Нечистая кровь

– Кто это, папа? – голос мальчика слаб и тускл, он болен, сильно болен, его нужно спасти.

– Не смотри на него, – голос отца похож… похож…

На голос Андрея Палыча. На голос моего отчима.

Тогда я отбросил шкатулку в сторону. Всё на чердаке оставил разворошённым, сбежал вниз, едва не навернувшись на лестнице. В горнице на меня посмотрели не удивлённо, а понимающе. Баба Таня, которая родственницей мне не была, просто её все так звали, печально покачала головой.

– Ты, сынок, скажи, что брать, я сама в морг отнесу, – мягко предложила она.

И я малодушно согласился. Трус. Мальчишка.

У меня было видение? Я схожу с ума? Да какая разница! Я должен был сам позаботиться о гробах, поминках и прочих важных вещах. Но не смог. И это было страшно. Всё сделали за меня. Это было… неуважительно с моей стороны. Неправильно. Но я уже ничего не мог исправить.

Я разослал телеграммы с известием, даже некоторым нашим родственникам звонил из фельдшерского пункта, где и ветеринарная служба располагалась, в которой я работал. У нас-то в избе телефона не было, он вообще мало где был, этот самый телефон.

В тот же вечер дядька молча достал из погреба разносолов да бутылку ставленого мёда. И мы поминали всех дорогих людей нашей семьи, не только матушку и отчима, но и тех, кто умер давным-давно. На столе горела керосинка, отбрасывая тени, в которых чудились мне лошадь… и лес. После я снова поднялся на чердак, отыскал шкатулку, едва не выронил, почуяв, что поверхность тёплая, будто её уже кто-то держал в руках, вот только что… Железный замочек так и вовсе обжёг мне пальцы.

– Садись, што ты, ей-богу, как неродной сегодня! – после бани Степан Васильевич, конечно же, вознамерился меня крепко напоить и накормить, а потом спать уложить в бывшей комнате младшего сына Шуры.

Шура прошлым летом утонул в Томи, он был меня на два года всего старше. Я и думаю, может, потому привязался ко мне Степан Васильевич, что младшего мною заменяет?.. Сегодня, как, впрочем, и всегда, я не против. Есть где оледенелую душу погреть, и ладно. Я ж завсегда с родителями, с дядькой, с шумной толпой двоюродных и троюродных со стороны отчима (пусть и не кровные родственники, а всё ж таки свои люди), к матушке всё время кто-нибудь да приезжает, сама она фельдшер, да тёплая, живая, люди так и тянутся… А теперь всего этого не будет. Вообще-то не след мне так думать. С чего бы семье бросать нас с дядькой в одиночестве? Его старшие дети всего-то в Томске живут, родня отчима по Щеглово расселилась, кто-то и здесь, в Кемерово. Не пропадём. Да и как же с дядькой в одиночестве, если нас уже двое?

Сегодня Степан Васильевич и Алевтина Фёдоровна решили накормить меня до отвала. Стол был уставлен холодными и горячими закусками, в большой миске исходили паром пельмени с зайчатиной, политые густым брусничным соусом, шаньги с курятиной и яйцом манили румяной корочкой, густой суп из сушеных грибов, приправленный кедровыми орешками, сводил с ума крепким насыщенным ароматом.

Степан Васильевич с гордостью выставил бутыль с мутноватой жидкостью:

– Первачок для аппетиту.

Я с деланым умением крякнул стопку самогона, чокнувшись с хозяевами дома по очереди, и захрустел слегка тронутыми маринадом огурчиками. Вообще-то я крайне редко пью – мне невкусно и голова сразу болеть начинает. Но есть определённые обстоятельства… грешно не поднять рюмку на поминках, невежливо отказаться, если хозяин дома предлагает то, что сготовил сам, неприлично корчить из себя святошу, который никогда и нигде, ну вы что.

Хлебосольные люди Рябинкины, даже если бы я и не был ветеринаром, от которого зависит здоровье всего их крупного и мелкого скота, они меня без угощения ни за что не отпустили. Широкой души люди. Как же мне повезло знать их.

Вкусная обильная еда приносит удовольствие и порождает тепло в душе, но отвлечься от скорби по умершим родителям я мог только в работе. А сегодняшнюю работу я даже не запомнил… Я прекрасно понимал, что это значит.

Ночью мне будут сниться кошмары.

Железный замочек шкатулки не отпирался. Я искал ключ, но так и не нашёл. Оставалось только сорвать его целиком, пусть это и испортит явно старинный, ценный предмет. Мне было всё равно. Я должен заглянуть внутрь, увидеть, что там.

– Что бы ты не нашёл на чердаке, Ярхей, оставь это в покое, – однажды вечером, за ужином, резко сказал дядька.

– Валентин Палыч…

– Оставь. И не трогай. Плохо тебе будет. Зангари бы этого не хотела.

Он назвал матушку настоящим именем, не Зинаидой, как все привыкли, для удобства. Зангари – василёк.

Я не сразу почувствовал, как слёзы потекли по щекам, опомнился только когда они закапали в суп. Дядька на меня не смотрел, и смущать не хотел, и, возможно, по ещё какой причине. В последнее время мы крайне редко встречались взглядами. В этом чудилась мне скрытая угроза.

– Здесь моё теперь всё. Буду делать, что хочу, – сам от себя не ожидал такой резкости в дядькину сторону.

Просто шкатулка… Я должен открыть её. Должен.

Дядька не обиделся. Кивнул и больше в тот вечер не заговаривал. Он вообще молчалив. Посмотришь на него, так бирюк бирюком. Тёмно-каштановые косматые волосы, как ни причёсывай, во все стороны торчат, светлые, зеленоватые глаза угрюмо глядят исподлобья, да высокий очень, сутулый, жилистый. И только семья знала, каким весёлым, любящим и живым он был до того, как его жена и трое детей погибли в пожаре. После, уже новым, мрачным и вечно молчащим человеком, он переселился из Новосибирска к нам. Матушка уговорила, вылечила его душу. А я просто к нему привязался. Но сейчас послушать не мог.

Открыть шкатулку мне велел дух тайги.

На третий день от смерти матушки, на второй день от смерти отчима – вот, когда это произошло впервые во плоти. До того меня только мучили невнятные сны…

На работе мне дали выходные, собрали кое-какие деньги «на первое время», и очень настаивали, хотя я, конечно же, отказывался. Деньги-то есть, зачем мне ещё. И дядька зарабатывает. Но обижать никого не хотелось, так что я взял. Всё равно помотался по Щеглово, проведал несколько домашних хозяйств, где, как я помнил, животные в прошлый мой визит нехорошо выглядели или находились на грани болезни.

Каждый, к кому я заходил, выражал сочувствие и внимание, пытался меня накормить или хоть с собой что-то дать.

Вернулся я поздно. Расседлал Бурана, почистил, напоил, задал корма и оставил отдыхать в деннике. Проверил кур в курятнике, понял, что дядька их сегодня обиходил, так что мне ничего уже делать не нужно.

В избе его не было. Дядьки. Я решил, что могу просто лечь спать и попытаться забыть обо всём. Но сначала нужно подняться на чердак и взглянуть ещё раз на шкатулку.

…вновь тёплую. Я и не заметил, как оказался там. Не заметил, как взял её в руки и уже какое-то время задумчиво встряхивал, слушая, как постукивает вздрагивающий замочек. Как давно я стоял тут? Я даже не помнил, как поднимался. Шкатулка – единственное, что имело значение.

– Просто так ты её не откроешь.

– Кто здесь? – закричал я.

Нет, мне показалось, что закричал. С губ сорвался только едва слышный хрипловатый шёпот. Болезненный и странный.

Я застыл на месте, страшась обернуться и увидеть того, кто заговорил со мной шелестящим холодным голосом. Словно ветер в кронах деревьев, острый, пахнущий снегом.

– Тебе не нужно меня бояться. Мы с тобой родственники. Самые близкие, мальчик мой. Самые близкие. Я твой отец.

Горло пересохло. Столько усилий, чтобы только сказать:

– У меня есть отчим. А мой отец умер.

– Это неправда.

– Ты – неправда. Я слышу голоса. Я схожу с ума.

– Ты не сходишь с ума. Я твой отец. Твоя мать обещала тебя мне, но солгала. Как лгала потом тебе. Всю твою жизнь. ТЕПЕРЬ ты слышишь правду. И ты знаешь это. Ты чувствуешь.

Нет.

Вся моя жизнь превратилась в какой-то болезненный бред. Матушка хранила меня от этого. Матушка оберегала меня. Её нет. И больше некому сделать мою жизнь нормальной. Больше некому. Я безумен.

Устраивая меня на ночлег, Алевтина Фёдоровна тихонько шепнула:

– Твоя мама была очень хорошим человеком, Ярхей, мы все её любили. И тебя любим не меньше.

Я крепко сжал губы, чтобы случайный всхлип не вырвался, и кивнул.

– Спасибо, Алевтина Фёдоровна, – заговорил только тогда, когда понял, что в достаточной мере овладел голосом и он точно не дрогнет.

Оставшись в комнате один, потушив керосинку, я небрежно заправил постель, накрыл пледом и улёгся поверх даже не раздеваясь. В ночной тишине за окном, за плотно закрытыми деревянными ставнями где-то далеко-далеко лениво побрёхивали собаки, ещё дальше шумела река, древние сосны и кедры…

Лес никогда не спал. Я в ту ночь не спал тоже. Невероятно обострившимся каким-то нутряным новым слухом я воспринимал всё, что окружало рабочий посёлок. Всё, что было здесь до того, как появились первые поселенцы.

Мне казалось, что лес шумит во мне.

– Это твоя шкатулка? Кто ты?

– Она не моя. Её сделал твой отчим. Но то, что лежит в ней, принадлежит мне, совсем как ты.

– Никому я не принадлежу!

Мне хотелось верить, что голос звучит твёрдо и выдаёт моё возмущение. Но правда в том, что это всё ещё был хриплый шёпот. Без веры, без стержня. Мысли путались в голове, всё происходящее казалось лишь сном. И я даже не был уверен, что действительно не сплю.

– Твоя мать обещала тебя мне ещё до твоего рождения. Она нарушила клятву. Я готов простить… если ты отдашь мне то, что в шкатулке и согласишься принять силу, что я могу тебе дать.

– А оно мне нужно, твоё прощение? И ты так и не сказал, кто ты такой.

Бестелесный голос похолодел. На шкатулку, которую я до боли в костяшках пальцев сжимал, упало несколько крупных пушистых снежинок.

– Я могу не прощать. Тебе не понравится, что будет.

– Кто ты?

– Можешь звать меня духом тайги, одним из многих. Этим именем ты меня не обидишь.

– Что тебе нужно от меня? Что значит «обещала ещё до рождения»? Как можно обещать кому-то своего будущего ребёнка? Объясни мне, я не понимаю.

– У твоей матери не могло быть детей. Она очень хотела сына. Я дал тебя ей, но взамен потребовал обещания, что она вернёт тебя, как наследника моей магии, наследника моего рода, когда тебе исполнится семь лет. Но она нарушила обещание. В шкатулке лежит то, что охраняет тебя от моей воли. Ты знаешь всё теперь.

– А если я не хочу покоряться твоей воле?

– У тебя нет выбора. И у меня тоже.

– Почему у меня нет ещё понятно, но почему у тебя? Почему у тебя тоже?

– Этого я сказать тебе не могу. Отдай мне то, что в шкатулке. Покорись мне. Я смогу отплатить тебе, Ярхей Разин. Я дам тебе силу повелевать живым – растениями и животными. Силу, которой владею сам. Ты не веришь мне? Что ж, ожидаемо. Испытай меня.

У меня тогда ни одной посторонней мысли в голове не было. Я даже не пытался задуматься, представить, кто или что со мной говорит, зачем оно это делает, действительно ли матушка… Такое состояние, «без мыслей», концентрированная пустота, потом многажды ко мне приходило… вместе с силой. Потому что я, конечно же, согласился. Даже не зная толком – на что.

И у Рябинкиных, когда Снежка едва не умерла, я впервые применил дарованную мне всего лишь в качестве демонстрации силу полноценно. До того по-настоящему серьёзного случая не было.

Мои руки уверенно лежали на горячей коже Снежки. Я пальпировал её живот, чтобы понять, как именно нужно действовать. Спасти Снежку, спасти телёнка. Я молился тому, кто…

– Выйдите все.

Голос прозвучал чужеродно, холодно, повелительно. Мой голос.

Пальцы уверенно прошли внутрь, сквозь, захватили, развернули плод, как надо. Нежно, ведь нельзя ничего повредить. Твёрдо, ведь требуется усилие. Теперь телёнок сможет родиться естественным путём. Как будто он с самого начала был готов к этому. Как будто не занимал поперечного положения в матке, перекрывая путь самому себе.

Я перестал быть хорошим ветеринаром в тот самый момент, когда согласился с неведомым духом тайги. Когда принял его условия.

Я стал чем-то или кем-то другим.

Чужим.

fatum: избавление от проклятия

fatum: избавление от проклятия

На исходе второго месяца осени года тысяча шестьсот девяностого от Рождества Христова явилось в мир избавление от проклятия Королевы Фей Маб – первая девочка в роду Брюс.

Появление её омрачнено было нежной грустью и самой большой несправедливостью. Яков Брюс успел сказать возлюбленной жене несколько последних слов, успел услышать от неё самое главное. Она просила заботиться о дочери превыше всего в этой жизни. Просила назвать её Ариной.

Королева Фей Маб в своём чертоге, не принадлежащем человеческому миру, сплетённому из тьмы и теней, лунного света и морозного воздуха, ощутила великое изменение. Её воля была исполнена. Тут же явилась она к Якову Брюсу и потребовала, чтобы ей показали младенца. Брюс человек был учёный, историю своей семьи наизусть знал – тут же понял он, кто осмеливается беспокоить его в такой час. Прежде они с Королевой не видались.

Он приказал кормилице принести ребёнка и самолично передал свёрток Королеве Фей. Та взглянула на крошечное личико, коснулась осторожно пальцем щеки, и объявила, что проклятие снято. Объявила, что желает проявить невиданную щедрость – пусть это чародейское дитя, дитя потомка кунал-троу и прекрасной пери, вырастет красивой девушкой и в день своего семнадцатилетия обручена будет с самим Ольховым Королём, братом Королевы.

Говорили об Ольховом Короле, мол, прекрасен, но мрачен, словно осенний лес, полный опавшей листвы. Правды о нём никто не знал, одна только Королева Фей Маб, которая любила брата так сильно, что готова была помочь ему, совершив невозможное.

И не имело для сидхе никакого значения то, сколько жизней смертных или чародеев будет изломано и изничтожено на пути к невозможному.

Ольховый Король, повелитель леса, прекрасный принц с короной из жёлтых и красных листьев, закованный в доспехи из молний и бури, был проклят.

Проклятие – среди сидхе и фейри распространённый недуг.

Яков Брюс обещал Королеве Фей Маб руку своей дочери. Он не знал. Он и подумать не мог о том, что слова обета однажды обернутся кинжалами против Арины.

Он того и увидеть не сможет, ведь к тому времени будет мёртв.

Москва, 1707 год, октябрь

…Долг не свершён, не сдержаны обеты,

Не пройден путь, и жребий нас обрёк

Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог…

Расплёскан мёд и песни недопеты…

Максимилиан Волошин «Corona Astralis».

Москва, Русское царство

1707 год, октябрь

Я сплела эти чары сразу же, как только прочитала о них в «Книге наитемнейших и порочнейших магических искусств Никодимуса из Канны». Во-первых, несмотря на многословные уверения всех авторов гримуара (а он долгие века передавался из рук в руки, и много кто из его обладателей оставил собственные заметки на полях), я так и не увидела в них ничего «наитемнейшего» и «порочнейшего». Во-вторых, всё же приняла все возможные меры безопасности. В-третьих, да кто бы удержался? В-четверых, ой, да что может пойти не так?

Теперь я могла вызвать её в любой момент, в любом зеркале, лишь тихонько прошептав одно слово, в котором жила самая капля силы.

Я бегом ворвалась в кабинет отца, выпалив слово ещё на пороге, сорвала завесу с напольного зеркала, которое он обычно использовал для сложных ритуалов; руны, выгравированные по всей поверхности тонкой золотой рамы, вспыхнули мягким фиолетовым светом.

Она уже была там. Подошла совсем близко, медленно повела головой из стороны в сторону, внимательно оглядывая что-то за пределами амальгамы. Её глаза пронзительно засияли.

– Я… мне… мне нужно… нужен…

Я не могла говорить внятно не только от страха, но и от стремительного бега по коридорам и подъёма по лестнице. Грудь горела, воздуха не хватало.

– Успокойся, – холодно произнесла она голосом, искажённым потусторонним эхом. – Что-то случилось, и тебе нужно поговорить с умным собеседником, который способен тебя понять, дать взвешенный совет и всё объяснить. Тебе нужно поговорить с самой собой.

Я ещё не сказала, нет? Она в зеркале не просто была моим отражением, она была моим тёмным двойником, доппельгангером, частью меня, отделённой с помощью чар из древнего трактата по магии. И чего такого «порочнейшего» и «наитемнейшего» может оказаться во мне самой? Не понимаю.

– Расскажи мне. Покажи.

Я отдышалась, подошла к винному шкафу и вынула бутылку коньяку. Отец обычно выпивал один небольшой глоток «для успокоения нервического», хотя мне этого и не разрешал. Я ему расскажу всё позже, думаю, он сможет понять и не будет сердиться. И не будет во мне разочарован. В конце концов, если ему можно, значит, можно и мне, разве не так? Мне сейчас остро требовалось успокоиться. Я не знала, как это работает, но ведь на отца действует как-то.

Руки слегка подрагивали, пока я тщательно выбирала наиболее подходящий бокал, силясь столь обыденными действиями успокоить бунтующий разум.

В кабинете отца всегда светло, потому что у него на рабочем столе стоял фиал с клочком платья полудницы, пойманной на зените сил точно в полдень на пшеничном поле. Солнечный свет, исходящий от этого источника, всегда действовал на меня умиротворяюще. Я часами могла сидеть в кресле в углу и оттуда любоваться фиалом, пока отец реставрировал древние рукописи или переписывал те, которые восстановлению уже не подлежали, или проводил какие-нибудь вычисления, чертил…

Налив коньяку в выбранный бокал примерно на два пальца, я заметила, что руки дрожать перестали.

Она молча ожидала, пристально глядя на меня. Я чувствовала её взгляд всем телом.

– Случилось страшное, – наконец сказала я и быстро опрокинула в себя спиртное, подражая движению отца, тут же поперхнувшись и закашлявшись; ничего крепче кларета я никогда не пила, должно быть, мне и действительно не стоило, невкусно и даже неприятно, зря, зря я выпила…

…Хмурое утро не могло испортить моего прекрасного настроения. Приедет мадам Броссар, мы обсудим покрой, фасон и цвет свадебного платья, а ещё надо выбрать что-то подходящее для завтрашнего деньрожденьского праздника, ведь надо сменить не меньше трёх нарядов и учесть, что один из них я надену для помолвки вечером, на которую тайно прибудет сама Королева Маб! Наряд для помолвки очень важен, он должен выражать мою радость, говорить о надлежащем смирении в присутствии королевской особы и ни в коем случае не оказаться более шикарным, чем у неё (хотя, как такое возможно, если она будет одета во что-то вроде паутины, сплетённой из лунного света и вздохов совы в полуночном лесу, или во что там обычно одеваются сидхе?). Конечно, всё, кроме непосредственно свадебного платья, подготовлено уже давным-давно, и для праздника с помолвкой было сшито восемь (!) новых нарядов, но надо же выбрать теперь. Когда я сказала отцу, что просто не могу определиться, он велел сшить все, чтобы я потом подумала и решила.

Только самые дорогие и тонкие ткани, вышивка, созданная талантливыми, трудолюбивыми монахинями, жемчуга и крошечные бриллианты, сияющие, как капельки росы на цветах. Я стану невестой Ольхового Короля!

Неделю перед днём рождения отец разрешил посвятить исключительно подготовке к празднику, отменив все мои занятия – и по магии, и фехтование, и географию с математикой. Я любила учёбу, правда, но мне должно было сосредоточиться на самом главном событии в жизни. (Тем более, что некоторые мои умения, приобретённые исключительно благодаря безграничной любви отца и его собственного представления о воспитании благородной девицы, свет не одобрял, то же фехтование).

– Глашка! Глашка! – завопила я, едва вскочив с кровати.

– Бегу, бегу, ласточка моя!

Нянюшка стремительным шагом, никак не сочетающимся с её солидным телосложением, ворвалась в мою спальню, неся в руках стопку белья: свежую сорочку, чулки, корсет, нижнюю юбку. За ней вспуганной голубиной стаей неслись служанки. Кто-то немедленно бросился застилать постель, кто-то подошёл с кувшином воды к туалетному столику, где стоял изящный инкрустированный позолотой тазик для умывания, кто-то специальной палкой раздвигал тяжёлые шторы, впуская в комнату слабый сероватый свет. Я умылась, почистила зубы порошком и уставилась в зеркало, поворачивая лицо, чтобы рассмотреть со всех сторон.

– Я не выгляжу заспавшейся? Под глазами ли не распухла, теней не залегло?

– Хорошенькая, как солнышко ясное, – проворковала нянюшка, уложив белье на тумбу и подойдя ко мне. – Уж твой-то жених радый будет, как никто на всём свете.

– Ой, да что ты такое говоришь!

Зеркало отражало прелестную юную мордашку с белоснежной кожей и лёгким, нежным румянцем на тонких скулах. Я довольна? Я довольна, выгляжу мило.

Нянюшка тем временем уже осторожно расплетала мои рыжевато-каштановые волосы (как же мне нравится их блеск и густота!), на ночь убранные в две толстые косы, спускавшиеся ниже пояса. Кудри рассыпались по плечам, я сделала лёгкий пируэт, не отрывая взгляда от зеркала. Ольховый Король будет доволен.

На сегодня я выбрала зелёное платье – нужно привыкать, думаю, моему будущему мужу понравится, если я буду одеваться в его цвета.

Завтрак подали в синей гостиной. Когда я приступила к десерту, объявили мадам Броссар. Я приказала подать второй прибор.

– Ма шери, – промурлыкала портниха, входя в комнату. – Вы очаровательны сверх всякой меры! Ваш жених большой счастливчик. Я принесла образцы самой дорогой ткани, какая у меня есть. С вашим цветом лица подойдёт нежно-зелёный, припыленный оттенок. Широкие рукава подчеркнут изящество запястий, а суженный корсет сделает талию восхитительно-тонкой.

– Угоститесь, мадам Броссар? – я велела подать ещё заварных пирожных.

…– Ты ещё не звала меня в московском особняке Брюсов, – неожиданно прервала моё сумбурное, полное подробностей о мыслях и чувствах, повествование она. – Я хочу его увидеть. Опиши мне его подробнее.

Я вздохнула, налила себе немного воды из графина в бокал из-под коньяку, выпила и продолжила…

Синей гостиную делал не цвет обоев или мебели, или текстиля, о, нет. Название своё она получила от того, что я попросила отца украсить её стены исключительно морскими пейзажами. Там были и смутно тревожащие зрителя штормовые пейзажи Яна Порселлиса, и корабли в тумане Симона де Влигера, сражения Виллема ван де Вельде Младшего, полные света гавани Клода Лоррена… Я любила синюю гостиную именно из-за них, а роскошь её убранства меня никогда особо не интересовала. Роскошь просто существует. Картины дарят успокоение.

…– А мне бы так хотелось взглянуть на мебель, – мечтательно протянула она. – У тебя плохо получается описывать что-то действительно важное.

– Мебель?.. Что в ней такого?

– Тебе не понять. Вызови меня в особняке.

Мне показалось не слишком вежливым намекать ей на то, что некоторые правила безопасности у меня всё же были. Например, я поклялась себе вызывать её только в Сухаревой башне, в кабинете отца, ограждённом могущественной магической защитой. Она – это я, не то, что бы я не доверяла самой себе. Но я всё же тешила себя надеждой, что могла считаться умной девушкой.

– Может быть, – неопределённо буркнула я. – Могу продолжать?

Сердце моё уже успокоилось и не колотилось больше, как дикая птица, сбивающая крыльями о прутья клетки. Произошедшее со мной более не казалось таким уж страшным. Неприятным, да. Загадочным, точно. Но не страшным.

– Ты обещаешь?

Мне не нравилась её напористость. К чему ей приходить в особняк? Почему она так настойчива?

– Что я должна обещать? – окончательно успокоившись, я решила сделать вид, будто ничего не понимаю; мне стоит посоветоваться с отцом насчёт неё, хоть я и предвижу громы и молнии с его стороны, пусть.