Испорченные сказания. Том IV. Пробуждение знамен. Книга 2

Мысли не давали покоя и с каждой ступенью лишь отчетливее стучали внутри головы. Вихт гнал страх, отказывался даже думать о том, что его встретит ниже. Он верил, что этот день никогда не наступит, и скорее уж сестра, склонившись, будет рыдать над его уже состарившимся телом и рассказывать своим детям о подвигах лорда Вайткроу.

Когда правитель юга все же спустился, женщины из Храма поклонились ему и поспешно, не проронив ни слова, покинули помещение. Любой человек имел право хотя бы на пару минут прощания в одиночестве, без посторонних ушей и глаз, даже преступникам порой позволяли увидеть погибших сестер, братьев, родителей, мужей, жен или детей, если на то была воля короля или лорда.

Вихт наклонился над высеченным в камне углублением, на которое вскоре надвинут тяжелую крышку, чтобы больше никто и никогда не сумел посмотреть на несчастную маленькую леди. Привычный ритуал, через который Вайткроу уже прошел с отцом, но не тетушкой – ее сожгли, так как опасались заразы – означал конец. После него не останется ничего, кроме памяти. И она тоже со временем испарится…

Юное тело хрупкой и успевшей вытянуться за время отсутствия брата девочки лежало в столь огромной глыбе, что казалось совсем крохотным. Ее голову традиционно накрыли выкрашенным в зеленый платком изо льна. Тот обычно скрывал начинающее портиться лицо, безжизненное выражение и стеклянные глаза, чтобы не смущать прощающихся и отпевальщиц.

Одного взгляда на руки хватило, чтобы понять – в чем-то Его Преподобие мог оказаться прав. Лекари зашивали раны, но это ничуть не помогло. Ужасные дыры, рваные, вперемешку с глубокими царапинами испещряли кисти и продолжались выше. Несколько пальцев отсутствовало.

Скорее всего, платье, непривычно длинное и многослойное, с рукавами, закрывавшими руки почти полностью, с воротом до самого основания шеи – такие не носили и юные вдовы, не то, что молодые незамужние леди – скрывало увечья, которые и послужили причиной смерти. Вихт подумал, что Леона могла опустить руки и перестать сражаться за жизнь потому, что не представляла существование с такими шрамами.

Собравшись с духом, хозяин Фридомхелла взялся за льняную тряпку и стащил ее с лица. Вместо сестры в усыпальницу можно было принести любую другую девочку, и никто не распознал бы обмана. Лицо выглядело еще хуже, чем руки. На нем не осталось живого места, а те следы от зубов, которые мудрецы отчаянно старались залатать, вызывали страх и отвращение. На месте глаза и носа красовались лишь швы; развороченные губы, которые, судя по всему, откусили и вырванные куски плоти со щек – на них виднелись тщетные попытки лекарей хоть как-то исправить ситуацию грубыми никами – пугали Вихта. От увиденного южанин почувствовал тошноту. Ком подкатывал к горлу, и причиной тому были вовсе не слезы.

Лорд сумел сдержаться. Быть может, он уже успел пережить смерть сестры, пока добирался, и продумал множество вариантов ее уродства? Уже вечером Вихт признался, на деле он не представлял себе того, что увидел, даже в самом страшном и жестоком кошмаре. Быть может, потеря невесты оттеснила боль, сделав менее заметной. Быть может, походы с Рирзом, путешествие на север и события последних лет сделали его грубее и жестче. Что именно послужило причиной хладнокровия в тот, самый первый момент, мужчина не знал и только продолжал смотреть на лицо Леоны.

Вихт взял сестру за тонкую руку с обрубками, встал коленями на молельную скамью у углубления, склонился над телом и зашептал слова молитвы. Он уже знал их наизусть – впервые ему пришлось их выучить, когда он прощался с дядей, а после – с отцом. Родные покидали его один за другим.

Прохладная кисть Леоны была куда тоньше, чем у любого из лорда Вайткроу и это не давало покоя. В той части, где следовало благодарить Богов за возможность наслаждаться обществом мертвеца долгие годы и восхвалять их за то, что дали так много времени, Вихт поддался чувствам, надламываясь внутри. Он ощутил, как по лицу стекают слезы и не думал их вытирать.

Глава XVI. Харг

Харг поморщился, выудил из-за пазухи платочек цвета летнего полуденного неба и протер лицо. Голубой кусок ткани, украшенный кружевами и выпуклыми инициалами «Х.Р.» в один миг приобрел отвратительный грязно-серый цвет. Мужчина и думать не желал, как же в таком случае выглядит его лицо.

Уже около половины цикла Редгласс провел вдалеке от лагеря. Тело чесалось, насекомые и трава постоянно жалили, солнце, пробивающееся через крону деревьев, палило, а путь пролегал сквозь сплошные буреломы. От укусов жучков и мошкары, привыкшей питаться толстокожими дикарями, а теперь увлеченных лордом, и опасных ядовитых листьев на теле появлялись красные следы. В первый день наследник Миррорхолла старался не трогать их, но на вторые сутки не вытерпел жжения и расчесался так, что кожа вокруг вздулась, покраснела и повсюду выступила кровь. От одного ее вида ему поплохело. Хуже стало когда мужчина понял, что могут остаться шрамы. Он представлял, во что превратятся его руки, опасался этого, старался не глядеть, но уже не мог перестать чесаться.

На второй день, когда Харг был вынужден идти по нужде уже не в небольшой пролесок, а в пугающую чащу – к такому он и вовсе был не готов – он сначала дважды упал, не заметив корягу, а после зацепившись за траву и в довершении нелегкого путешествия обкололся об игольчатые кусты. То ли в колючках содержался какой-то неведомый яд, то ли кожа Редгласса отличалась особой чувствительностью, но места уколов покраснели, а после и посинели, насколько смог разглядеть Редгласс. Точь-в-точь как укусы различных летающих жучков. Из-за этого уже к вечеру сидеть в седле стало сложнее, а к утру почти невыносимо.

Харг никогда не чувствовал себя верхом настолько плохо, в детстве он быстро овладел этим искусством и продолжал совершенствоваться. Отец всегда хвалил его за уверенную походку коней, ловкое управление и способность находить подход к любому скакуну. Хоть сын Экрога Редгласса и не горел желанием участвовать в рыцарских турнирах, когда требовалось показать выездку и создать настроение, Харг не упускал возможность и получал сплошные комплименты в свой адрес, ловя восхищенные взгляды. Всадник из него и впрямь вышел отменный.

Однако, это осталось далеко в прошлом. И турниры, и превосходные кони, и величественные одежды…

В тот неудачный день, когда простейшая вылазка чуть не убила лорда, и некоторое время после, он лишь ерзал, рассказывал о настигшей его печальной судьбе, страдал от боли и пытался поделиться переживаниями со спутниками в надежде обрести поддержку. Увы, вместо приятелей и понимающих людей ему достались, одни ничего не ведающие о нормальной жизни простолюдины, привыкшие выживать как придется. Грубые, невоспитанные, крепкие телом и духом, совершенно не видящие ничего смертельно опасного в непроходимых лесах. Их толстенная шкура за время пребывания в Новых Землях еще больше ороговела, потеряла чувствительность, затвердела, покрылась невидимым слоев чего-то, вроде панциря у букашек. Такое были неспособны прокусить никакие твари.

Этой коже спутников Харг иногда завидовал, мощной, как у толстошкурого рогасмерта – жуткого морского чудища, которое лорды удалось увидеть лишь единожды, да и то, мельком. Отвратительное существо, с виду опаснее всех встреченных до этого зверей, отдыхало на берегу в компании своих откормленных детишек, когда Редгласса перевозили с корабля на лодке до берега. В тот раз море знатно штормило, в бухту и ту передавалось волнение, и когда лорд смотрел на берег по левую сторону, страдая от приступа дурноты, рогасмерт то появлялся, то исчезал.

Харг, хоть и порой сравнивал простолюдинов с чудищами, не имел ничего против них, скорее напротив, ценил, уважал и понимал, что крестьяне, ремесленники и прочие не-лорды нужны, ведь составляют основу населения в каждых владениях. Зачастую, среди простого люда оказывалось куда больше приятных и честных людей, тех, за которыми следовало идти, тех, кто лучше бы справился с правлением землями. Людей, достойных и способных помогать другим в любой ситуации, но не отличившихся лишь одним – происхождением.

Хорошие приятели Харга не были знатными, его верные защитники не относились ни к каким лордам, кроме одного, бастарда из Ветви Твинглим, что служила Редглассам. Но юноша носил перечеркнутый черной лентой герб, означающий, что отец не желал признавать его. На севере и среди Глейгримов нередко забывали о подобном правиле, и если претенденты заканчивались, земли и замки могли перейти к «недостойному» сыну, как бы ранее ни желал его родитель, но в других землях такие незаконнорожденные отпрыски оставались никем. Порой правление переходило совсем дальним родственникам, что бывало редко, или дочерям, но никак не бастардам-отказникам.

Эта традиция казалась Редглассу смешной – раз герб позволяли носить, то уже имелись доказательства, что его обладатель имеет отношение к роду, но по какой-то причине, из-за страха, вредности, обиды на мать отпрыска или, нередко, ради манипуляций, лорд во всеуслышание называл родившегося ничем. Пустым местом, да и только.

Для Харга это было неприятным, он не понимал родителей, которые не желали знать собственных отпрысков и верил, что появись у него хоть десятки бастардов, он никогда бы от них не отказался. У него перед глазами всегда стоял отец: правитель Миррорхолла даже в кошмарах не мог бы отказаться от наследника и вычеркнуть его из своей жизни. Ни один настоящий родитель не мог так поступить, а лорд Редгласс и подавно.

Из жалости Харг оказывал бастарду куда больше внимания, чем следовало и стремился помогать бедолаге в любой ситуации. Пока мог. В то время он и не думал, что когда-либо будет сам в чем-то нуждаться, не планировал ничего на будущее, и всего лишь помогал нуждающемуся.

Теперь же лорд сам стал таким. Оставшись в гордом одиночестве, без привычных спутников, без близкого друга Акза, без свиты, придворных, множества слуг, шутов, музыкантов, без нормальной жизни, лорд горевал. Мужчина выживал, каждый его день был вызовом судьбе, каждый час вытягивал из него жизненные силы и конца мучениям он не видел.

Экрог Редгласс обещал, что Харг возьмет с собой всех, кого пожелает, он дал время собрать все те вещи, в которых лорд будет нуждаться, но солгал. Никто и ничто, кроме десятка защитников, отобранных отцом и пяти слуг, теперь полностью обеспечивающих лорда, не отправились с Харгом в Новые Земли. Хельга, до того как братья расстались с сестрой, предположила, что наверняка отец надумал очередную хитрость, но это не имело значения. Харг не желал участвовать ни в каких заговорах и не любил принимать участия в планах, а желал только жить в свое удовольствие, и при этом выглядеть как лорд, а не напоминать нищего бродягу побирающегося в Квартале Умельцев.

Сундуки с нарядами наследника, те, что он сумел убедить взять с собой в путь до востока, остались у приятелей леди Эризы Редгласс, а большая часть одежд и жизненно необходимых вещей покоилась там, за морем, в серединных землях Ферстленда, в величественном и прекрасном Миррорхолле, в месте, где имелись удобные уборные, где готовили изысканные блюда, где проводились музыкальные вечера. В месте, где регулярно устраивали балы, где обучали манерам, не терпели грязи и грубости, где наследник Экрога мог проводить время так, как считал это нужным. Вместе с друзьями, придворными и супругой, столь любезно подобранной отцом.

Миледи Цилла, родом с юга, должна была отправиться вместе с мужем и остаться в безопасности в Дэйбрейке, наиболее защищенном замке Новых Земель, доме своих сюзеренов. Но в последний момент все изменилось – леди добралась с супругом до вассалов Бладсвордов, но не поднялась на корабль. Кажется, сначала ей сделалось дурно, Харгу следовало бы поддержать леди, но в тот момент он был слишком опечален собственной судьбой и предстоящим морским приключением, не сулящим ничего хорошего. Затем Цилле стало еще хуже, откладывать плаванье никто не стал, девушку оставили на востоке, обещая помочь той добраться до мужа чуть погодя. Нужный момент так до сих пор и не наступил. Порой Харг вспоминал, что у него имеется жена, однако он не должен был отправлять посланий, чтобы не выдать своего местоположения врагам.

По южанке Редгласс немного скучал. Он так и не полюбил ее как жену, но леди не вызывала в нем отторжения. Молодая пара прекрасно проводила время, порой, по ночам, вместе с доверенными придворными, они наряжались и устраивали небольшие приятные вечера в приемном зале покоев Харга. Бывало, Цилла приходила к супругу в кровать, и до самого утра чета рассказывала друг другу о желаниях, мечтах или страхах. В первые циклы Харгу не нравилась дева с юга, но после он нашел в ней родственную душу, человека, который любил роскошь, праздность и жизнь так же сильно, как и он сам, и при этом боялся еще большего количества вещей.

Теперь старший сын Экрога остался и без понимающей Циллы, он страдал на незнакомом материке, полном опасности, в лагере Бладсвордов, в окружении любителей помахать оружием и совершенно не желающих чаще мыться и приличнее одеваться грубых оборванцев. Из старого мира связь с Харгом регулярно поддерживали только Хэг и Хельга, которых распределили в другие лагеря. Пусть брат и сестра считались родней, пусть всех их вырастили одни и те же родители, а их спальни всегда находились рядом друг с другом, но обоих Редглассов наследник Экрога опасался, и кого больше не хотел бы видеть по меньшей мере несколько лет, ответить затруднялся.

Младший брат с детства жил в свое удовольствие, он должен был обучаться сражаться, изучать геральдику, историю, ораторское искусство, в котором из всех Редглассов преуспевал только Харг, астрономию, землеведение и еще очень и очень многое, но, поскольку у отца не хватало времени и он надеялся, что отпрыск сам поймет, рано или поздно, что ему нужно учиться, Хэг постоянно отлынивал. Он редко посещал мудрецов, постоянно грубил и предпочитал компанию ребят своего возраста и немного постарше, но поглупее. Три часа палками гонять по двору свиней, просто ради того, чтобы выяснить, могут ли те лишиться чувств от боли и страха – не есть ли это признак отсутствия ума? Уже к десяти Хэг стал заводилой, собрал вокруг кучку мальчишек со схожими интересами и увлечениями, и примерно к тому же моменту Харг убедился, что его братишка душевнобольной. Это расстраивало наследника, он нередко пытался переговорить с отцом, но тот не желал слушать. Младший из Редглассов умел выглядеть самым честным и добрым ребенком. Если это требовалось.

Экрог не видел в сыне изъянов; поначалу, когда ему рассказывали о проделках, он принимал сказанное как шутку, не более. Со временем Хэг больше зверел и все чаще его поведение выходило за грань дозволенного, и только тогда отец задумался, что с ребенком может быть что-то не так. Ниллс, служащий семье, кажется, с самого детства Харга, и сам наследник жаловались на больного лорда попеременно.

Хэг истязал животных, ему нравилось ранить их, бить, поджигать и топить, наблюдая за агониями. Он с интересом мучил котят и щенят, пару раз заморил маленьких жеребят, весьма ценных и долгожданных. Правитель в те разы от души отругал сына, но уже через день нашел, как оправдать отпрыска и простил его. Правитель Миррорхолла смотрел на раскаивающегося ребенка и верил, а после снова отпускал того творить, что заблагорассудится. Харг не чувствовал себя в данном случае обделенным и указывал на грехи брата не из зависти, ему и самому долгое время дозволялось делать то, что он хочет. Однако, в отличие от младшего Редгласса, наследник не нуждался в заботе и никогда никого не мучил, он и представить себя в роли палача не мог.

Хэг же питал особую страсть к карателям и жестокостям, которые те, по его мнению, должны творить не столько по указке, но и ради удовольствия в каждую свободную минуту. Ребенку нравилось наблюдать за казнями. Однажды, Хельга и Харг проникли в тюрьму и имели неудовольствие наблюдать за пытками, которые леди не пришлись по душе, а старшего сына и вовсе напугали, и стоило только девушке поведать о приключении, как у Хэга появилась цель в жизни – отыскать способ самому пробраться в темницы. Со временем душевнобольной брат нашел для себя Ватча, который надеялся стать приближенным малолетнего лорда и иногда помогал тому проникнуть, куда не следует.

Поначалу Харг оправдывал поведение брата отсутствием присмотра и вседозволенностью, но с каждым годом становилось хуже. Младший Редгласс устраивал казни игрушкам, стрелял по птицам на пруду или щенкам на псарне, кидал камни в неугодных простолюдин, разбивал до крови лица тем знатным мальчишкам, что не принимали его правила игр, и продолжал притворяться добрым мальчиком при отце и советниках. Долгое время, почти в любых ситуациях, люди не верили, что ужасы действительно творил сын Экрога. Харг же искренне недоумевал, почему отец не обратил внимания на жалобы раньше.

Наследник редко выступал без поддержки, предпочитая только поддакивать кому-то, так как опасался мести брата. Вместо того, чтобы что-то делать, он предпочел избегать мальчишку. Пусть это звучало глупо и совсем не по-мужски, но Харг опасался смотреть брату в глаза, когда тот сердился. Эти глаза не могли принадлежать человеку, тем более родственнику. Со временем общение Редглассов свелось к необходимому минимуму на балах и пирах. Каким-то образом Хэг находил себе приятелей, даже последователей. Некоторых он убеждал в собственной невиновности, некоторым нравился диковатым и взбалмошным, но в большинстве случаев просто старался выглядеть для потенциальных сторонников мягким, благодарить за помощь и раздавать бесполезные комплименты. Поначалу брат срывался и изредка позволял себе хамить мудрецам, но уже рядом с новой супругой отца, Эризой, умудрялся выглядеть примером для подражания. Но Харг понимал, что Хэг рядом с правителем Миррорхолла и советниками и им самим это два совершенно разных человека.

Единственным поводом для радости в Новых Землях у Харга стала разлука с семейством. Дети Экрога отправились по разным лагерям. При желании они могли бы видеться, Хельга постоянно писала письма наследнику рода, вещала о Хэге, а мужчина думал только о долгожданной свободе и надеялся не увидеть младшего брата… Никогда.

Сестра с детства была сильнее, всего на год старше, она с интересом обучалась владеть оружием и махать кулаками. Хельга не уставала повторять, что именно она должна стать правительницей великого и прославленного рода, именно она достойна занять место отца, потому что лучше разбирается в том, что такое власть и что с ней делать. Харг не противился воле сестры, вслух соглашался с ней по любому поводу или поспешно сбегал. Еще будучи девчонкой, сестра побоями доказывала свое более высокое положение. Ее совершенно не интересовало, что думал о правлении Харг, для сестры всегда существовал только отец и только его слово могло заставить леди утихомириться, поразмыслить над чем-то или перед кем-то извиниться.

Можно сказать, когда-то давно Харг с Хельгой были друзьями, после того как старший сын признал ее достойной роли правителя и заявил, что и сам с радостью бы уступил место. Не только из-за тумаков. Он любил свою сестру, где-то в глубине души. Явно сильнее, чем Хэга. Кроме того, Харга намного больше привлекали балы и музицирование, он с удовольствием помогал портным придумывать уникальные, неповторимые и изысканные наряды, настолько прекрасные, что на Праздниках все взгляды устремлялись только на лорда Редгласса. Пару раз он затмил лордов юга и даже их леди, чем очень гордился и хвастал дома. До тех пор, пока не получил подзатыльник от сестры и неодобрение отца – мужчине, по мнению правителя, следовало заниматься управлением землями и обучаться военному искусству.

Сражения, владение оружием, бои, турниры, жестокие забавы, пьянки, компании доступных и дурно пахнущих женщин в трактирах – это не приносило старшему сыну Экрога удовольствия. Отец никогда не понимал Харга, не пытался этого сделать. Пока тот был еще совсем ребенком, хозяин Миррорхолла не мешал сыну, не влезал в его дела и предпочитал давать отпрыскам выбор, в юношеские годы глава семейства начал пытаться направлять уже взрослых и самостоятельных личностей в верную сторону. Ссоры стали привычной составляющей жизни в Миррорхолле.

Увы, несмотря на всю проявленную ранее заботу, Экрог Редгласс терял доверие отпрыска от года к году. Он не понимал и не желал принимать, что его старшего сына пугает вид крови. Всего одного раза, когда Харг убежал и пробрался каким-то образом – он до сих пор не мог понять как – в темницы в Санфелле хватило, чтобы он навсегда запомнил это приключение и проникся творящимися за стенами ужасами.

Палач, невысокий крупный мужчина с развороченным лицом поймал старшего из сыновей Экрога и выволок из тюрьмы, чтобы сдать на руки страже. После он отловил и Хельгу, которая уболтала брата пробраться и посмотреть на пытки. Отец не сильно ругал детей, мать отчитала Хельгу, но та лишь кривлялась. Она знала, что если лорд Редгласс не хочет наказывать детей, то никто не посмеет их тронуть и ругать дольше десятка минут. Даже их собственная мать.

Харгу в тот день и вовсе не требовалось ничего говорить в свое оправдание, он был наследником и имел право на любопытство. Но впечатление у лорда осталось на всю жизнь. Вид палача, тем более, его жертв, так сильно перепугал Харга, что более не требовалось никакого наказания.

До того дня еще совсем юный мальчишка не понимал смерти, не видел ее такой, какой она была на самом деле, а не в книгах и не на картинах. Бумага и слова мудрецов не передавала ничего – никакого запаха, никакого по истине отвратительного зрелища, никаких крыс, гнойных ран, слез и истошных воплей. Никаких ржавых решеток, ведер с отходами и пола со впитавшейся в него кровью. Если не считать того ужасного дня, Харг лишь дважды прощался с погибшими лордом и советником, оба умерли скорее по естественным причинам, если таковыми можно назвать старость и болезни. Выглядели они, когда лорд являлся к усопшим чтобы сопровождать их до места захоронения, почти как живые, только глубоко спящие, немного посеревшие и уставшие люди.

Следуя традициям, волосы умершего лорда, дяди или кузена отца Харга, наследник уже не особо помнил, на чьем именно погребении присутствовал, покрыли маслом с травами, чтобы те сохранились, как подобает; после прикрыли глаза отколотыми кусочками зеркала, а оставшуюся часть вложили в левую руку. Правую же сомкнули вокруг рукояти свежевыкованного оружия, а на грудь насыпали горсть земли. Зеркало должно было указать путь и помочь умершему, если потребуется, связаться с оставшимися в живых лордами и леди своего рода, а почва традиционно мешала мертвецу возвращаться к жизни и связывала его с тем местом, где он будет погребен. Обычно для этого использовались вырытые в земле или образованные сами по себе песчаные пещеры рядом с замком, недалеко от Миррортауна. В самом Миррорхолле погребали только правителей, но не их родню, братьев, жен, младших сыновей или дочерей.

– А для чего нужны кусочки зеркал в глазах? – поинтересовался в тот день Харг у отца.

– Говорят, чтобы мы могли увидеть то, что находится вокруг погребенного и то, что отныне видит он. Наши предки считали, что они так же должны отогнать любую напасть, перевести всяческие сглазы на произносящего их, – ответил Экрог, – Но не придавай этому особого значения, это всего лишь ритуал, который мы соблюдаем потому, что так положено.

– А если мы не положим кусочки, то что произойдет?

– Ничего. Они ничего не изменят.

– Но зачем тогда выполнять эти правила? – не унимался еще маленький Харг. В те годы он доверял отцу и любил говорить с ним.

– Потому, что таковы правила. Если не придерживаться определенных правил, то в мире наступит хаос. Нет ничего хуже хаоса, сын. Правила нужны и важны, а традиции и подавно. Именно традиции, вроде Праздников, обрядов погребения, турниров и именин короля, все они позволяют нам чувствовать объединение, даже когда его нет. Только если мы будем двигаться в одном направлении хоть сколько-то времени, мы сумеем чего-то достичь. Сейчас, пока в королевстве тихо, пока у нас нет врагов, никто и не думает, как важно то, что мы делаем из-за навязанных кем-то правил и не понимает, что сплоченность нужна.

– А у нас может появиться враг? Он придет и будет всех нас обижать?

– Не думаю, что появится враг, который будет способен причинить вред всем нам разом, разве что его создадим мы сами.

Слова отца расходились с тем, что увидел Харг. Он знал того страшного врага, перед которым были равны все простолюдины и лорды – смерть. Мертвецы в замке и еще живые жертвы палача отличались, но и те, и другие, подчинялись смерти. Вид крови навсегда запал в душу Харга и со временем страх лишь разрастался, и доводил сначала юнца, а после и взрослого мужчину до исступления. Лорд боялся лишиться чувств от одних только ноток знакомых запаха.

В мире существовало слишком много зла и боли, чтобы продолжать причинять их близким и соседям, незнакомцам и тем, кого довелось узнать. Сражения на ристалище, хоть и не всегда оканчивались плачевно, однако вели к травмам, приносили боль, и физическую, и душевную тем, кто проиграл. Сын Экрога предпочитал избегать всякой боли. С каждым годом появлялось все больше того, что пугало его, но Новые Земли с лихвой переплюнули остальное.