Принцесса и рыцарь

– У музыкантов обычно хорошо развита логика и пространственное мышление, не говоря уже о том, что окончить композиторский факультет, да еще на этом зарабатывать идиот точно не сможет, – полицейский с громким хрустом размял пальцы, забрал, наконец, мой паспорт и принялся вписывать данные в бумажку очень неразборчивым крупным почерком. Закончив, он пододвинул листок ко мне:

– Подмахните, плиз. Только глазами пробегите сначала. Все-таки дело сурьезное, вдруг откажетесь и уедете.

Я честно попыталась вчитаться в мелкий текст, полный сложных канцелярских выражений и каких-то юридических терминов. Единственное, за что зацепился глаз, так это за знакомую фамилию – Розанов. «Следствие, возглавляемое майором Розановым К. А». Это как его зовут? Константин Алексеевич? Кирилл Андреевич? В результате я, наверное, не оправдала его лестных слов про умных музыкантов, потому что только и смогла, что постучать по строчке пальцем и спросить:

– Розанов К. А. – это же вы?

– Так точно. Майор Розанов Колин Александрович, очень приятно, Ксения Ивановна, – он с улыбкой наклонил голову, шаркнул под столом ногой и бросил мне обратно мой паспорт. Значит, его зовут Колин. Имя, конечно, странное, но не страннее, чем внешность, да и ему подходит. Наверное, сын каких-нибудь эмигрантов…

– Подписывать-то будете? – вполголоса спросил он. Интонация его при этом сменилась с на серьезную и даже как будто тревожную. Я ничего не поняла, поэтому поспешила кивнуть, поставить закорючку подписи и прыснуть вбок, уступив место следующему человеку. Колин Александрович проводил меня дружелюбным взглядом и помахал вслед, отчего я стала понимать еще меньше.

– Ксюш, чего он от тебя хотел-то? – вполголоса беспокойно спросила Алена. – Долго что-то держал.

– Не знаю, вроде ничего… Про работу спрашивал.

– Меня тоже. Я что-то жалею даже, что сказала. Но ведь они небось все равно найдут, по паспортным данным…

– А что такого? Он вроде приветливый.

– Ксюша, ради бога! – она убедительно надавила мне на плечи и, склонившись, зашипела в ухо: – Это же полиция! Он затем и приветливый, чтобы ты лишнего наболтала! Что ты как маленькая!

Моя коллега по отряду была, конечно, права. Я и сама так относилась к полицейским, когда была в себе… То есть не так растеряна. Но вид майора Розанова, его шуточки, яркая улыбка и длинные волосы никак не срастались с образом обычной полиции. Кстати, как же ему разрешают носить такую прическу?.. Да и одежду. Что там на нем? Расстегнутая кожаная куртка, под ней светло-красная то ли футболка, то ли пуловер, черные джинсы, черные ботинки, точнее, даже полусапоги с высокой шнуровкой…

Тут мне пришлось оторваться от разглядывания майора, потому что он позвал нас на улицу, а там велел рассаживаться по машинам и ехать обратно на нашу точку. Сам он на своем плоском, как бутерброд, автомобиле собрался ехать за нами. Когда Розанов с трудом упихивал внутрь салона длинные ноги, ДядяТоля заметил непонятным тоном:

– Что же у вас машина-то такая небольшая, вам, при вашем статусе, наверное, джип положен…

– Зачем мне джип, я ничего не компенсирую, – мгновенно и рассеянно отозвался полицейский и захлопнул дверцу. Несколько наших, до которых дошла двусмысленность реплики, прыснули, и я в том числе. Мне стало даже слишком весело, хотя обычно я не любила такие пошлые шутки, и весь короткий путь обратно я все подхихикивала и никак не могла успокоиться.

На точке мы опять собрались вокруг полицейского, только на сей раз в холодной, полуоткрытой хозяйственной палатке, где зудели комары, лежали навалы вещей, а наверху болтался тусклый фонарик, зацепленный за палаточный каркас.

На этот раз майор не стал долго раскачиваться: он встал напротив нас, сцепив перед собой руки, и сказал серьезно и убедительно:

– Ребята, я думаю, вы из бумажек ни хрена не поняли, так я вам переведу. У нас подозрение, что дети не просто заблудились, а здесь орудует серийный маньяк. В ближайших лесах уже находили трупы детей, которые пропали из других деревень. Возможно, преступник проживает где-то тут, неподалеку. Взять его очень надо, но, если вы начнете запускать квадрокоптеры и прочесывать лес, то наверняка спугнете.

– Что ж нам, сидеть сложа руки и ждать, пока он детей убьет? Так не пойдет! – вскинулся ДядяТоля. Майор ответил, не повышая голоса:

– Как раз ваши необдуманные действия и могут привести к тому, что он их убьет, если они еще живы. Чтобы замести следы.

– А если они не из ваших жертв, а просто заблудились? Тоже не будем искать?

– Если меня не прерывать каждую секунду, я все объясню и вы узнаете много нового, – сказал Розанов с улыбкой. Кажется, его трудно было разозлить. И правда, он продолжил как ни в чем не бывало:

– Ну так вот. Задача у нас такая. Поиски, конечно, продолжим. Но со мной и по-тихому. А внешне создадим легенду их прекращения. Мол, не получилось, не хватило людей, условий и так далее. Завтра надо будет при свете дня шумно проехаться по деревне, в каждом магазине останавливаясь и рассказывая, что ничего не вышло и вы поехали назад. Я тоже с вами буду и тоже порассказываю, что дела мы, полиция, никакого не открываем и вообще уезжаем к себе в Москву дальше бить баклуши. В вашей группе в интернете аналогично говорим о прекращении поисков. Дальше возвращаемся кружным путем – я вам покажу, как ехать, – и переносим нашу базу вглубь леса. И уже тихо, без свидетелей, ищем. Ну как, понятнее? Есть вопросы? – он обвел нас взглядом.

– Вопросы есть, – сказала Алена, помявшись. – Мы это будем делать завтра, то есть пройдет целая ночь. Мы упустим много времени. Ведь есть шанс, что мальчики действительно заблудились, и ночевка без еды, в холоде – это очень плохо для детей.

– Придется рискнуть, – отозвался Розанов спокойно. – Я когда расспрашивал мать Димы, она сказала, что у них были с собой бутерброды и какой-то лимонад. Лес влажный, по карте там много ручьев. Плюс одеты они были в плотные штаны и куртки, это и у вас в разнарядках записано. Сейчас не больно-то тепло, но и далеко не минуса. Да, могут простудиться, но не умрут – ни с голоду, ни с холоду. И искать кого-то на свету в сто раз легче, чем в такой темнотище.

– Но мы привыкли к ночным поискам, потому что днем у нас часто работа…

– А я предпочитаю работать по-человечески, то есть на свету, – прервал он ее. – Незачем себе и так сложные задачи усложнять. Ну хорошо, если у вас такой зуд, разрешаю перенести лагерь в лес уже сегодня. Я вам покажу на навигаторе куда, там большая поляна… Ну чего, работаем? Тогда, Алена, поскладывайте с Вадимом и Анатолием палатки, Катя, Дима, Антон, Лена – перетаскивайте рюкзаки, Вера, Артем, Даня…

Он продолжал сыпать именами и распоряжениями деловито, будто знал нас тысячу лет, а не только что посмотрел наши паспорта. Более того, кажется, он правильно запомнил, кто за что отвечает, потому что скоро я услышала в свою сторону:

– Ксюш, а ты собирай еду и сворачивай кухню, только возьми кого-нибудь в помощники.

– Кого? – сказала я растерянно – все уже разбежались кто куда.

– Например, меня, – предложил он с улыбкой и сунул мне в руку чей-то пакет с сублимированными обедами. – Пошли. Ничего, что я тебе тыкаю? Мне так привычно на работе.

Такое мгновенное сокращение дистанции вызвало у меня что-то вроде мысленного головокружения. Может, все-таки возразить? А какими словами? Не зная, что сказать, я некоторое время изучала мошкару, которая кружилась облачком в свете фонарика, и наконец неловко пожала плечами:

– Ничего… Как вам удобнее.

Он вдруг широко открыл свои большие глаза:

– Да ладно тебе! Ты тоже можешь мне тыкать, не настолько уж я тебя старше!

– Хорошо… Ну, просто непривычно как-то. Мы два часа назад только познакомились.

– А я вас уже всех запомнил, вы мне уже все как родные, – он приложил одну руку к сердцу, другой поднимая тяжелый рюкзак с консервами.

– Как можно было успеть запомнить по именам и работам двадцать человек? – не удержалась я.

– Да легко, я же с вами с каждым поговорил, так что имена сразу прикрепились к характерам. Я хорошо считываю людей, это мое профессиональное, – с этими словами майор вдруг просканировал меня таким пристальным взглядом, что я встревожилась и начала судорожно вспоминать, не было ли у меня каких-то неоплаченных штрафов или повесток в суд.

– Ты чего? – спросил он вдруг гораздо мягче, будто в нем повернулся переключатель. – Не волнуйся. Я имел в виду то, что сказал, а не то, что кто-то из вас маньяк. Тебя я ни в чем не подозреваю, ты мне вообще нравишься.

После этого он потрепал меня по плечу – то ли ободряюще, то ли снисходительно. Я снова перестала понимать, что ему надо. Это такая странная форма флирта? Он хочет меня разговорить и что-то вытянуть? Или просто не совсем адекватен?

Майор Розанов, он же Колин, глядя на меня, рассмеялся, снова показав свои крупные белые зубы. Смех у него оказался неожиданно низким – где-то в диапазоне баритона, хотя голос был явный тенор.

– Не в обиду тебе будет сказано, но ты сейчас похожа на мышь, которую шуганули, – сказал он и вдруг так похоже изобразил на своем лице мою испуганно-подозрительную мину, что я выронила пакет с сублиматами и тоже согнулась в приступе хохота…

Дальше мы уже долгих бесед не вели, потому что закрывали кухонный фургон и искали его водителя, Иван Иваныча. Иван Иваныч не нашелся, но ключ торчал под рулем, и Колин, сыпля прибаутками, сам залез в кабину и предложил мне усесться рядом.

– Тут какие-то передачи древние… – я покачала длиннющую ручку переключения. – Машине чуть ли не пятьдесят лет. Вы… ты разбираешься?

– Я во всем разбираюсь! Методом научного тыка, – он тоже покачал ручку туда-сюда. Колени его упирались в руль, но настроения это ему не портило. – Мне что катер, что самолет, что эта бибика… Только лучше пристегнись, а то я хреново езжу. Все так говорят.

Пожав плечами, я с улыбкой защелкнула ремень, но почти тут же поняла, что он сказал чистую правду. Передачи-то он переключал верно, но газовал, будто на формуле-1, отчего несчастный старый фургончик надсадно ревел и стучал двигателем, а перед каждым препятствием разгонялся и потом тормозил чуть ли не в пол. Ехали мы при этом по разбитой и узкой дороге среди леса, которая состояла из остатков раскрошенного асфальта, глубоких ям и упавших веток. Мне, наверное, должно было стать страшно от всего этого, но вместо этого снова стало смешно.

– Зачем так тормозить перед каждой ямой? – выкрикнула я, в очередной раз хватаясь за приборную панель.

– А действительно, больше скорость – меньше трещин, – согласился Колин и вжал педаль газа. Дальше я продолжала смеяться, но сказать уже ничего не могла, потому что тряслась голова и щелкали зубы.

Удивительно, но фургончик прибыл на место целым. Черные деревья расступились, дорога расширилась, и свет фар широким конусом упал на большую поляну. Окруженная высоченными деревьями, которые стояли стенами со всех сторон, она напоминала дно огромного колодца. Кое-где на поляне уже валялись вещи, стояли палатки и бродили, устраиваясь, наши. Я, наконец, взглянула на Колина – майора Розанова – и призналась:

– Сто лет так не смеялась. Чувствую себя какой-то идиоткой.

– Приходи работать в полицию – каждый день будешь так себя чувствовать! – отозвался он и лучезарно улыбнулся. Его лицо в полутьме было плохо видно, зато огоньки приборной панели высветили морщинки возле носа и в уголках глаз, и мне вдруг показалось, что он не так молод, как я сначала подумала. Да и вряд ли звание майора можно получить в юные годы. Может, ему тридцать пять, как мне? Или ближе к сорока? Да, собственно, зачем мне это знать? А спрашивать такое у почти не знакомого человека невежливо…

И неожиданно для себя я ляпнула вслух:

– А сколько тебе лет?

– Сорок два! – тут же ответил он так охотно, будто ждал именно этого вопроса.

– Ого! – воскликнула я бестактно. – Ну, то есть, я думала, что тебе примерно как мне. А мне же…

– Тридцать пять, – докончил за меня Колин. – Я видел твой паспорт. Так я же и сказал, что я тебя старше.

– Ты сказал «не настолько старше».

– А чего, семь лет – это «настолько»?

Мы оба рассмеялись. Колин открыл водительскую дверь и с облегчением вытянул наружу ноги.

– Напридумывают собачьих будок вместо кабин… Давай кухню организовывать, а то скоро рассветет, а еще поспать надо.

Глава 3. День первый. Раннее утро.

…Утром я проснулась как подброшенная. На часах было семь, и легла я не раньше четырех, а сна – ни в одном глазу. Рядом мирными колбасками лежали в теплых спальниках Катя и Дима, у них изо ртов шел пар. Солнечные лучи, пока еще слабые, пятнами падали на потолок палатки сквозь листву. А я чувствовала себя так, будто мне десять лет и у меня сегодня день рождения. Откуда такая радость? Я вчера сочинила хорошую мелодию? Ах, да. Я познакомилась с хорошей мелодией. Или картиной. С необычным человеком – майором Розановым. И то, что он сейчас где-то рядом, и я скоро увижу его яркое лицо и услышу высокий резковатый голос, буквально подбрасывало меня над кроватью. Точнее, над холодным полом палатки… Нет, все равно я так не усну, пойду разомнусь.

Я гусеницей выползла из мешка, немного пригладила волосы и, как была, в измятом спортивном костюме, неумытая, полезла наружу. Кого стесняться – наверняка все еще спят.

Когда я отстегнула вход палатки, меня обдало ледяными каплями: ночью выпала сильная роса. Поеживаясь, я выпрямилась и встала в такую же ледяную траву, которая холодила щиколотки. И застыла, услышав пение.

– Я сегодня до зари встану. По широкому пройду полю… Что-то с памятью моей стало: то, что было не со мной, помню… – выводил кто-то негромко, хорошо поставленным голосом. Я сразу узнала в нем вчерашние резковатые нотки. Но они не резали ухо, потому что смягчались низкими обертонами, которые теперь, при пении, были ясно слышны. Вот почему его смех настолько ниже голоса! Пожалуй, у него не чистый тенор, а тенор-баритон…

Я вышла из-за палатки уже в полном восторге и, глядя на майора Розанова, то есть Колина, который сидел на корнях раскидистой ели, сказала:

– Ничего себе, как ты в ноты попадаешь! Где это ты научился петь?

Пение оборвалось. Колин взглянул на меня неожиданно хмуро.

– Где-где… От уголовников, которые в предвариловке «Мурку» распевали.

– Правда, что ли? – опешила я.

Он раздраженно выдохнул сквозь зубы:

– Ну конечно, нет. Я в музыкальной школе семь лет учился, был солистом в хоре, нас даже по телику пару раз показывали.

Я чуть не сказала «но ты же полицейский» и вовремя сообразила, что одно другому не мешает. А еще догадалась, что мое восклицание про «попадание в ноты» прозвучало для него обидно, как снисходительная похвала трехлетке, который нарисовал каляку-маляку. Я уже открыла рот, чтобы извиниться, но Колин вскинул взгляд, и в нем не было уже и следа хмурости. Со вчерашней открытой улыбкой он сказал:

– Да-да, я как в том анекдоте: «Этот дебил еще и поет». Не бери в голову. А ты чего проснулась? Я тебя разбудил, что ли, своими руладами?

– Нет, просто не спалось, бодрость какая-то, решила проветриться… – я нерешительно потопталась в мокрой траве. Колин, тут же вскочив, царским жестом указал мне на освободившийся еловый корень, а сам плюхнулся на собственную куртку.

– Проветриться – это правильно, – сказал он одобрительно. – В палатке духотища, а в моей машине, где я ночевал, – еще хуже. Я собирался свою утреннюю разминку делать, когда роса чуть просохнет. Давай со мной?

– Ну ладно, – согласилась я без особой уверенности. Кто знает, какие там разминки у полиции. Но и уходить тоже не хотелось.

При дневном свете лицо Колина казалось еще более интересным, чем вечером – резкие линии смягчились, в темно-коричневых волосах появился оттенок рыжины, а взглянув ему в глаза, я увидела, что они не равномерно-карие, а чайного цвета и с черным ободком по краям радужки. Это мне удалось разглядеть, потому что он тоже смотрел на меня, по-своему – внимательно и будто сканируя. Пока солнце сушило траву, мы еще поболтали о том-о сем: о музыке, об учебе в музыкальных школах, о выступлениях; потом я напела ему несколько своих песен и получила большое одобрение. Говорить с Колином было очень легко – может быть, потому, что он был полицейским и мог к любому найти подход, но мне хотелось думать, что у нас есть что-то общее.

Наконец трава подсохла и Колин, как обещал, начал показывать мне свою разминку. К счастью, это оказались обычные упражнения, которые мы делали на растяжке, когда я ходила в фитнес-клуб. Но полицейский и здесь сумел меня ошарашить – у него оказалась какая-то изумительная для его возраста и тем более роста гибкость. Сегодня на нем, как и на мне, был видавший виды спортивный костюм, и в этом-то костюме он радостно уселся на поперечный шпагат.

– Ничего себе! – не удержалась я и, вскочив, обежала его кругом от восторга.

– Поперечка у меня проще идет, как у всех мужчин, из-за строения таза, – объяснил Колин улыбаясь, – видимо, мой энтузиазм его смешил. – Вот на продольный сейчас посмотришь, как я мучаюсь. Фиг сядешь. На правую ногу еще туда-сюда. А на левую никак.

В доказательство своих слов он встал и снова разъехался, на этот раз в продольный шпагат. И тут же воскликнул недовольно:

– Ну, чего я говорил? Видишь – до земли не доходит. Зараза. Только позавчера тренировал. Слушай, ты можешь мне на заднюю ногу сесть?

– Что?! – опешила я и попятилась.

– Ну на ту ногу, которая назад протянута, сядь, пожалуйста, – скороговоркой объяснил Колин, нетерпеливо морщась. – Ты своим весом ее до земли догнешь.

– Да ты что! А если я тебе чего-нибудь сломаю?

– Чего?

– Ну, не знаю… связки порву.

– Ой, да ладно. Просто не прыгай со всей дури, а сядь нормально. Если что, я тебе скажу. Давай, давай.

Под его давлением я подошла к «задней ноге» и примерилась, чувствуя себя суперстранно. Ни с какими мужчинами (да и женщинами) я такого не выделывала – ни в дружбе, ни на свиданиях, ни в браке. С другой стороны, может, он действительно такой простой и без комплексов. Разные люди бывают… Тем более полиция…

Опершись о плечи Колина, я как могла аккуратнее уселась верхом ему на ногу. Нога действительно подалась вниз, мое туловище наклонилось вперед и прилипло к его спине, а руки проскользнули и свесились с плеч на его грудь. Так мы и остались в этой страной позе, похожей на извращенное объятье из Камасутры. Я иногда испуганно спрашивала, не больно ли ему, а он отвечал: «Все нормально, не дергайся». Еще вчера я даже не осмелилась думать о том, чтобы потрогать его волосы, а сейчас невольно лежала на них щекой – они оказались действительно жесткими, как конская грива. Я чувствовала, как он дышит – довольно часто, видимо, все-таки было тяжело или больно в шпагате, и пару раз он взял меня за руки, чтобы подтянуть в более удобную позу. Руки у него оказались жесткими, будто в мозолях, и холодными, а хватка – просто железной, будто меня машина какая-то подтягивала, а не человек.

Не знаю, сколько прошло времени, – я как-то потеряла ему счет – когда наконец Колин удовлетворился своим поперечным шпагатом и разрешил мне слезть. Но теперь при каждом упражнении дотрагивался до меня, будто между нами сломалась какая-то преграда. Хотя «троганья» эти были вполне невинными: он то давил мне на спину, помогая сложиться пополам, то тянул за руку, то выпрямлял коленки.

– У тебя тоже растяжка неплохая по природным данным, – сказал он наконец, почти завязав меня в позу лотоса. – Но надо регулярно заниматься.

– А ты занимаешься?

– Ага. Почти каждый день, много лет. Ты посмотри, какого я роста – мгновенно же связки костенеют. Про возраст вообще молчу. Это в детстве я был гибкий и мелкий.

– А я и в детстве была такая же, как сейчас. Меня в кружок акробатики не взяли, потому что я кувыркаться боялась.

– Кувыркаться? Да ты чего! Это же легко. Хочешь научу?

– Нет, я боюсь свернуть шею, а у меня на ней голова. А головой я пишу музыку!

– Можно подумать, я головой только ем. Я ею расследую – и то ничего. Да не бойся ты!

Я смеялась и отнекивалась. Колин, тоже смеясь, несколько раз показательно кувыркнулся туда-сюда по траве, а потом вдруг подскочил, взял меня в охапку и сделал какое-то мягкое движение руками. Земля перевернулась и встала на место, страшный кувырок остался позади.

– Ой, как это? Я ничего не поняла! – призналась я, весело глядя на него сквозь застрявшие в волосах травинки.

– Ксюш, я же тебе три раза сказал – опирайся на плечо – и сохранишь свою драгоценную голову. До тебя все равно не дошло, но я тебе нужную позу придал механически, – Колин повертел руками, будто лепил снежный ком. Дальше мы просто смотрели друг на друга с дурацкими улыбками довольно долгое время, пока у него громко не завибрировал телефон. Он глянул на экран и сразу подобрался, входя в рабочий режим.

– Так, пошли всех будить. Пора в деревню ехать спектакль давать.

* * * * * * * *

Когда проснулся отряд, я поняла, что это утро было бодрым и прекрасным исключительно для меня: большинство наших сегодня выглядело как побитые собаки. Иван Иваныч жаловался на сердце, и Алена, которая сама была довольно бледной, вручила ему какую-то таблетку. Я, в свою очередь, протянула ей стакан чаю и миску с кашей, разведенной кипятком.

– Спасибо, – она чуть оживилась и, потирая висок, медленно отпила из стакана.

– Что, чаек дают? – к нам подошел Вадим. – Вот это дело…

– Тебе, может, сахар нужен? Ложка? Кашу развести? – начала спрашивать я. Он хмыкнул:

– Ничего не надо, дай попить спокойно. Ты чего-то, Ксюш, такая бодрая с утра, как под грибами. Мент этот, что ли, на тебя действует?

– Он всех напряг, – к нам подошла еще и Лена, и я сразу сунула ей чай. – Спасибо, Ксюш… Он вчера меня расспрашивал так быстро, я даже не знаю, может, что-то лишнее сказала. Теперь вот боюсь. Реально допрос был какой-то. Мы-то ему в чем виноваты?

– И держится он странно, – подхватил Вадим. – Как будто его все вокруг обожать должны.

– Может, привык к тому, что правда многим нравится, – сказала я. – С его-то красивой внешностью.

Лена с Вадимом одновременно поперхнулись чаем. Потом Лена сдавленно прокашляла:

– Кто красивый?! Он на цыганского бомжа похож.

– Ну, не на бомжа и не на цыгана, – попыталась, как всегда, смягчить чужую резкость Алена, – но что-то такое, не знаю… Азербайджан? Нос у него, конечно, крупный, и глаза немного… навыкате.

– А когда он говорит, у меня от его голоса аж в ушах чешется, – Вадим в доказательство поскреб ухо пальцем свободной руки.

Я смотрела на них в молчаливом изумлении. Неужели Колин больше никому, кроме меня, не показался красивым или даже симпатичным?

– Внешность у него довольно яркая, – сказала я наконец осторожно. – Мне кажется, все-таки кому-то может понравиться. Волосы длинные, рост большой.

– Это правда, – поддакнула Алена. – Многие девушки, особенно кто помоложе, такое любят.

– И при чем тут цыгане? – добавила я обиженно.

– Про цыган не знаю, но что он из каких-то черномазых – это факт, – Вадим громко отхлебнул из своего стаканчика.

– Невежливо, но в целом верно, – раздался высокий резкий голос над нашими головами, и неизвестно откуда взявшийся Колин встал между Леной и Вадимом, раздвинув их плечом. – Только у меня в предках арабы, а не цыгане. Ксюш, ты не могла бы мне сделать черномазый, как я сам, кофе?.. То есть молоко не добавляй. И сахар не надо. А ты, Вадик, сбегай, будь ласка, собери сюда ко мне всех ваших. Я информацию проговорю.

Вадим ушел со смущенным кивком. Наверняка ему было неловко за «черномазого», но Колин вовсе не выглядел задетым. Получив свой горький черный кофе, он принялся как ни в чем не бывало болтать с Аленой и Леной. Пока что, кажется, только я сумела его обидеть словами про попадание в ноты. Может, пение – его единственное больное место?

Наши собрались минут через пять. Колин медленно повернулся вокруг своей оси, по очереди заглядывая в их заспанные лица, и раздельно произнес:

– Я вам, ребята, хотел дообъяснить, что такое подписанное согласие о неразглашении. Это значит, что вы не можете говорить, чем мы тут занимаемся, не только в соцсетях, но и в личных звонках и переписках с родственниками. Для родственников мы выдумаем общую легенду, телефоны будете сдавать мне на проверку. Я еще почему эту поляну выбрал? Тут интернет и связь ловят, только если на вон ту сосну залезть. Как в деревню выедем, все появится, вот я и предупреждаю вас до деревни.

– А что будет, если проговорится кто-нибудь? – мрачно спросил Иван Иваныч.

– А это смотря по последствиям. От штрафа до реального ареста. Ну вы же тут вроде не дети малые, а пришли помогать. Понимаете сами.

– Вот в таком случае, что мы не дети малые, я лично не согласен на проверку телефонов, – подал голос ДядяТоля, нервно потирая седой подбородок.