Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы

Под этим лозунгом он и действовал дальше. Мы снова болтали о том-о сем, снова немного спорили (правда, без вчерашнего накала), потом решили смотрели картинки и видео — не смешные, просто красивые, потому что смеяться Колину было больно из-за трубки. И к обеду вдруг оказалось, что он дышит без свиста, а сатурация держится на уровне восьмидесяти вполне устойчиво. «Скажи врачам, пусть ставят вспомогательный режим на ночь», - написал Колин и, уронив телефон себе на грудь, прикрыл глаза. Видно было, что он очень устал и замучен, хотя и держится. Я передала его указания (не могу назвать это просьбой) и уехала домой почти веселая. Но, конечно, стучала по всем деревьям в дороге, боясь сглазить.

На следующий день мне пришлось ехать на звукозаписывающую студию, потому что меня ждали музыканты на записи музыки для фильма. Перенести это я не могла, о чем и написала Колину с утра с ужасными извинениями.

«Не беспокойся, у меня все нормально, - отозвался он. — Приезжай, как сможешь, мне тут, кроме скуки, ничего не грозит, даже температуры особо нет».

«Ты можешь досмотреть всю свою тысячу видео про китайца, - я поставила смеющийся смайлик. — Или дочитать русско-испанский словарь, который дома начал. А я, если хочешь, буду слать тебе фотки по ходу дня».

«Какие еще фотки?» - по тексту, конечно, не было видно, но мне показалось, что Колин удивился или даже смутился. Я рассмеялась и напечатала:

«Ну не эротические, конечно. Просто о том, что у нас происходит: фото инструментов, студии...»

«Давай. И себя тоже шли. Любую, хоть из туалета».

Я хихикнула и лайкнула его сообщение. Про туалет Колин упомянул недаром — он знал, что на этой студии он очень красивый, чуть ли не красивее, чем сами комнаты для записи…

В течение дня мы перекидывались сообщениями регулярно. Иногда Колин долго не отвечал, и я теряла рабочую нить до тех пор, пока снова не брякало сообщение. Я действительно все-таки послала ему туалетное фото, очень уж красивым там был фон, а он мне выслал собственный глаз, почему-то один. Глаз смотрел довольно весело, хоть и устало.

Освободилась я только в семь, как ни пыталась торопиться, но не от меня это зависело, а к Склифу попала только в восемь и застала у Колина Женька и Оксану. Врач был какой-то опять незнакомый, молоденький, ушастый и как будто перепуганный свалившимися на него пациентами реанимации. Когда я вошла, он как раз что-то говорил тонким голосом: я уловила конец фразы:

- ...Считаю это преждевременным, потому что второй раз интубировать будет еще неприятнее. Думаю, лучше все-таки потерпеть и…

Колин замахал руками туда-сюда, как в цыганской пляске: без перевода было понятно, что это заменяет отрицательное мотание головой. Женек сказал мне:

- Шеф решил, что ему сейчас надо сняться с трубы. По-моему, прально. Ему шевелиться надо, а он к этой штуке привязан.

Я тоже с сомнением посмотрела на Колина — он выглядел откровенно измученным, хотя вроде бы как-то дышал. Температатура 37,8, пульс 100, впереди целая ночь… А если у него опять дыхание остановится во сне, а аппарата-то не будет?

Я попробовала изложить Колину этот аргумент, но он отмахивался от меня и упорно тыкал в экран телефона с требованием «убрать эту хреновину на фиг».

Наконец под его напором мы все сдались. Испуганный ушастый врач вместе с медсестрой подступили к кровати, мы попятились на задний план. Ушастый врач неуверенно скомандовал:

- Ну вы, это, наверное, в курсе… Наберите сейчас воздуха, а потом, пока будем извлекать, выдыхайте. И не дергайте головой, пожалуйста. Ни в коем случае. Ну что, поехали?

Колин, конечно, не ответил, но крепко взялся за боковины кровати, так, что даже немного побелели пальцы. Врач отстегнул «намордник», крепивший трубку: послышался тихий щелчок. Потом отсоединил «пылесосный шланг», ведущий к ИВЛ, и сказал тихим голосом:

- Выдыхайте.

Дальнейшее было очень похоже на реалистичный фильм ужасов. Врач потянул за трубку, послышалось какое-то шипение или хрипение, а трубка все лезла и лезла наружу, бесконечно-длинная и толстенная. Как она вообще в нем помещалась, разве может быть в человеке столько места?! Со странным звуком, похожим на хлопок пробки бутылки шампанского, вышел конец, и ушастый врач предусмотрительно отпрыгнул в сторону, потому что Колин дернулся вперед и сел, хватаясь то за горло, то за грудь. Сначала не было слышно ничего, кроме судорожного кашля, потом сквозь него стали прорываться хриплые, но внятные слова:

- ...Твою мать. Что ж вы дергаете так? Из-за вас полдня буду кровью плеваться.

- Извините, - ушастый врач покраснел и поспешно сунул ему салфетку. Колин снова закашлялся, и на бумаге расплылись яркие красные пятна.

- Это сосудики просто… - бормотал врач. — Поверхностные капилляры. Ничего страшного. Это пройдет.

- Пройдет, конечно. Хотя было бы приятнее, если бы вы учились не на мне, - доприпечатав врача, который и без того врос в плинтус, Колин поднял глаза, оглядел нас всех и расплылся в своей сияющей улыбке, которую не портил даже кровавый налет на зубах.

- Ребята, - прошептал он с душой, - вы не представляете, как здорово наконец-то впервые за неделю закрыть рот!

Мы рассмеялись. Оксанка заметила:

- У тебя и в обычной жизни рот не закрывается, болтунишка.

Женек спросил:

- Ну и как дышится, шеф? Нормалек?

- Да, пойдет. Сидя намного легче. Ксюш, - он протянул ко мне руку, и я тут же заботливо откликнулась, подходя ближе:

- Что такое?

И вдруг лицо резко Колина изменилось. Облегчение, радость, улыбка — все скрылось под маской следователя. Резко и сухо, будто мы сидели в допросной комнате, он спросил:

- Помнишь, ты три дня назад сказала, что согласна выйти за меня замуж через месяц? Правильно же?

Наступила шокированная пауза. У Женька и Оксаны отвисли челюсти, они дружно уставились на меня.

- Погоди, - сказал Женек. — Когда ты чего говорила-то? Шеф, да ты в отключке был три дня назад, тебе приснилось, ни с кем ты тогда не разговаривал!

- Я и не разговаривал, да. Я сказал, что она говорила. Приснилось мне или нет, это только Ксюша может сказать, - он поднял глаза и посмотрел на меня выжидательно. Оксанка и Женек тоже уставились каждый со своей стороны.

Это была какая-то ловушка: неожиданная и очень обидная. Ловушка, куда он меня зачем-то загнал. Или очередной его дурацкий эксперимент, которые он так любил проводить над живыми людьми. По сути, Колин давал мне несколько выходов, но любой мой ответ значил очень много.

Я могла прикинуться дурочкой и сказать, что ничего подобного не говорила, после чего замять разговор — и это, видимо, позволит ему сделать вывод, что я его все-таки недостаточно люблю и, даже если сейчас страдаю, потом все равно брошу. Я могла сказать, что ничего не говорила, но не против свадьбы: это, видимо, покажет ему, что своих чувств к нему я слегка стесняюсь, но все-таки его люблю. И, наконец, я могла сказать правду: что действительно говорила о свадьбе и от нее не отказываюсь. Но от ужасной обиды эти правдивые слова застревали, не в силах пробиться сквозь растущий ком в горле. Зачем он со мной так? Что я ему сделала?? Особенно сейчас, когда мы, казалось, вместе прошли по краю смерти? Может, я все же была права в своих подозрениях, что под парализующий газ он попал из-за того, что слишком много думал обо мне? И таким образом хочет отомстить?

- Братец, - шепотом простонала Оксана у моего плеча, — какой же ты дебил...

Я все еще молчала, а Колин смотрел на меня как-то… В общем, если существует в мире термин «недоброжелательная любовь», то это точно была она. Кажется, в первый раз за все наши отношения я в лоб столкнулась с его жесткой стороной, с помощью которой он мог безжалостно выбивать показания из свидетелей, с помощью которой убивал без угрызений совести и лишней рефлексии. И здесь у меня тоже было несколько выходов из ситуации, и первый из них, самый привлекательный и привычный, - расплакаться. Возможно, после этого Колин сразу придет в себя, начнет каяться и так далее — это мы уже проходили. Но я неожиданно разозлилась. Да, Колин все время, пока мы были вместе, меня видел как робкую, нежную слюнтяйку или, в крайнем случае, как мудро-рассудительную женщину, которая успокаивала его страхи, принимала его заскоки и находила выходы из всех сложностей отношений. Я как будто раз за разом должна была доказывать ему, что я не боюсь его странностей, и доказательствам этим не было конца… Это действительно похоже было на то, как усыновленные дети проверяют приемных родителей, творя непотребства — я слышала такие истории от друзей-волонтеров. Похоже, эта черта у него оттуда. Но он уже давно не ребенок, да и я ему не мама. А еще он не знает, что мы с ним похожи не только творческими натурами. Что у меня тоже есть жесткая, агрессивная сторона, которая позволила мне зарабатывать в сложной сфере искусства. Помогла не остаться на улице, когда у меня хотели отжать квартиру. Она всегда появлялась, если меня загоняли в угол.

Я набрала воздуха и рявкнула:

- Да как же ты заебал! Почему ты нихера не можешь сделать по-человечески?! Тебе обязательно максимально унизить тех, кто тебя любит, да? Чтоб они вокруг тебя еще сильнее плясали и убеждали, какой ты невъебенный?! Да, я это все говорила! Три дня назад! И про любовь, и про свадьбу! Доволен? Держи свадебный подарочек! — я швырнула в него сначала ком салфеток, потом — пачку старой жвачки, которая завалялась у меня в кармане, а напоследок выхватила у оторопевшего врача легкую и влажную интубационную трубку и гулко огрела ею Колина по голове.

- Вы что творите?! — тонко закричал врач. — Это медицинское оборудование!

- Не кричите в реанимации! — сбежались к нам со всех углов медсестры.

- Зовите охрану, тут сумасшедшая! — продолжал надрываться врач, хватая трубку с одеяла и начиная баюкать ее, как младенца. Я махнула рукой и просто развернулась, чтоб уйти. Меня не волновала сейчас ни охрана, ни возможные штрафы и суды, - да даже если бы меня обещали казнить, все равно я бы не остановилась. Казалось, задержать меня здесь, когда я в таком бешенстве, может только наряд спецназа.

Или знакомые жесткие руки. Колин схватил меня сзади, буквально запеленав, и так и держал в чем-то среднем между захватом и объятием. На меня навалилось тепло его тела, и я вдруг через стену бешенства поняла, как страшно я по нему соскучилась.

- Прости меня. Ты права, - прошептал он над моей макушкой.

Раздался панический голос врача:

- Вы что, с ума сошли?! Нельзя вставать! Держите его кто-нибудь! Сейчас у него давление рухнет!

Колина и правда шатнуло вместе со мной, будто мы оба крепко выпили.

- Отпусти, я тебя не удержу! — взвизгнула я в панике.

- Я держу! — на два голоса заголосили Оксанка и Женек. Колин разжал руки и то ли сам, то ли с их помощью прянул от меня назад.

- Не шумите в реанимации! — тоненько пищали медсестры.

- Мы будем кричать шепотом! — обещающе шипела Оксана.

- Катетеры! — стонал врач. — Катетеры!

- Я отключил, - отзывался Колин тихо и хрипло. — Не переживайте.

Я резко обернулась: он полулежал на кровати, бледный почти до зелени и, собственно говоря, голый, как и все пациенты реанимации, только кое-как наброшенный хвост одеяла не делал нашу сцену из просто идиотской еще и 18+. Очень худое, но очень сильное тело: из-за отсутствия жира прекрасно видны были те самые «мускулы», по которым страдали героини бульварных романов; выемки от автоматной очереди на груди, центральный катетер, по-прежнему торчащий над ключицей — не повредили, слава богу!

- Да что же такое вы все творите?! — шепотом воззвал к небесам ушастый врач и обратил на нас с Колином маленькие слезящиеся от ужаса глаза: - Вам нельзя было вставать! А вы вообще не подходите! Вы чокнутая!

- Оставьте ее в покое. У нас вся семья… - Колин закашлялся. - ...Такая. Буйнопомешанная.

- Я нормальная, - отрезала Оксанка.

- Только скажи еще что-нибудь такое же тупое, и я уроню тебе на бошку монитор давления, - пообещала я.

- Не трогайте ничего! — взвизгнул врач.

- Ну что вы, я пошутила. Завтра принесу, чем буду его бить, из дома.

Нас прервал судорожный, захлебывающийся смех. Это Женек, согнувшись в три погибели, хлопал себя по коленкам и аж икал:

- Ну вы дали! Офигеть! Ты, шеф, как всегда! На ровном месте эту… кадриль развел! А Ксюха тоже… ничего! Реально, вы оба чокнутые!

- Видимо, да, - сказала я и со вздохом кивнула Колину: - До завтра. Я сейчас лучше пойду, потому что если мы сейчас продолжим разговор, меня все-таки арестуют. Постарайся не умереть, а то мне некому будет высказать то, что я собираюсь высказать.

Он, по-прежнему бледный, все-таки улыбнулся:

- Постараюсь.

Оксана вышла почти сразу после меня — а перед этим, могу поклясться, за дверью раздался звук чего-то очень похожего на подзатыльник. Судя по тому, как заржал Женек и что-то снова испуганно зашептали врачи, так оно и было.

- Поехали к нам, - сумрачно сказала она. — Или вообще никуда не поехали. Выпьем. Погуляем.

- А, пошли, - я залихватски махнула рукой. После всего случившегося алкоголь выглядел логичным завершением.

Из реанимации выглянул Женек:

- Девки, куда вас отвезти? Поздно уже.

...В общем, мы поехали в какой-то бар. Женек выпил бокал пива и захрапел, положив голову на столик, а мы с Оксаной заказали набор каких-то маленьких коктейлей, и, выпивая их, становились все пьянее и откровеннее.

- Ксюшенька, ты нас только не бросай! — трясла меня за руку Оксанка, глядя в глаза окоселым взглядом. — Ну, братец дебил, зато я смотри какая хорошая! Как он тебя взбесит, жалуйся мне, я его поколочу. Чего тебе руки трудить! А я его с детства бью!

- Сама умею драться! — мотала головой я. — Ничего мне ни от кого не надо! Вы меня все считаете слабачкой!

- Я не считаю! Вот те крест, не считаю! Ты просто святая, что так долго терпела! Его Катька ушла — и правильно сделала… Но ты не уходи, ладно? Как он без тебя будет?

- Оксан, да чего ему сделается? После Катьки ведь прекрасно жил.

- Ничего не прекрасно, он год так переживал, что даже антидепрессанты пил… Но Катьку он меньше любил. П-прям намного. Ей он вроде нормально предложение сделал.

- Ты издеваешься?

- Да неее… Братец самый дебил с самыми любимыми.

- И поэтому я должна терпеть его выходки?

- Н-нет, потому что ты же его тоже любишь… Попробуй этот коктейльчик, дыня какая-то.

- Правда, дыня. Ну и люблю, но что мне с ним таким делать? Правда, что ли, бить, как сегодня?..

- Конечно! Его иногда т-так т-только и можно в себя привести! Ты не смотри, что он типа умный — знаешь какой он в детстве был драчливый?! А х-хочешь, - она, хихикая, наклонилась через стол, - я тебе секрет про него расскажу?

- Н-ну?

- У него трех зубов спереди нету!

- Как нет, есть же…

- Да это коронки! А знаешь, как он их выбил? Гулял с компанией шпаны и наркош, они прискреблись к какому-то деду, а т-тот оказался бывшим спецназовцем! Он их раскидал, а Колин мордой об карусель детскую треснулся, - и все, нету з-зубов!

- Господи, какой идиот…

- А я тебе про что? Но это ему лет двадцать было. С тех пор он еще много чего натворил. Р-расказать?

- Н-не надо, - я помотала головой. — Н-не хочу гадких тайн. Это мне не поможет. Р-разлюбить не поможет. Он ведь и сейчас меня не обзывал, а говорил про свадьбу… Мои же слова напомнил. Я не думала, что он слышал!

- Я ж тебе г-говорила, что без сознания они тоже слушать могут. Теперь он с теб-бя не слезет, - Оксанка выразительно воздела палец, а мне при словах «не слезет» краска бросилась в лицо. Вот черт! Как хорошо, что Колин меня не видит, а то бы подумал, что ради секса с ним я готова про все забыть!

Машинально я вытащила телефон и посмотрела в наш чат, ожидая там увидеть километровое сообщение с извинениями. Вместо него висело ехидно-деловитое:

«Вы там с сестрицей хоть закусывайте, а то завтра вам будет хуже, чем мне. И Женьку не забудьте разбудить, пусть вас до чьего-то дома доведет. Спит ведь небось, зараза».

Я вздрогнула: иногда способности Колина граничили с ясновидением. Отвечать не стала, просто поставила молчаливый лайк. Да, надо уже будить Женька и собираться по домам. Завтра снова в больницу…

Наутро я проснулась с ощущением похмелья: и физического, и эмоционального. Было плохо, обидно и муторно, будто к чистому потоку, с которым у меня ассоциировались наши отношения, подмешалась какая-то грязь и глина. Еще недавно мне казалось, что раз Колин пришел в себя, то для счастья больше ничего мне не надо — но нет, оказывается, некоторые вещи мешают полноценно радоваться. Я не умела долго находиться в военном положении — мне легче было просто устраниться и избегать того, что меня нервировало. Поэтому сейчас больше всего мне хотелось просто под каким-то предлогом (а то и без него) не появиться в больнице. Если оживший Колин успел набрать свою обычную энергию и активность, то последнее, чего я хочу, - это снова с ним бодаться, выслушивать ехидные замечания и проходить полицейские проверки. Не то чтобы я даже хотела его бросить, несмотря на вчерашний трэш: но я хотела внять его же совету и поберечь себя. Поэтому, еле поднявшись с кровати и с омерзением посмотрев в окно на серую слякоть, открыла мессенджер, убедилась, что там лежит парочка робких видео про китайца (значит, все-таки жив и неплохо себя чувствует, собака) и принялась выдумывать.

Правдоподобно врать научил меня сам Колин, как-то прочитав целую лекцию, которую я намотала на ус.

- Знаешь, Ксюш, почему люди часто попадаются на вранье? — сказал мне он. — Потому что слишком много выдумывают. Самое главное правило хорошего вранья — говорить как можно больше правды и заменять только один-два факта, которые в общем потоке не заметны, но служат твоим целям. Во-первых, это полезно, если тебя начнут проверять, а во-вторых, это удобно, потому что ты сам не путаешься, где чего ляпнул.

Вспомнив его слова и применив их, я довольно быстро написала следующее сообщение:

«Ты вчера был прав, а я не умею пить. Что с Оксанкой, не знаю, но мне прямо жутко плохо. Скорую, конечно, не надо, но голова болит, на свет смотреть не могу и тошнит. Я помню, что обещала вчера тебя огреть чем-то домашним, но все-таки сегодня, наверное, не смогу доехать до больницы. Если что-то срочное будет, пиши или звони, но если все более-менее нормально, я бы, честно говоря, поспала».

«Спи, конечно, - отозвался Колин. — Нет ничего срочного».

По этому краткому сообщению трудно было понять его состояние и настроение, но я решила, что раз он так быстро и разумно отвечает, значит, относительно бодр и, насколько это возможно для него, в своем уме. А что касается настроения, то я впервые за долгое время не хотела его разгадывать. Надо иногда думать о себе.

Я вдруг поняла, что соскучилась по своим тихим вечерам, по увлеченному творчеству, когда мне никто-никто не мешал и никому не было до меня дела. Колинова любовь была, конечно, сильной и глубокой, но слишком бурной, как и он сам, и периодически сносила меня, как поток. Просить его утихомириться было обычно бесполезно, так что сейчас самое время воспользоваться тем, что он физически не может до меня достать.

Я провела суперспокойный день. Листала ленты соцсетей, смотрела, полуприкрыв глаза, какие-то скучные передачи, тихонько играла на пианино. Потом вышла погулять вместе с Тобиком (он удивленно посмотрел на меня, нечасто мы его так баловали), пошаркала ногами по слякоти и сугробам. Снова зашла в квартиру, вымыла лапы псу и вычесала его густую шерсть. Остаток вечера мы дружно продремали, свернувшись рядом на кровати. Колину я, конечно, написала пару раз с вопросами о самочувствии и, опять же, правдиво сообщила, что мне вроде постепенно легчает. Он ответил что-то нейтральное, за что нельзя было зацепиться глазом или эмоциями, и прислал пару картинок — в общем, к счастью, ничего экстраординарного не произошло. С трудом разлепив глаза в полночь, я сообщила, что совсем засыпаю, и уснула, не успев дождаться ответа.

Следующим утром я проснулась поздно и обнаружила, что накаркала, привирая о своем плохом самочувствии: я реально почти не могла подняться с кровати, потому что у меня резко начались месячные и жутко кружилась голова. В панике я написала Оксанке, не может ли она приехать хотя бы после работы. Та примчалась в свой обеденный перерыв, принесла мне прокладок, сделала кофе и насыпала обезболивающих. Колину я, конечно, тоже отписалась, чтобы не дергался, и заодно спросила о самочувствии. Он сказал, что чувствует себя нормально, и я со спокойной душой приняла таблетки и после Оксанкиного ухода принялась отлеживаться. Досмотрела сериал, который никак не получалось до того посмотреть, поосваивала новую музыкальную программу. К вечеру мне полегчало, о чем я сообщила Колину и сказала, что завтра уж надо бы приехать.

Но на следующий день мир как будто сговорился нарочно продлить мой отпуск от Колина: в восемь утра мне позвонил панический режиссер фильма, для которого я делала музыку, и проорал, что показ через две недели, а они обнаружили, что надо доснять еще три сцены, поменять местами другие пять сцен и, соответственно, переделать часть музыки. Часов до девяти мы выясняли, в каком порядке действовать, потом договаривали в переписке друг с другом и музыкантами, и только в 11 я, наконец, поняла, что написать Колину, на сей раз безо всякого вранья:

«Слушай, у меня тут кошмар с музыкой. Петров решил переделать полфильма, сроков никаких, мне нужно сегодня быть на студии. И я даже совсем не понимаю, когда освобожусь и успею ли до конца часов посещения. Мне это самой не нравится, давай я к тебе пошлю Оксану или еще кого-то?»

«Зачем, я и сам могу им написать и даже позвонить, - ответил Колин после паузы. — Да и ничего срочного мне не надо, не беспокойся».

Я облегченно выдохнула, лайкнула его текст значком «большой палец вверх» и понеслась собираться, потому что Петров снова начал обрывать мне телефон.

Дальше началась обычная суета и паника, которая бывает в творческих проектах, когда их надо было доделать «уже вчера», а половина не готова. Мы несколько раз переместились из студии в студию, собирая разных людей. И наша последняя студия очень удачно очутилась недалеко от Склифа. Еще удачнее, что к шести часам все так ухандокались, что объявили перерыв на час, чтобы пройтись и поесть кто где. Я решила этим часом и воспользоваться, чтобы все-таки заехать к Колину. Поскольку у него теперь появился рот, я захватила в ближайшем магазине парочку яблок — знала еще по бабушке, что в Склифе кормят неплохо, но катастрофически недодают свежих фруктов и овощей. И в шесть пятнадцать уже привычно бежала меж мрачных корпусов.

В регистратуре, которая была на первом этаже, меня вдруг напугали.

- Розанов? — переспросила усталая женщина в окошке. — В реанимации таких нет.

- А… - я еле заставила себя соображать. — А… где-то еще?

- Где? В отделении?

- Ну да.

Она невыносимо долго копалась в компьютере, после чего с зевком сообщила:

- Да, верно, переведен в палату. Номер 11. Лечащий доктор — Солнцева.

- К нему можно?

- Ну оформляйтесь…

Я сердито бросила ей паспорт. Она снова так долго копалась, что от перерыва уже оставались рожки да ножки, но все же выдала мне заветный пропуск и вяло кивнула на проходную.

Одиннадцатая палата оказалась прямо на первом этаже. Когда я туда заглянула, на меня устремили унылые взгляды четверо лежащих там мужчин. Вид у них был изможденный, двое кашляли, один, сгорбившись, сидел в телефоне. Тот, кто был самым бодрым на вид, какой-то пожилой узбек, поинтересовался:

- Вам чиво, деушк?

- Мне нужен Колин… Ну, высокий такой, волосы длинные. Он с вами лежал?

Узбек заулыбался и закивал головой:

- Да-да, с нами, ты прахади, падажди. Он, наверна, на улице курит.

- Где?! Что делает?!

- На улице. Ты выдь атсюда налево, там крильцо, все наши туда ходят.

- Но у вас же у всех больные легкие! — ужаснулась я. — Какое курение?!

- Скучна, - вздохнул узбек, будто это что-то оправдывало, и прикрыл и без того узкие глаза. Я вышла из палаты и пошла в указанном направлении, не зная, что и думать. Колин курил очень редко — я застала всего раза три — да и то быстро прекращал. Как таковой зависимости у него не было, и я вообще подозревала, что он курит просто чтобы больше быть похожим на «нормального среднего человека». Но тут-то зачем? Когда у него и без того воспаление легких? Какой-то бред.

Дверь на курительное крыльцо я нашла по струе холодного воздуха и медсестре, деловито топающей оттуда, дыша ядреным табаком. Дверь она оставила приоткрытой, и она светилась проемом — в отличие от полутемного коридора, крыльцо было прекрасно освещено.

Я сразу увидела на ней Колина. А вот он меня не заметил. Мне предоставилась редкая возможность посмотреть на него обычного, не нацеленного на меня, поэтому я застыла и затаила дыхание, вглядываясь.