Читать книгу На улице Дыбенко (Кристина Маиловская) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
На улице Дыбенко
На улице Дыбенко
Оценить:

3

Полная версия:

На улице Дыбенко

Кира молчала.

– Соглашайся, ну че ты!

Кира подумала, что иногда долго думать вредно.

– Ладно, книги только оставлю и кота покормлю.

– Ага! А я в магаз! Я быстро!

– Стой, – окликнула его Кира, – а душ у вас есть?

– Ванна. Шикарная!

16

Кира взяла полотенце, белье на смену и вышла во двор. У подъезда ее ждал Генка. Под фонарем Кира разглядела его счастливое улыбающееся лицо.

– Ты селедку любишь?

– Люблю, – ответила Кира.

– Взял малосольную. Верка, одноклассница, торгует тут на углу. Реально вкусная селедка. Заценишь!

Генка жил в таком же старом доме на первом этаже. Он открыл дверь ключом, и Кира вошла в темную прихожую.

– Разувайся. Я щас.

Генка метнулся с пакетом на кухню.

– А это еще кто? – услышала Кира скрипучий голос у себя за спиной.

В прихожей стояла женщина. Растрепанная. С виду трезвая.

– Мам, иди в комнату. Это ко мне, – сказал появившийся Генка.

– К кому это – ко мне? Это моя квартира! – скандальным голосом проговорила она.

– Не кипишись, мам.

– Опять сиротку притащил? У меня тут не приют.

– Ну че ты, в самом деле?

Генка подошел к женщине, приобнял ее за плечи.

– Жрать тут у нас неча, так и знай, – предупредила она Киру, погрозив пальцем.

– Мамуль, у нас все есть.

– Ага, чегой-то ты там в кульке притащил? Я видала. А ну покажь. О матери, небось, не подумал.

– Как же не подумал? Тебе вон че.

И Генка ловко вытащил из пакета мороженое и сунул ей в руки.

– Ладно, – смягчилась мать, с детским интересом разглядывая обертку, – хер с вами, сидите. Но пирогов вам не будет. Вон картошку жрите.

Генка повел ее в комнату и прикрыл за собой дверь. Мать продолжала бурчать что-то невнятное за дверью.

Кира осталась одна в прихожей. Пришла, называется, в гости. Хорошие дела. Она заглянула в кухню. Не стерильно. Но чисто. Тараканов нет, и слава богу. Есть шанс помыться в чистой ванне. А это уже удача.

* * *

– Ты на мать внимания не обращай. Она немного не в себе.

Генка разрезал селедку вдоль и вытащил внутренности. Он ловко работал левой рукой, а культей только слегка помогал себе.

– У нее жизнь тяжелая была. Отец пил. Бил ее. Нас, детей, гонял.

Он отрезал рыбью голову, снял кожу и отделил кости от хребта.

– Тебе помочь? – спросила Кира.

– Не-е, отдыхай. Я привык. На вот лучше, почисть. – Генка дал Кире нож и луковицу. – Прикинь, мне же повезло, – Генка улыбнулся, – я же левша. Мне правую руку отдавило. Вот если б левую, тогда бы точно конец. А так – ниче. Жить можно. Маслом полить?

Кира кивнула.

– Подсолнечным или горчичным?

– Горчичным.

Генка подвинул тарелку с селедкой к Кире.

– Мелкие косточки посмотри, может, я че проглядел.

Он вымыл руку под краном, вытер полотенцем и достал из шкафа бутылку масла.

– Горчичное… у нас в Сарепте делают, в других городах такого не едят.

Кира наколола вилкой кусок селедки.

– Мне поначалу не нравилось. А сейчас я даже полюбила.

– Наш волжский вкус, скажи, да?

Генка вытащил бутылку водки из холодильника.

– Ты картошки себе из сковородки ложи, не стесняйся. Я разогрел.

Кира выпила предложенный Генкой стопарик, и то ли от этого и от всего съеденного ею, то ли от доброй улыбки этого не очень хорошо знакомого ей человека Кира почувствовала, как душа вот-вот снесет золотое яичко. По телу разлилась горячая волна так, что ей тоже хотелось просто сидеть и улыбаться ему.

Генкина мама затихарилась в одной из комнат, и Кира совсем расслабилась. Давно забытым домашним уютом повеяло вдруг на нее.


– Так ты где учишься-то, я все не пойму? – спросил Генка, подкладывая квашеной капусты Кире на тарелку.

– В пединституте, на филфаке.

– На филфаке? – переспросил Генка.

– Ага. Филологом буду.

– Филолог – это типа философ?

– Типа того.

– Значит, ты умная.

– Это как посмотреть.

– А я сторожем тут на складе хозтоваров работаю. Меня там ценят.

Кира выпила еще.

– А у тебя парень-то есть? – поинтересовался Генка.

– Не-а.

– Ну, ты красивая. Ты еще себе найдешь. А мне уже тридцать три, а я все еще не женат.

Генка взял вареное яичко и стал неторопливо его облупливать.

– Жила тут у меня одна сиротка. Полгода жила. Приютил я ее. Милая была. Ладная. Я не трогал ее. Не хотел, понимаешь, напором брать. Ждал, пока у нее ко мне чувства проснутся.

Генка посолил яичко.

– Жила-жила, а потом взяла да и к другану моему ушла.

Генка открыл рот и заглотил яичко целиком, будто в отместку той сиротке.

И, прожевав, сказал:

– Непросто мне тогда пришлось. Спасибо Лерычу и мамаше моей – не дали пропасть. Мать хоть и не в себе, но держит меня на этом свете.

* * *

Кира с огромным удовольствием мылась в чистой ванне. Вылезать не хотелось. Хотелось лежать и лежать, ощущая невесомость.

Что за сучья бездомная жизнь? И почему этот добрый одинокий мужчина смотрит на нее такими жалкими собачьими глазами? И почему от этих глаз у нее сжимается сердце? Чем она может ему помочь? Не к добру все это, ой, не к добру…

17

После этого вечера Генка часто дожидался Киру у подъезда. Ее это не радовало. Не сказать чтоб сильно расстраивало, но на душе все же было неспокойно.

Генка приносил то нарезанную селедку с лучком в банке, то нажаренных котлет в тарелочке, накрытой другой тарелочкой. Звал к себе мыться. И Кира приходила к нему. Ела, пила, мылась и… уходила.

– Гляди-ка, зачастил твой хахаль, – качала головой баба Зина. – Добрый-то хоть парень?

– Добрый.

– Коли добрый, то ладно. А то есть такие, что потом ноги не унесешь. Это Катерины сын, что ли? Катерина-то, говорят, совсем дурочка стала. А этот-то не дурачок?

* * *

На Новый год баба Зина уехала к внукам, оставив котов на Киру. Генка звал к себе.

Они сидели на кухне. Генка запек курицу в духовке, начинив ее яблоками.

– Тебе шампусика? – спросил он Киру, открывая шкаф. – Где-то тут был бокал у нас… красивый… если мать не побила…

– Лучше водки.

– Бабы обычно шампусик любят.

Бокал не нашелся. Генка вытащил стопки.

– Выходит, я необычная баба, – улыбнувшись, сказала Кира.

Генка посмотрел ей в глаза.

– А так и есть.

Он зажал бутылку водки между ног и левой рукой открутил крышку.

– И правда. Не похожа ты на наших дворовых. Те ломаются вечно, кривляются. А ты… – Генка призадумался. – Не пойму даже, вроде как простая слишком, но я-то знаю, что это не так. Смотришь, слушаешь…

Он замолчал. Искал подходящее слово.

– Умная ты, – сказал он с улыбкой.

– Да ладно тебе, наливай.

– Ты ж в сто раз умней меня. Но не умничаешь – вот что мне в тебе нравится.

В эту ночь Генка смотрел на Киру по-особенному. То ли выпил лишнего, то ли…

– И одеваешься не как эти, – Генка указал рукой в окно. – Они вон, видала, все блестючие, как елки. Каблучищи – во! Хоть стой, хоть падай. А ты, гляжу, по-другому одета.

Кира рассмеялась. Она была в черных брюках и в свитере.

– Денег у меня нет на блестючее.

Он отломил куриную ножку от курицы и подложил Кире.

– А хочешь, мы с тобой на рынок сходим, и я куплю тебе юбку там, или блузу, или чего там тебе нужно. Ты скажи. Я ж не шарю.

– Перестань.

– Да я серьезно! Завтра… нет, завтра не работает ничего. Послезавтра! Поедем на Тракторный рынок. Там выбор хороший. Или в Красноармейский рванем. На электричке. Заметано!

– Нет, Ген.

– Ну че нет-то? Будет тебе мой подарок на Новый год. Могу я подарок сделать… – Генка запнулся, – девушке?

Оба молчали. Генка принялся разделывать курицу, но у него плохо получалось.

– Давай я, – Кира придвинула тарелку к себе. – Ген, мне работа нужна.

– Ты же учишься.

– Мне деньги нужны. – Кира принялась отделять крылышки. – На еду, на то, на се, на блестючее и каблуки, понимаешь? Не можешь же ты меня вечно подкармливать.

– Могу.

– Это не дело.

– А че не так? Я ж помочь хочу. Или ты мою помощь принимать не хочешь?

Генка положил руку Кире на колено.

– Ты нравишься мне, – сказал он, смотря ей в глаза.

Кира продолжала разделывать курицу.

– Ген, поговори тут в округе.

Он продолжал смотреть ей в глаза так, будто именно она сейчас могла решить, жить ему на этом свете или сгинуть к чертовой матери.

Кира улыбнулась. Но он не увидел в ее улыбке того самого главного, чего так долго ждал.

– И зачем тебе жить у бабки? Можешь ко мне переехать. Мама будет не против. Она с виду только такая. А так она добрая.

– Ген, ты же всех тут знаешь. Может, найдется мне работа какая-нибудь. Поговоришь?

Он убрал руку и отвернулся.

Кира оторвала у курицы оставшуюся ногу и разломила хребет.

– Поговорю, – сказал Генка так, будто это ему только что оторвали руки-ноги и переломили хребет.

18

– Поедешь со мной?

– Что случилось?

– Звонил Толик – материн сожитель…

Наташа мяла фильтр сигареты. Она всегда так делала, когда нервничала. Мяла до того, что табак частично высыпался, после чего сигарета выкуривалась в несколько затяжек.

– Мать зависла где-то. Неделю уже дома нет.

Наташа чиркнула зажигалкой, закурила и поднесла Кире.

– Она ж вроде с Толиком бухает.

– Ага, с ним. Но иногда уходит в загул. И тогда уже бухает по-черному. Даже Толик этого не одобряет.

– А с кем она загуливает?

– С Саньком. С дядькой моим. Стопудово она там. У бабы его, у Ольги. Там бомжатник.

– Ты там была?

– Нет. Мать рассказывала, когда в себя приходила. Говорила, там вообще кранты, даже унитаза нет.

– То есть?..

– Разъебали унитаз. А на новый денег нет. Другие приоритеты у людей, понимаешь?

– А куда они ходят?

– Хрен его знает.

Наташа затянулась последней глубокой затяжкой и ждала, когда докурит Кира.

– По ходу, в дырку в полу ходят. Мне стремно туда одной соваться.

– Погнали.

* * *

Теперь они ехали в Ворошиловский район на площадь Советскую. В троллейбусе удалось сесть. Наташа уложила пакет с учебниками себе на колени, но он соскальзывал – собачья шуба была слишком объемной и местами стояла колом.

Напротив, у окна дремал мужчина в бесформенной надвинутой на лоб вязаной шапке, из-под которой выглядывали густые кустистые рыжие брови.

– Дядька тоже бухает? – спросила Кира.

– Ага. Причем они с матерью вечно грызутся. Он даже ее поколачивает. Но она, сука, все равно к нему прется. Спрашивается, на хера?

– Родственные чувства?

– Типа того. Знаешь, он нормальный был. Жвачки мне из поездок привозил, пластинки. Потом прирезал кого-то по пьяни и сел. Причем сидел он на Голубинке.

При слове «Голубинка» мужчина, дремавший у окна, приоткрыл глаза.

– И говорят, удачно так присел, – продолжала Наташа, – его там уважали. Место непыльное дали. Библиотекарем шесть лет оттрубил. Как на курорте. Книжки читал. Деду моему из тюрьмы письма писал о вреде алкоголя и о пользе здорового образа жизни. Из тюрьмы, помню, вернулся накачанный такой, загорелый. Но работать уже не захотел. Хотел, понимаешь ли, праздника жизни.

– Типа, шаркнем по душе.

Наташа кивнула.

– Ага. Типа того.

Бровастый мужик немного подался вперед и, задвинув податливую, как тесто, шапку на затылок, спросил:

– Это ж в какие он годы сидел?

– В восьмидесятые, при Андропове, – не смущаясь, ответила Наташа.

Мужчина понимающе покачал головой.

– Тогда на Голубинке порядок был, – проговорил он с ноткой ностальгии в голосе, – не то что сейчас – беспредел. Сучье время.

Наташа покивала мужику в знак согласия, и тот, похоже, удовлетворившись разговором, натянул шапку на брови и откинулся на спинку сиденья.

Наташа повернулась к Кире и продолжила свой рассказ, стараясь говорить ей на ухо.

– Ну и пошло-поехало. Меня же бабка с дедом воспитали. Сначала бабка умерла. Потом дед. Мать же меня, как родила, им подсунула. Она на Гусевке жила. А там горячей воды не было. Дровами топили. И ей, типа, с младенцем там никак. Сначала на время отдала. А потом… В общем, она жизнь свою устраивала…

За окном мелькали грязные сугробы. Снег подтаял, и серая жижа покрыла волгоградские дороги.

Киру с Наташей многое роднило. Им, как боевым подругам, прошедшим войну, было что вспомнить. Память о боли сближала их и одновременно отдаляла от остальных. Они тяготились своим опытом, но отказаться от него уже не могли, как не могли стереть из памяти все, что пережили.

* * *

– Видишь, окна без стекол?

На втором этаже одно окно было прикрыто картонкой, а другое занавешено одеялом.

– Пошли, – скомандовала Наташа, ловким движением запульнув сигарету в сугроб.

* * *

Они долго стучали в дверь. Вместе и по очереди. Ногами и руками. Из соседней квартиры выглянул мужчина в тельняшке и, оглядев девушек, сказал:

– Девчули, вы че там забыли? Это же бичовская хата. Я вчера сюда ментовку вызывал. Хоть бы уж они перерезали друг друга.

Послышался звук проворачиваемого замка, и дверь очень медленно стала открываться. Из-за нее высунулось существо с опухшим багровым лицом. Оно стояло на карачках, и голова у него покачивалась, как у кивающей собачки с панели автомобиля.

Наташа решительно прошла вперед, Кира последовала за ней.

– Говна сколько, – ужаснулась Наташа, – ступай осторожно.

– Пытаюсь.

Существо медленно ползло за ними.

В одной из комнат на захламленном полу, подперев голые колени к подбородку, сидел мужчина. Наташа подошла к нему и, подобрав полы шубы, присела на корточки.

– Мать где? – спросила она.

Мужчина вглядывался в Наташу, будто силясь узнать.

– Спит вон там, – показал он рукой, – три дня уже. Я ей: «Таня, Таня». А она, блядь, все спит.

Кира заглянула во вторую комнату. На полу, на голом матрасе лежала женщина. Она была укрыта старым пальто и, казалось, крепко спала.

Наташа подошла и наклонилась над ней. Приподняла пальто. Женщина оказалась абсолютно голой.

– Гляди, в синяках вся. Ее тут, похоже, всем районом отымели.

Наташа сняла шубу и дала Кире.

– Подержи. Иначе засру.

Она присела на корточки возле матери и пальцем приподняла ей одно веко.

– Смотри, – сказала она, – это кома.

– Думаешь?

– Знаю. Печеночная.

Кира вгляделась в зрачок.

– Видела? Зрачки на свет не реагируют.

– Давай я к соседям схожу. Скорую вызову, – предложила Кира.

Наташа встала, подошла к занавешенному окну и отвернула угол одеяла. В комнату проник дневной свет, который, казалось, должен был разогнать всю нечисть, спрятавшуюся по углам.

– А я вот думаю, – сказала она, выглядывая во двор, – на хрена ее спасать?

– Не бросим же мы ее здесь…

– Два года назад я ее в похожем бомжатнике нашла. И тоже в коме.

Наташа пыталась занавесить окно одеялом как было, но у нее не получалось.

– Прикинь, у меня летняя сессия, а она в больнице. А там знаешь как к таким относятся? Бомжиху притащили, которая ссытся и срется. Будь добра, доченька, сама ухаживать за мамашей своей. Нам за ней дерьмо выгребать не с руки. У нас зарплата маленькая.

Наконец она зацепила верхний угол одеяла за торчащий в раме гвоздь, расправила нижние углы и, удовлетворившись результатом, принялась прохаживаться по пустой комнате.

– Я там и шоколадки нянечкам носила. Денежки им в карман подсовывала. Не могла ж я там с утра до вечера сидеть. А эта, прикинь, – Наташа указала на лежащую мать, – в себя пришла и недовольная такая. «Где ходишь? Почему я с утра в говне лежу?» Нормально?

Наташа, прохаживаясь по комнате, натыкалась на пустые бутылки и загоняла их в углы, как будто играла в бильярд.

– Она меня не растила.

В угол, громыхая, покатилась бутылка.

– Молоком не кормила.

Покатилась другая.

– Бывало, к бабке с дедом придет. Намоется. Пожрет. Белье грязное оставит. Сама в чистое оденется, и будь здоров. А я знаешь, о чем тогда мечтала?

Наташа поймала ногой очередную бутылку и стала катать ее сапогом туда-сюда, словно раскатывала тесто.

– Мечтала, чтоб не сразу она домой уходила. Чтоб побыла еще. А уж если мы выходили с ней куда-нибудь. В магазин или в парк. Я громко так говорила, чтоб все слышали: «Мама, купи мне мороженое!», «Мама, поедем домой!» Жутко мне хотелось, чтоб все знали, что она моя мама. Любила я ее, понимаешь? Не за что ее любить, а я любила. После комы она завязала. И вот за эти год-полтора, пока она не пила, я с ней хоть пообщалась по-человечески. Я и забыла, какая она – нормальная. А может, и не знала никогда. А тут полгода назад, смотрю, опять прибухивать начала. Потихоньку. Звонит мне, а я ж голос ее сразу слышу, когда она датая. У меня сердце в пятки. «Сволочь, – думаю. – Ниче в жизни, сука, не понимаешь! Ниче не ценишь!»

Наташа со злостью загнала последнюю бутылку в самый дальний угол и подошла к лежащей матери.

– Нет больше сил ее спасать. Пусть сдохнет тут в дерьме.

Послышались шаги, и в дверном проеме показался Санек в шортах и в майке. У него была спортивная фигура. Казалось, между запоями он ходит на пробежки.

– Проснулась, что ли? – поинтересовался он и нетвердой походкой подошел к лежащей сестре. – Горазда ты спать, Танюха. Просыпайся давай, – сказал он с некоторой укоризной.

Так и не дождавшись ответа, потормошил ее рукой.

– Слышь, щас Ольга придет. Пожрать принесет. Опохмелимся. Ну че ты, в самом деле, разоспалась?

Раздался шорох, и в комнату вползло бесполое существо с багровым лицом.

– Ленка, – обратился Санек к существу, – не пойму я, а че у нас бардак такой? Племяшка в кои-то веки в гости пришла, а у нас не убрано. Нехорошо!

19

– Ты кого мне привел? – возмутился Тофик.

Он держал ларек на остановке «Нефтяной техникум», и ему нужна была ночная продавщица. Предыдущая, Маринка, оказалась нечиста на руку, и ему надоело прощать постоянные недостачи. К тому же раз в три месяца она уходила в недельный запой.

С продавщицами непросто. Работа тяжелая, мало кто выдерживает. А ночью вообще могут работать единицы. И это должны быть не женщины, а комиссары. Чтобы никого не боялись и могли дать отпор любому забулдыге. Не надо ему красивых! Он уже с ними нахлебался. Потом стоит тут очередь из пьяных ухажеров. Стучатся в окошко. Пусть будет страшная. Пусть крокодил. Но смелая. Пусть химичит по-тихому, но не наглеет.

Тофик знал, что продавщицы подкладывают свой товар, и относился к этому с пониманием. Если продавщица не наглеет, пусть продаст свои пять сникерсов. А все остальное в кассу. Это он допускает. Он же не тиран какой-то. Жить все хотят. Все равно не уследишь, что она в своей сумке принесла. Обыскивать же не будешь. Она с утра съездила на базу и купила там по мелочи – шоколадок, сигарет. Много не увезет. Машины же нет. Ну и ладно. Наглеть только не надо. Если за весь день выручки нет, значит, обнаглела и не по правилам живет.

А это кто? Тофик снял кепку и почесал затылок. Кого этот безрукий ему привел? Что за чебурашка? Ты посмотри на нее – ребенок совсем. Метр с кепкой. Как она ночью работать будет? Нет, он не хочет быть детоубийцей. Деньги деньгами, но у него свои принципы.

– Ты куда собралась, э-э-э? Тэбэ еще в кукла играт надо.

– Мне деньги очень нужны.

– На нее посмотри, э-э-э… дэньги ей нужны. Тэбэ кто сюда пустит? У тэбэ мама с папой есть?

Кира стояла в куцей куртешке и сильно мерзла.

– Нет, – ответила она в надежде, что этот человек даст ей работу.

– Azərbaycanca bilirsən?[4]

– Я немного понимаю, но почти не говорю.

– Армянка?

– На четверть.

– А остальные четверт какие? – спросил Тофик с улыбкой.

– Много всего.

– Слущай, мине не жалко тэбэ взять. Мине вот так нужна продавщица, – Тофик взял ладонью себя за горло. – Но я же знаю, ты убежищ через пару дней.

– Мне деньги нужны, – глухо повторила Кира, – мне жить не на что.

– Откуда ты?

– Из Сумгаита.

И тут пузатому Тофику стало жаль эту девчонку. Ведь такого же возраста теперь, наверное, дочка его соседа Альберта. Они жили десятилетиями бок о бок. Дружили. Помогали друг другу. Две нации. И кухни у них похожи: долма, плов, лобио… И многое другое. А теперь? Где родители этой чебурашки? А вдруг погибли в той страшной резне? Кому это было нужно? Почему простые люди должны страдать?

– Ладно, – сказал Тофик, задумчиво покручивая ус, – работай. Попрошу Абульфаза, чтобы присматривал за тобой. У него тут три ларька. Он обход ночью дэлает.

20

Теперь после института Кира должна была идти в детский сад, потом домой, бегом поесть, покормить кота, черепашку и в десять вечера в ларек. Смену ей сдавала дневная продавщица Лида. Она обещала давать Кире два выходных в неделю. У Лиды был один выходной: по понедельникам в дневную смену ее подменял хозяин.

– Значит, слушай сюда, – объясняла Кире Лида, – сначала деньги, потом товар. Поняла?

– Типа, утром деньги, вечером стулья?

– Ты про че вообще? Какие стулья?

Лида смотрела на Киру с недоверием. И как только этой пигалице могли доверить такую сложную работу?

– Слушай сюда, а не умничай, – Лида объясняла медленно, как терпеливый учитель тугодумному ученику, при этом показывала руками: – Сначала деньги получаешь, смотри, вот так, считаешь, потом берешь товар и просовываешь в окошко. Поняла?

– Ага.

– Детский сад тут развели, тебе сколько лет-то?

– Двадцать.

– Я думала, шестнадцать. Ладно. Спать ночью будешь тут, – Лида указала на небольшую кушетку, – но ты особо не рассчитывай. До двух ночи тут тусня, потом часа два перерыв, но люди все равно ломятся. То одно, то другое. Потом народ догоняться потащится. А с шести-семи уже автобусы, работяги за сигаретами пойдут. В семь я тебя подменю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Является наркотическим веществом и запрещен на территории РФ. – Прим. ред.

2

Молокане – последователи одного из течений духовного христианства.

3

Ф. М. Достоевский, «Преступление и наказание».

4

Азербайджанский знаешь?

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 9 форматов

bannerbanner