Пленница Лунного Двора

И я видела, как все они сплетаются в единую сеть — красивую, опасную, живую. Сеть пульсировала, дышала, тянулась к каждому из них, обвивала их шеи, запястья, талии. И душила. Медленно, незаметно, но неумолимо. Они улыбались, разговаривали, смеялись — а сеть уже вросла в их плоть, и они этого не замечали.

Нимлас отпустил мою руку. Его пальцы скользнули по моей ладони, оставляя после себя тепло, и он слегка повернулся ко мне.

— Я отойду на минуту, — сказал он тихо, почти интимно, будто мы были одни. — Осмотрись здесь.

Я молча кивнула, будто он спросил моего разрешения. Но ему не нужен был мой ответ. Нимлас уже шагнул в толпу, и эльфы расступились перед ним, как волны перед носом корабля, а затем сомкнулись за его спиной, поглощая его.

Я осталась одна возле высокого столика с напитками в длинных хрустальных фужерах. Жидкость в них переливалась всеми оттенками серебра и синевы, пахла чем-то сладким и дурманящим. Я не притронулась.

Я сделала вдох. Глубокий, насколько позволял корсет. Попыталась улыбнуться так же, как все эльфы — легко, приветливо, пусто. Не вышло. Моя улыбка вышла кривой, как зеркало на нашей деревенской ярмарке, которое треснуло и собирало лица людей в странные, искажённые маски.

— Какой красивый зал, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала.

Несколько эльфов обернулись. Их улыбки не дрогнули, но глаза стали на долю секунды внимательнее.

— Жаль, что ваши улыбки здесь ценнее, чем правда.

Тишина. Настоящая, звенящая, как лопнувшая струна.

Даже музыканты замерли — скрипки повисли в воздухе, не успев закончить и последняя нота растаяла где-то под потолком. Улыбки на лицах придворных дрогнули, как отражения в воде, в которую бросили камень. Кто-то переглянулся. Кто-то сделал вид, что не услышал, но я почувствовала, как воздух стал плотнее — тяжёлым, тягучим.

Из толпы выплыла женщина.

Высокая, с волосами цвета червонного золота, уложенными в сложную причёску, в платье, которое переливалось от тёмно-синего к фиолетовому, как крыло ночной бабочки. Ткань струилась, меняла оттенок при каждом её шаге, и казалось, будто она движется в собственном сиянии. Она остановилась передо мной с таким видом, словно только что обнаружила пятно на своём любимом ковре — и теперь решала, растереть его или вырезать.

— Вы невежественны, дитя, — произнесла она, и голос её сочился мёдом, в котором плавала игла. — У нас эстетика выше правды.

Я смотрела на неё и чувствовала, как от её нити судьбы тянет гнилью — сладковатой, приторной, как от перезревших фруктов. Её нить была спутана с нитями трона, они переплелись, срослись, будто она уже давно срослась с этим местом, с этой властью. Она имела виды на место рядом с Нимласом. Или на место Нимласа, что, признаться, было вероятнее.

Я засмеялась. Не громко, но достаточно, чтобы все присутствующие услышали этот смех — короткий, колючий.

— Может быть, — ответила я, наклонившись чуть ближе и понизив голос так, чтобы слышала только она. — Но, судя по тому, как вы смотрите на короля, ваша эстетика не мешает вам хотеть его трон. Не так ли?

Её глаза сузились. Зрачки стали острее, как у кошки перед прыжком. Улыбка стала ещё шире, ещё безупречно, но я успела заметить, как на долю мгновения в её взгляде вспыхнуло что-то тёмное — злость, расчёт, удивление. Я задела её. Попала в цель.

— Вы слишком дерзки, — прошептала она, и голос её уже не сочился мёдом — он струился ядом.

— Я слишком свободна, — ответила я шёпотом, глядя ей прямо в глаза. — Пока что.

Она выдержала мой взгляд несколько долгих секунд. А потом — не нашла, что сказать. Просто отступила на шаг, развернулась и растворилась в толпе, оставляя за собой шлейф из дорогих духов и сдержанной ярости.

А я осталась посреди зала. Одна, в кругу десятков взглядов, которые теперь были совсем не вежливыми. Кто-то шептался за моей спиной. Кто-то улыбался — холодно, оценивающе, как хищник, который выбирает, с какой стороны подойти к добыче. Я стояла, высоко подняв голову, и слушала, как в замкнутом пространстве Лунного Двора затягивается петля вокруг моей шеи.

Я оглянулась на Нимласа.

Он стоял в стороне, у высокого окна, окружённый эльфами в тёмных одеждах. Они что-то говорили ему, склоняясь почтительно, но я сразу заметила: его взгляд устремлён на меня. Не гневный, не раздражённый. Скорее — любопытный. Так смотрят на существо, которое оказалось сложнее, чем предполагали. Словно он ждал от меня не этого, но не был разочарован тем, что получил.

Он не вмешался. Он просто наблюдал. Бокал в его руке замер на полпути к губам, лицо оставалось бесстрастным, но в серебристых глазах я уловила нечто живое — острый, изучающий интерес. Мне стало не по себе от этого взгляда. Лучше бы он злился.

А потом я проследила за его взглядом. Вернее, поняла, что он смотрел не только на меня.

В другом конце зала, за окном, выходящим во внутренний двор, росло дерево. Оно было огромным, раскидистым — его ветви, должно быть, когда-то тянулись к небу, как руки, взывающие к свету. Но ствол был серым, как пепел, кора потрескалась и облупилась, а ветви стояли голые, мёртвые, без единого листа. Только на самой верхушке дрожал одинокий серебряный лист. Он светился слабо, тускло, пульсируя в такт чему-то едва уловимому — как последняя искра в остывающем костре.

Серебряное Древо. Я поняла это сразу, хотя никто мне не говорил. Знала так же ясно, как знаю, когда хлеб готов вынимать из печи. И я видела его нити — чёрные, гнилые, они оплетали корни, тянулись к ним со всех сторон, как щупальца, и медленно, неумолимо высасывали из дерева жизнь. Они пульсировали, питались, и от них тянуло сладковатой гнилью.

Я опустила взгляд. Пальцы дрожали. Схватила с подноса бокал — первый попавшийся — и осушила его одним глотком. Вино оказалось горьковато-сладким, тёплым, обожгло горло, и по телу разлилось непривычное тепло. Кровь прилила к щекам, я облизнула губы, почувствовав на языке терпкий привкус, и, не позволяя себе задуматься, уверенно зашагала через зал к Нимласу.

Все взгляды липли ко мне, как мухи к мёду. Я чувствовала их на спине, на плечах, на затылке. Кто-то шептался, кто-то неприкрыто скалился, кто-то смотрел с холодным интересом. Я шла, высоко подняв голову, стараясь не споткнуться о собственный подол, и повторяла про себя: я просто иду поговорить с королём. Просто иду поговорить.

Эльфы, с которыми Нимлас беседовал, растворились в толпе, стоило мне приблизиться. Он стоял один, у самого окна, и смотрел на дерево во дворе. Я подошла, встала рядом. Нас разделял локоть расстояния, но я чувствовала, как от него исходит холод — ровный, тихий, привычный.

— Оно умирает, — сказала я тихо, глядя туда же, куда и он.

Он не обернулся. Просто стоял, неподвижный.

— Да.

— И вы хотите, чтобы я его спасла.

Пауза.

Медленно, очень медленно он повернул голову ко мне. В его серебристых глазах я увидела то, чего не видела раньше: отчаяние. Глубокое, старое, почти выцветшее, спрятанное под слоями льда и приличий.

— Да.

Тишина.

Мы смотрели на дерево, а вокруг нас продолжали шептаться придворные, как стая змей: шорох платьев, звон бокалов, приглушённые слова.

— А что будет со мной, если я его спасу? — спросила я тихо.

Нимлас медленно повернул голову. В лунном свете, сочащемся из высоких окон, его глаза казались почти белыми — серебристо-серые. Он смотрел на меня в упор, и впервые я видела его без маски. Усталость — глубокая, застарелая, как трещина в камне, о которую спотыкаешься и никак не можешь обойти. Боль, въевшаяся под камзол так давно, что проросла в кости, стала частью его существа. И что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. Но надежду, которую он сам ненавидел, потому что она обжигала каждый раз, когда он позволял себе в неё поверить.

— Ты станешь королевой, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без интонаций, будто он читал приговор. — Или ты погибнешь. Я не знаю.

Я хмыкнула. Коротко и резко.

— Отличный выбор. Либо корона, либо могила. Вы умеете заинтересовать девушку, Ваше Высочество.

Он не улыбнулся. Но я заметила, как его плечи чуть опустились. Будто он выдохнул то, что держал в себе годами, и впервые позволил себе поверить, что не ошибся.

— Идём, — сказал он и протянул мне руку. — Вечер ещё не закончился. Нам предстоит выдержать ещё дюжину улыбок и кинжалов в спину.

— Я думала, это одно и то же, — ответила я, вкладывая ладонь в его.

Его пальцы были холодными. Но на этот раз он сжал мою руку чуть крепче, и удержал на мгновение дольше, будто проверяя, не выдерну ли я её. Я не выдернула.

Мы вернулись в центр зала. Придворные расступались перед нами и смыкались за спиной, оставляя после себя шёпот. Я чувствовала их взгляды — они липли к моей спине, к плечам, к затылку, как репьи к подолу, вытащенные из леса. Но я высоко подняла подбородок, расправила плечи и шла так, будто это не я была чужой здесь, а они — случайные гости в моём доме. Пусть думают, что хотят. Пусть точат когти. Я уже здесь, и это уже моя игра.

Внутри меня пульсировала мысль. Она билась о рёбра, как пойманная птица, но я не позволила ей вылететь наружу. Не здесь. Не перед ними. Она шёпотом ворочалась в голове, повторяя снова и снова: «Я не для того выживала в деревне, чтобы умереть здесь красивой смертью. Если это моя клетка — я заставлю этих птичек плясать под мою дудку».

Я скользнула взглядом по лицам эльфов — надменным, безупречным, запертым в собственную ложь. По золотоволосой женщине, которая смотрела на меня с ненавистью, прикрытой вежливостью, как крышкой от дорогой шкатулки. По старику с острыми скулами, который поглаживал бокал и оценивал меня, как лошадь на ярмарке. По молодой эльфийке, которая улыбалась мне так, будто уже видела мой труп.

И пусть пока я была всего лишь мухой в хрустальной банке — я уже начинала замечать, где у этой банки открывается крышка. Оставалось только дотянуться.

Глава 7

Музыка лилась мягко, обволакивающе, не перебивая голоса эльфов, а скорее создавая для них фон. Они переговаривались, смеялись, цокали бокалами, пожимали друг другу руки — легко, изящно, с идеально выверенной грацией. Всё это было красиво. Всё это было эстетично. И всё это было настолько фальшиво, что смотреть на это без брезгливости было невозможно. Каждая улыбка — как нарисованная, каждый жест — отрепетированный, каждый взгляд — просчитанный.

Я чувствовала на себе взгляд той самой женщины с червонным золотом волос. Он прожигал мою спину, как раскалённая игла, оставляя невидимый ожог между лопатками. Я обернулась через плечо — будто случайно, лёгким поворотом головы, словно заинтересовалась чем-то в толпе. И увидела: её эльфийские уши мелко, нервно подёргивались. Лицо при этом оставалось безупречно спокойным, как маска, вырезанная из слоновой кости. Она смотрела то на меня, то на Нимласа, и держала бокал у лица, прикрываясь им, как щитом, изящными пальцами с ухоженными ногтями.

Я отвернулась. Перевела взгляд на Нимласа.

Он не смотрел на эту эльфийку. Он остановился посреди зала, и я заметила, как он щёлкнул пальцами — тихо, почти незаметно, но музыка послушно изменилась: стала плавной, тягучей, грациозной. Мелодия, предназначенная для танца.

Нимлас повернулся ко мне лицом и всем корпусом, не разжимая моей руки. Другую руку он завёл за спину, чуть склонил голову — не низко, но достаточно, чтобы в этом жесте проступила учтивость — и сказал негромко, так, чтобы слышала только я:

— Я надеюсь, ты не откажешь королю в танце.

Я периферическим зрением заметила, как золотоволосая эльфийка напряглась. Её пальцы сильнее сжали бокал, плечи окаменели, а взгляд стал острым, как лезвие. Она явно не ожидала такого поворота.

Я медленно, с расстановкой перевела взгляд на Нимласа. Улыбнулась. Спокойно, открыто, чуть насмешливо.

— С удовольствием, Ваше Высочество.

Он мягким, текучим движением убрал руку из-за спины, выпрямился и шагнул ко мне. Его ладонь легла мне на спину — чуть ниже лопаток, а затем скользнула ниже, на поясницу, уверенно и собственнически. Я почувствовала тепло его руки сквозь ткань платья, и по коже побежали мурашки, которые я отчаянно постаралась скрыть.

Я сделала вид, что так и должно быть. Что близость этого эльфийского короля для меня — обычное дело, не более чем танец, этикет, необходимость. Но внутри что-то дрогнуло. Я сглотнула — коротко, сухо, — и сердце ударило один раз, мощно, как молот по наковальне, а потом снова забилось ровно, делая вид, что ничего не случилось.

Я выпрямилась, как струна, расправила плечи и подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. Если он заметил моё смущение — он не подал виду.

— Если буду наступать вам на ноги, не примите это за дерзость, Ваше Высочество, — сказала я с улыбкой, но щёки мои предательски покраснели. Я почувствовала это — тёплую волну, поднимающуюся от шеи к вискам.

Нимлас чуть наклонил голову. Его лицо оставалось серьёзным, но я уловила — совсем чуть-чуть, на мгновение — как дрогнули уголки его губ. Он сдерживал улыбку.

— Меня это абсолютно не беспокоит, — ответил он, и голос его звучал ровно, даже холодно, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — По сравнению с тем, что происходит в моём дворе.

Он сделал паузу. И добавил тише, почти шёпотом:

— Я веду.

И притянул меня к себе.

Я оказалась вплотную к его груди — так близко, что почувствовала его запах: холодный, древесный, с ноткой чего-то терпкого, как зимний лес. Моя ладонь легла ему на плечо, другая — в его руке, и я ощутила, насколько его пальцы сильные, цепкие, уверенные. Из таких не вырвешься. Даже если захочешь.

Я сделала глубокий вдох и позволила ему вести.

Я двигалась неуклюже. Это было заметно даже мне самой — я наступала не в такт, путалась в собственном подоле и, кажется, трижды чуть не врезалась в Нимласа, который, в отличие от меня, двигался с безупречной грацией, будто танцевал всю свою долгую эльфийскую жизнь. Я чувствовала, как его ладонь на моей пояснице поддерживает меня, направляет, но этого было недостаточно.

Нимлас, должно быть, понял, что ещё пара таких кругов — и я стану посмешищем всего двора. И тогда, не сказав ни слова, он легко обхватил меня за талию, чуть приподнял — так, чтобы это было почти незаметно для посторонних глаз, — и опустил мои ступни на свои. Я встала на его ноги, как на неуклюжие ходули, и он продолжил движение, будто так и было задумано. Подол моего платья скрывал этот маленький трюк, и, возможно, со стороны это выглядело так, будто я всё-таки умею танцевать.

— И всё же я на ваших ногах стою, — прошептала я, чувствуя себя глупо и трогательно одновременно. — С вашего позволения.

Нимлас не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён куда-то поверх моей головы, но голос звучал ровно, без насмешки:

— Я не люблю, когда смеются над теми, кто не силён в танцах. Это глупо.

Я подняла на него глаза, стараясь поймать его взгляд. Он наконец посмотрел на меня — коротко, мельком, но я успела увидеть, что он не шутит.

— Тогда, наверное, мне придётся вас отблагодарить, — сказала я, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — За то, что не дали мне упасть лицом в грязь. Особенно вон для той эльфийки, которая до сих пор смотрит на нас испепеляющим взглядом.

Я кивнула в сторону золотоволосой женщины, стоявшей у колонны с бокалом в руке. Она действительно смотрела на нас так, будто хотела прожечь во мне дыру и посмотреть, что там внутри.

— Её зовут Линма, — ответил Нимлас, не поворачивая головы. — Она всё ещё надеется заполучить трон.

Я помолчала, переваривая эту информацию. Пальцы мои лежали на его плече, и я чувствовала под тканью камзола напряжение его мышц. Вопрос сорвался с языка прежде, чем я успела его остановить:

— И она живёт при дворе, даже зная о её намерениях? — Я сделала паузу, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Она ваша любовница?

В его глазах что-то промелькнуло — короткая вспышка, похожая на удивление или раздражение, — но тут же лицо стало прежним: холодным, ровным, непроницаемым. Лёд, под которым ничего не разглядеть.

— Ты задаёшь неуместные вопросы, — произнёс он, и в голосе его послышался холод, от которого мне стало не по себе. — И слишком много, для девушки-человека.

Меня задело. Задело по самолюбию, больно и остро. Так тактично, так аккуратно мне ещё не закрывали рот. Словно я была не разумным существом, а нашкодившей кошкой, которую поставили на место.

Я промолчала. Кто я такая здесь, чтобы возражать словам короля? Всего лишь человек, приглашённая гостья, а точнее — пленница в красивой клетке. Но внутри у меня всё кипело. Да, я болтлива. Да, я любопытна. Но именно эти качества позволили мне выжить после смерти отца. Пекарня, доставшаяся мне по наследству, процветала именно потому, что я умела слушать, спрашивать и запоминать. Здесь же мне предлагали быть тихой, удобной, молчаливой куклой. Что ж, посмотрим.

Нимлас двигался плавно, не сбиваясь с ритма, и его ладонь на моей пояснице становилась всё настойчивее. Он притягивал меня ближе — так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь ткань платья, чувствовала его дыхание где-то у виска. Щёки мои горели всё ярче, и я не могла с этим ничего поделать.

Я не привыкла, чтобы меня так интимно прижимали к мужскому телу. Тем более на глазах у всего этого общества, даже если оно наполовину состоит из эльфов, которые, кажется, считают меня диковинной зверушкой. Каждый его шаг отдавался во мне дрожью, и я изо всех сил пыталась сохранить лицо, хотя внутри всё трепетало, как пойманная птица.

Музыка стихла — мягко, без резкого обрыва, словно растворилась в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкое эхо. Я выдохнула, может быть, громче, чем следовало, и почувствовала, как напряжение, сжимавшее мои плечи всё это время, наконец отпускает. Танец окончен. Позор моих неуклюжих ног остался позади, и, судя по всему, Нимлас не выглядел разочарованным — скорее, слегка задумчивым, будто я оказалась интереснее, чем он ожидал.

Он снова приподнял меня за талию — бережно, почти легко, словно я ничего не весила, — и опустил мои ступни на пол. Я почувствовала под ногами твёрдый мрамор и едва удержалась от того, чтобы не покачнуться. Слишком много впечатлений за один вечер.

— Благодарю за танец, Ланет, — сказал он, и моё имя в его устах прозвучало необычно — с мягкой, тягучей интонацией, будто он пробовал его на вкус и находил приятным.

Я коротко улыбнулась, всё ещё пытаясь выровнять дыхание.

— Всегда к вашим услугам, Ваше Высочество, — ответила я, чуть склонив голову. — Обращайтесь. Но, пожалуйста, только не в танцах.

Нимлас втянул воздух через нос — коротко, едва заметно, — и мне показалось, что в этом звуке прячется смешок, который он проглотил прежде, чем тот успел родиться. Он поклонился — сухо, официально, но в этом поклоне не было холода, скорее уважение, смешанное с любопытством, — и развернулся, направляясь к группе молодых эльфов в строгих мундирах.

Я проводила его взглядом. Они стояли чуть поодаль, у одной из колонн, и, судя по выправке и блеску нашивок, занимали при дворе не последние места. Все они были высокими, статными, с острыми чертами лиц и глазами, которые смотрели на мир свысока. И все — один к одному красивые.

О боги. Они все здесь красивые. Идеальные. Отточенные, как лезвия клинков, отполированные, как дорогие камни. Но за этой красотой я виделатолько одно — ложь. Она сочилась из их улыбок, из их поклонов, из их полуприкрытых взглядов. Каждый из них носил маску так давно, что позабыл, что под ней.

Я перевела взгляд на Нимласа. Он стоял к