Наследница шрамов

Я больше увлекалась волшебством. Перед входом в хоф надеваю медицинскую маску, словно щит.

Нас встречает резкий кедровый запах и толпа людей. Сюда втиснулась вся чертова деревня. Гул замолкает, и все головы одновременно поворачиваются в нашу сторону. Никто не двигается с места.

Деревянные стены давят. Мое дыхание застревает под маской и становится горячим. Не люблю быть в толпе. Я могу заболеть. Сильно-сильно. В медицине это называют «ослабленным иммунитетом», но мне такой вариант не нравится. Звучит так, будто я слаба, ущербна, как будто во мне чего-то не хватает, но я этого не чувствую. Или, может, просто забыла, каково быть здоровой.

В Стокгольме везде толпы людей, что мне совсем не подходит. Когда я в маске, люди шарахаются от меня, будто заразная я, а не наоборот. Болезнь может протекать незаметно, но маска меня выдает.

Ну вот. Все уставились на маску. Пора бы к этому привыкнуть, но не получается. Я смотрю на море людей, ищу Линда. Вместо него сталкиваюсь с любопытной соседкой Эббой Карлссон. Ее взгляд останавливается на маске, потом поднимается к моим глазам.

– Мне очень жаль.

Ну вот, началось.

Так всегда говорят, когда узнают о моей болезни. Смотрят на меня с жалостью, хотя это последнее, что мне нужно. «Мне очень жаль», – говорят они вслух, а про себя думают: «Слава богу, что у меня этого нет, что я здоров». Клянусь, я вижу в их глазах облегчение. И у меня портится настроение.

Оказалось, Унден уже мало чем отличается от Стокгольма.

– Как ужасно то, что произошло, – продолжает Эбба. – Мы так любили Ингрид.

Она меня обнимает. Наверное, я неправильно поняла слова про сожаление. Но объятия – это еще хуже, чем жалость. Еле сдерживаюсь, чтобы не вырваться. Она обнимает слишком крепко. Стоит слишком близко. Хорошо, что на мне маска, даже если она меня не спасет.

Эбба отпускает меня.

– Я так рада тебя видеть, – тепло улыбается она.

– Я тоже, – совершенно искренне отвечаю я.

Пока она не начинает разглядывать папу с ног до головы.

– Рада тебя видеть, Эрик. Или можно звать тебя Рик?

Я морщусь. Ну скажите, что она не заигрывает с ним.

Когда к нам подходят парень и девушка, мои бывшие одноклассники, я встречаю их с благодарностью.

– Астрид! – обнимает меня Линни. – Нам тебя так не хватает!

Я не сразу ее узнаю без длинных рыжих волос. Теперь у нее короткая стрижка, но лицо по-прежнему в веснушках и зеленые глаза все так же сияют. Она просто лучится счастьем.

– Привет! – Я неловко хлопаю ее по спине, изумленно понимая, как мне их не хватало. – Я тоже скучала.

В Ундене у меня было полно друзей. В отличие от Стокгольма, здесь все стремились сидеть рядом и дружить со мной. Ну все, кроме Нильса. Он сидел сзади и дергал меня за косу, пока однажды я не развернулась и не врезала ему. После этого косу оставили в покое.

Сейчас даже он, похоже, мне рад.

Да, видимо, многое изменилось.

– Вы по-прежнему вместе? – спрашиваю я.

– Боже, нет, – одновременно говорят они.

Линни смеется.

– Мне кажется, нам пора занять свои места, – говорит папа, положив руку мне на плечо. – Служба вот-вот начнется. Пойдем, Астрид.

Он ведет меня на первый ряд.

Офицера Линда, похоже, придется искать после службы.

Я вздыхаю и сажусь рядом с папой.

Над алтарем склонилась деревянная фигура Фрейи. Религия здесь древняя и диковатая, словно корни, уходящие глубоко в землю. Богиня наблюдает за своими почитателями, но даже умелая резьба не передает всей ее красоты. Ее прозвали Светлой Госпожой не только из-за развевающихся волос, что сияют, как солнечные лучи. Она приносит людям свет, когда идет по миру и плачет золотыми слезами. Собравшиеся здесь верят, что однажды воссоединятся с ней в Сессрумнире[10].

Когда-то я тоже в это верила.

Как только мы переехали, папа запретил мне говорить о Фрейе. Он сказал, что та религия нам не нужна. Что в это больше никто не верит. Только Унден не отвернулся от прошлого. И папа был прав. Как только я упоминала Фрейю при одноклассниках, надо мной смеялись. Когда я нарисовала руну, чтобы привлечь удачу на контрольной, меня оставили после уроков за то, что испачкала тетрадь кровью. Потом не выпускали из дома. Руна больше не казалась счастливой.

В Стокгольме старым поверьям не было места.

Ульф подходит к кафедре.

– Спасибо всем, кто пришел, – говорит старик, наполняя помещение скрипучим голосом. – Обычно перед вами стояла Ингрид. К несчастью для нас всех, ее здесь больше нет, так что вам придется терпеть меня.

Дерево скрипит – кто-то садится рядом со мной.

– Сколько лет, сколько зим, Астрид.

Йохан. В отличие от Линни и Нильса он, кажется, не в восторге от того, что я вернулась, хотя в детстве мы были не разлей вода. У него по-прежнему черные кудри, но он стал намного выше ростом и носит очки.

Вид у него усталый, под глазами залегли круги, темнее его смуглой кожи. Даже очки не скрывают изможденности.

Я толкаю его локтем.

– Привет, Ян.

Он вздрагивает, услышав старое прозвище.

– Никто меня больше так не зовет, – едва слышно шепчет Йохан. Ясно, что не хочет говорить во время службы. Никогда не нарушал правил. – Правда.

Я шевелюсь, перенося вес тела, и подо мной скрипит скамья.

– Извини.

Чувствую себя неловко. Прошло столько лет с тех пор, как мы разговаривали. Уехав, я вычеркнула его из жизни, как и всех остальных. Я надеялась сегодня его увидеть, но вот он сидит рядом, и я не знаю, что сказать.

Йохан сжимает руки.

– Сожалею о вашей утрате.

Я напрягаюсь, тело становится таким же твердым, как скамья подо мной. Так хочется ответить, что ничего не потеряно, что Амма ждет меня в Тиведене, но прикусываю язык.

– Как поживаешь, Астрид? – спрашивает Йохан.

В его голосе звучит искренняя забота. Меня впервые удосужились об этом спросить. Я сжимаю руки в кулаки и говорю ему то же самое, что всегда отвечаю Зури.

– Хорошо.

В основном.

Не на самом деле.

Йохан хмурится, будто хочет сказать что-то еще, но молчит.

Папа покашливает, бросая на нас предупреждающий взгляд.

– Полагаю, что вы со мной согласитесь: Ингрид была ниспослана Ундену как дар, – продолжает Старый Ульф. – Пока она была праматерью, наша община процветала. Скага и Фрейя могут гордиться ее работой. Мы не забудем жертвы, что она принесла ради нашего блага. Ингрид нас покинула, но она не ушла навеки.

– Хвала Фрейе, – шепчет Йохан.

Все повторяют, кроме меня и папы. Даже Линд произносит это с убеждением. Для меня Фрейя и скрытый народ – всего лишь сказки, не как для остальных. Они все в это верят. Поэтому офицер Линд не будет искать Амму. Какой-то он сегодня странный. Глаза сухие, лицо застывшее. Люди, сидящие рядом с ним, такие же.

Они даже почти не моргают. Я смотрю на ряд так называемых скорбящих, но у всех на лице одна и та же маска без эмоций. Даже у Хельги, которая знает Амму дольше других.

Ни слез, ни всхлипываний, ничего.

Как же так? Амма – их праматерь. Все ее любили, почти так же, как и я. Когда мы шли по Ундену, все выходили ее приветствовать. Если она забывала дома кошелек, мясник Аки только махал рукой и просил не беспокоиться. Куда бы мы ни пошли, все просто лучились от счастья, когда ее видели. Мне это было немного странно. Когда я спрашивала, почему так происходит, она улыбалась. «Фрейя благословила нашу семью. Без нас Ундена бы не было». Если все верят, что Амма умерла, почему никто ее не оплакивает?

Что-то здесь не так. Даже месяца мало, чтобы объявить пропавшего человека мертвым. Я посмотрела достаточно тру крайма. Обычно это занимает несколько лет. Дольше. Может, папа прав, что не доверяет Линду.

Внезапно я понимаю, что доверять здесь не могу никому. По коже бегут мурашки от чьих-то взглядов. Медленно поворачиваюсь и смотрю через плечо на ряды уставившихся на меня лиц. Конечно, мы сидим в первом ряду, но, кажется, что на Старого Ульфа никто не обращает внимания.

Все смотрят на меня.

Глава третья

К концу службы солнце уже почти спряталось за горизонт.

Близится зимнее солнцестояние, и нам вообще повезет, если удастся урвать хотя бы пять-шесть часов дневного света. Я смотрю на раскинувшееся кладбище: закатные лучи заливают древние камни жутким красным сиянием. Надгробия, каждое высотой с того человека, о котором хранит память, отбрасывают на холм тени, похожие на длинные пальцы. На мгновение кажется, что на склоне неподвижно стоят сотни мертвецов.

Прогоняю страшное видение и подхожу к Йохану.

Покинув хоф, все медленно поднимаются на холм к могильному надгробию Аммы, стараясь не споткнуться о камни в земле. Мы с Йоханом идем рука об руку. В последний раз мы были вместе, вот так же, совсем маленькими – карабкались на валуны и кричали: «Я Горный король!» Может, он захочет пойти со мной.

– Почему бы нам не поискать в Тиведене? – спрашиваю я. – Погуляли бы, как в старые времена.

Йохан хмурится.

– За хоф заходить нельзя, – сурово говорит он. – Ты это знаешь.

Я закатываю глаза.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что до сих пор веришь в скрытый народ.

– Если ты не веришь, – спрашивает он, внезапно обидевшись, – почему тогда носишь на шее троллькрест[11]?

Я смотрю на кожаный шнурок и тянусь к гнутому куску холодной стали, свисающему с него.

– Мне дала его Амма. Поэтому.

Я до сих пор помню, как она повесила мне на шею кулон и освободила косу. «Носи его всегда», – серьезно наказала она.

Йохан укоризненно качает головой:

– Если ты их не видишь…

– …это вовсе не значит, что они не существуют, – заканчиваю я. – Знаю. А тебе не кажется, что это очень удобно? Как ты можешь верить в предания и одновременно увлекаться наукой?

– Одно другого не исключает, – сурово отвечает Йохан.

– Вот так же я думаю про Амму, – настаиваю я. Может, нужно просто объяснить, чтобы Йохан понял. – Для меня сейчас она как кошка Шрёдингера. Живая и мертвая. Пока я ее не найду, не узнаю, что с ней на самом деле.

– Но это вовсе не так. – Йохан взъерошивает кудри. Наукой он увлекается с детства. – Тот мысленный эксперимент о квантовой суперпозиции, и… знаешь что, ну, не важно. Я объясню. Наблюдают за кошкой или нет, это не меняет ее состояния: она либо жива, либо мертва. А вот быть одновременно живой и мертвой она не может. Именно поэтому Шрёдингер и придумал мысленный эксперимент. Он хотел доказать ошибочность…

Я раздраженно вздыхаю.

– Ты не понимаешь. Я просто… Мне нужно знать.

Смерть мамы – старая рана, шрам незаживший, но все-таки мягкий. Исчезновение Аммы больше похоже на перерезанное горло – резко, внезапно. Без объяснения. Без завершения. Нет ничего. Оказывается, не знать хуже, чем знать. Никто не поймет, пока не столкнется с этим.

Я складываю руки на груди.

– Говорю тебе, должна быть какая-то причина, почему она пошла в Тиведен. И не вздумай рассказывать мне про скрытый народ.

Йохан отводит взгляд.

– Это не меняет того факта, что она пропала несколько недель назад, и ну…

Его молчание говорит больше, чем слова. Я смотрю на камни, усыпавшие холм. Можно не верить в скрытый народ, но я знаю, какие здесь бывают морозы. Знаю об обезвоживании, голоде и…

Нет.

Об этом и думать не хочу. Поэтому сосредоточиваюсь на оставшихся вопросах. Почему Амма ушла за хоф? Почему Линд так спешит объявить ее мертвой? И если все верят, что она умерла, почему никто о ней не горюет?

Йохан вздыхает, пощипывая переносицу.

– Я знаю, что ты собираешься делать, но не ходи за хоф, там слишком опасно.

– Я не пойду, – вру я. – Не беспокойся…

Цепляюсь ногой за камень и чуть не падаю.

– Осторожно, – предупреждает Йохан, хватая меня за руку. – Не становись на ладью Рамундера.

– Ладью? Ах да.

Валуны у моих ног разбросаны не случайным образом. Каждый из них специально уложен так, чтобы вместе они изображали изящный корабль, на котором когда-то плавали викинги. Тело Рамундера так и не нашли, так что, думаю, именно поэтому Скага решила выложить здесь ладью.

Камни похожи на алчные челюсти, готовые меня поглотить.

Вздрогнув, я осторожно обхожу их.

– Ты часто сюда приходишь?

– Конечно. – Он смотрит на ближайшее надгробие. – Здесь моя мама.

Меня охватывает чувство вины. В детстве я всегда завидовала, что у Йохана есть мама. У него была именно такая семья, о какой я мечтала: дружная, счастливая, полная. Иногда мне было больно это видеть. Но я никогда не желала, чтобы он потерял мать. Такой боли я бы не пожелала никому.

– Мне очень жаль.

Йохан замирает перед могилой, усыпанной свежими цветами. Он, наверное, часто сюда приходит, хотя его мать умерла вскоре после моего отъезда.

– Ты даже не приехала на похороны, – упрекает он.

– Я хотела.

Мне нужно было его поддержать, когда это случилось, ведь он был рядом со мной, когда я тосковала по маме. Он приглашал меня к себе домой и делал все, чтобы я чувствовала себя частью их семьи. Как только я уехала из Ундена, все стало не так, как прежде. Все изменилось.

– Но я не могла, – тихо добавляю я. – Когда отец…

– Прошло много лет, Астрид. Ты говоришь мне о том, что не могла приехать. Ни разу?

– Я пыталась.

Когда мне было тринадцать, я села на поезд, но доехала лишь до станции Лакса. Такси я взять не могла и пошла пешком, но в конце концов заблудилась. После того как отцу пришлось бросить работу и ехать за мной три часа, меня на несколько месяцев посадили под домашний арест. В другой раз я сбежала с уроков, чтобы успеть на автобус, но школа вызвала полицию. Они пригрозили, что заберут меня у отца, если я продолжу пропускать школу и сбегать, так что все попытки пришлось прекратить. Переезжать еще раз мне не хотелось. Хотелось вернуться в старый дом.

– Все не так просто, – заканчиваю я.

Йохан вздыхает.

– Ты могла позвонить или, по крайней мере, ответить.

– Ты прав, – говорю я. – Должна была.

Скитаясь по больницам, я забывала отвечать на его сообщения. Постепенно он перестал писать.

Теперь мы стоим рядом, но, чем дольше разговариваем, тем больше становится пропасть между нами. И я не уверена, что мы сумеем ее преодолеть. В Стокгольме я не чувствовала себя как дома. Но, возможно, и здесь мне не место. Больше нет.

– Мне очень жаль, что твоя мама умерла, – говорю я. – Очень.

– Теперь она у Фрейи, в вечных полях с золотистой пшеницей, колышущейся на теплом ветерке, там, где никогда не заходит солнце.

Эти слова повторяют, когда кто-то в Ундене умирает.

Теперь, услышав их снова, я вдруг понимаю: никто не сказал их про Амму. Мы подходим к надгробию Аммы, перед ним лежит охапка ярко-желтых первоцветов. Я смотрю на нежные цветы, пока не начинают болеть глаза. В Ундене их называют «Слезы Фрейи» и круглый год выращивают в горшках на подоконниках. В деревне существует поверье, что цветы появились из слез богини, когда она бродила по свету, оплакивая пропавшего мужа. Я вытираю глаза. Мне все равно, что скажут Йохан или другие.

Я найду Амму, несмотря ни на что.

– Привет, мистер Скарсгард, – здоровается Йохан.

К нам подходит папа.

– Йохан. Как ты вырос! В последний раз, когда я тебя видел…

Он замолкает.

Я точно знаю, о чем он думает. Уверена, что Йохан тоже помнит. Воспоминание, словно заноза, крепко засело у меня в голове.

Мы с Йоханом играли на улице, когда папа с тяжелым стуком бросил в багажник мой чемодан. Я понятия не имела, что происходит. Он сунул мне в руки плюшевого мишку и потащил к машине.

– Я делаю это ради тебя, Астрид. – Он усадил меня на заднее сиденье. – Однажды ты мне скажешь спасибо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Болезнь Кро́на – аутоиммунное воспалительное заболевание кишечника. (Здесь и далее примечания редактора.)

2

Исландские магические знаки (рунические ставы, гальдрставы) – комбинация двух и более рунических символов; тип магических знаков, бытовавших в Исландии в период раннего и позднего Средневековья.

3

Сонный шип, шип сна (др. – сканд. Svefnþorn) – магический символ в скандинавской и исландской традиции, способный погрузить человека в глубокий, почти летаргический сон.

4

Фрейя (др. – сканд. Freyja – госпожа) – скандинавская богиня из рода ванов, связанная с любовью, плодородием, войной и магией сейдр.

5

Хульдра – лесное сверхъестественное существо в скандинавском фольклоре: спереди – прекрасная девушка с коровьим хвостом, сзади – полая, как дупло дерева.

6

Фалу́нская красная (швед. Falu rödfärg) – традиционная шведская красящая эмульсия темно-красного цвета.

7

Хоф (др. – сканд. hof) – в скандинавском язычестве деревянное здание, сакральное сооружение, которое в эпоху викингов и вплоть до принятия христианства (около VIII–XI веков) использовалось для проведения важнейших религиозных праздников и коллективных жертвоприношений.

8

Фи́ка (швед. fika) – шведская традиция делать перерыв, чтобы выпить кофе с чем-нибудь вкусным.

9

Ни́кур (от исл. и фарерск. nykur) – злобный дух воды из скандинавского фольклора, который маскируется под великолепного коня, чтобы заманивать людей в воду.

10

Сессру́мнир (др. – сканд. Sessrúmnir) – в скандинавской мифологии чертог богини Фрейи, расположенный в ее владениях, на поле Фольквангр.

11

Тро́ллькрест («Крест Троллей») – амулет, представляющий собой кусок железа, чьи концы закручиваются так, что внизу образуется перекрестие.