос Мирилин.

– Этого не может быть. Старейшина сообщил бы нам. Почему он об этом умолчал?

– Потому что до недавнего времени он сам об этом не знал. А когда я раскрыла ему правду, попросив отправить людей для их спасения, он отказался рисковать стражами. Сказал, что Павшие этого не заслуживают, что их судьба давно предрешена и спасать их – вовсе не прерогатива коммуны.

Ноиз от неожиданности опрокидывает стакан с соком, и его содержимое разливается по столу. Ламия сразу же спешит вытереть его салфеткой. Уилл закрывает рот рукой, пытаясь утаить внезапно нахлынувшие эмоции. Даже Пейшенс со всем своим ядом растерянно отводит взгляд. Наконец, собравшись с мыслями, Личи уверенно расправляет спину.