Тени на заборе

Ещё днём позже, с утра, она вышла в магазин. На пороге подъезда её зрачки резко расширились – воздух был наполнен новым неприятным запахом. Сначала едва уловимым, как затхлый дух в старом шкафу. Ближе к выходу из подъезда проступало что-то одновременно мокрое и горелое, как тлеющая под дождём сигарета. Этот запах шёл не из двора, а зарождался внутри дома.

– Как и «музыка дома», будь она неладна.

Если проблему со старым запахом от игрушек отчасти можно было решить, отказавшись от проветривания, то новый миазм был более настойчивым. Несмотря на то что кто-то подпёр кирпичом подъездную дверь, он не выветривался. В последующие дни он просачивался в квартиры через шахты, въедался в обои, в волосы, в зубную щётку. Катя просыпалась с ощущением, будто всю ночь жевала чужую прокуренную подушку. Ей даже снилось это в реалистичном сне.

Она подумала, что в подъезде могли поселиться бездомные. Когда двор наполнял тошнотворный запах гниющих игрушек, он отпугивал буквально всех, а теперь непрошенные гости могли прийти на ночёвку. Но в чате дома жильцы отрицали, что в подъезде кто-то ночует.

А ночью сквозь звуки «музыки дома» Катя слышала шёпоты. Они напоминали те всхлипы, что чудились ей в дождливые ветреные дни. Будто внутри стен дома ожившие игрушки-оборотни, лишившись хранителя, умоляли тонкими ломкими голосами: «Верни… верни нас…» Дом стонал, как живой организм.

***

Двор будто охватила неизвестная инфекция. Внешне все были в порядке. Но с жильцами стало твориться что-то непонятное. Катя наблюдала день за днём, как они уходили утром на работу и вечером возвращались к себе, будто не замечая вони, окутавшей всё вокруг. Казалось, миазмы действовали на них, сводя с ума, но они этого не осознавали. Катя даже засомневалась, не казались ли ей все эти запахи.

Стоя в душе вечером, Катя сначала почувствовала, как в вытяжку потянуло гарью, будто кто-то курил в санузле. А через час тётя Вася с мужем, которые никогда в жизни не ругались, начали ругаться – не из-за денег или измен, а из-за ничего.

– Я не могу так, не могу! – надрывные крики тёти Василисы взрывались в голове под звон бьющихся тарелок.

Муж лаконично в ответ проорал: «Ты меня ненавидишь! Я чувствую!»

А потом крики стихли. Резко, будто тумблер перещёлкнули обратно. Катя слушала, но ни звука не доносилось из их квартиры. Гарь развеялась, или же нос просто привык.

На следующий день, выйдя с мусором, Катя увидела тётю Васю вдалеке, и та приветливо ей помахала и улыбнулась – как ни в чём не бывало.

Возвращаясь домой, девушка начала тревожиться. Что-то было не так: воняло сильнее. Дверь подвала была открыта, замок сбит.

– Нужно позвонить старшему по подъезду, чтобы закрыл.

Уже поздним вечером, когда Катя сидела за столом у окна, корпея над эскизом, свет лампы легонько замерцал, и тут же её внимание привлекло едва уловимое, как лёгкий шорох, движение невидимой тени. Шорох был медленный, намеренный.

Она подняла взгляд – на заборе висел тот самый плюшевый медведь, который когда-то вдохновил её нарисовать на стене первый дудл.

Девушка, как зачарованная, смотрела, как старый мишка неспешно поворачивает голову в её сторону. Ей показалось, что она слышит скрип от этого движения. Единственный глаз-пуговица блестел в свете фонарей. Мохнатая лапа шевельнулась, будто указывала на неё. Не угрожая. Приглашая.

– Красиво и жутко, как в сказке… или во сне, – подумала Катя, глядя на медведя сквозь блестящие снежинки.

Глаз дернулся: «т-т-таам». Катя с усилием зажмурилась. А когда открыла глаза, забор был пуст.

В тот вечер она увеличила дозу успокоительного. Потом, принимая душ, включила плейлист в приложении и представляла, как всё плохое утекает в сливное отверстие. Особенно этот горелый запах из вентиляционной шахты.

Оказавшись в кровати, Катя провалилась в сон и во сне плыла в гудящем и пульсирующем море густого запаха. А медведь, словно маяк, светил с берега своим одиноким глазом. От плюшевого маяка во все стороны расстилался терпкий сушащий горло дым. И как бы она ни сопротивлялась, её неудержимо тянуло к этому маяку.

Утром старший по подъезду спустился, ворча:

– Подростки снова балуются.

Катя услышала его возню за дверью и вышла.

– Запах не ужасный, – признался грузный непричёсанный мужчина, одетый в оранжевый пуховик поверх рубашки. – Просто неприятный. Так всегда пахнет там, где хранятся старые вещи.

Катя убедила его проверить подвал, заявив, что пахнет горелым и у неё периодически происходят перепады напряжения.

Внутри подвала запах гари был особенно злым. Так пахнет возле домов после свежего пожара в сырую погоду. Пространство оказалось просторным. В глубине на полусгнившем диване кучей были свалены игрушки – те самые, что исчезли с забора. Они выглядели поникшими, опустошёнными, будто потеряли смысл существования.

Катя почувствовала, как сковывающий холод пополз от стоп вверх по бёдрам. То ли от вида этой свалки плюшевых тел, то ли от нестерпимого запаха.

– Отсюда ужасно несёт, – прошептала она, плотнее прикрывая шарфом лицо.

– Ерунда, – отмахнулся старший. – Вечером замок новый повешу.

Катя настояла на проверке проводки. И основной щиток, и запасной генератор, и вся проводка выглядели невредимыми. Кроме того, всё в подвале, кроме свежесваленных игрушек, покрывал слой пыли.

Катю поразило безразличие мужчины к куче сваленных на диване плюшевых тел, а также к нестерпимому запаху, который они источали. Будто иммунитет. Но она не стала спорить или убеждать. Всё, чего хотелось, – поскорее оказаться дома, в чистоте, среди своих вещей.

Вечером старший не пришёл. Поздно, в густых сумерках, Катя узнала его пуховик у подъезда – грузный мужчина раскачивался на месте, уставившись в одну точку на дереве, и тихо повторял:

– Я всё сделал правильно… Я всё сделал правильно…

Утром Катя попыталась сама плотнее захлопнуть дверь в подвал, но без замка усилия были тщетны: дверь всё равно болталась на петлях. Впрочем, замок мало чем бы помог: запах расползался через щели и проникал в квартиры сквозь вентиляционные шахты, будто невидимое темное зло опутывало дом скользкими щупальцами.

***

С каждым днём эмоции жителей, казалось, заострялись всё сильнее и становились более агрессивными. Как будто во дворе нарастал градус ярости невидимого существа, которое хотело, но не могло кричать – и бунтовало через людей.

Катя наблюдала, как меняется звучание двора. Радость превращалась в истерический смех, граничащий с плачем. Любовь – в одержимость, в которой уже не оставалось нежности, только жажда обладания. Когда эмоции достигали пика, человек вспыхивал – и сгорал изнутри. Катя столкнулась с тётей Васей и её мужем позже возле подъезда. Из-под их обычной усталой вежливости сквозила пустота. Будто от людей остались только оболочки, тихие и безжизненные, напоминавшие пропитанные тленом игрушки.

Постепенно ярость начала вспыхивать прямо во дворе. Как-то соседский подросток бросил велосипед и завопил – ни с того ни с сего. И вдруг мальчик замолчал, как выключенный, только губы дрожали, выдавая подавляемые эмоции. Парой часов позже один из местных мужчин со злостью пинал качели, жалостливо скрипевшие в ответ.

Раньше, когда игрушки висели на заборе, никто не кричал. Теперь же двор дышал яростью, как открытая рана. Глядя на соседа, со всей дури лупящего ногой металлический каркас, Катя вспомнила, как полицейский, описывая синяки Ивана Петровича, использовал слово «яростно».

Девушку не отпускало иррациональное ощущение, что игрушки были не проклятием, а чем-то вроде щита. Пока монстры висели на заборе и деревьях, они впитывали негатив, защищая двор. А может, они блокировали что-то злое, что исходило не от людей, а откуда-то свыше… или, наоборот, из неведомых глубин, поющих и смердящих. И когда их сняли, это зло прорвалось – и двор сделался голым, беззащитным и тревожным. Роль игрушек теперь выполняли люди, чьи эмоции сжигали их изнутри дотла.

– Всё нормально, – успокаивала себя Катя. – Сдам проект, потом мне дадут крупный заказ. И я сразу сниму квартиру в более благополучном месте. А работать буду в коворкинге. Или из дома – но тогда непременно обзаведусь собакой. Будем с нею гулять… Правда уже после Нового года.

Размышляя об улучшениях, которые она хотела бы претворить в жизнь, Катя возвращалась после прогулки с подругой в городском парке. Город вовсю готовился к предстоящим праздникам. Снег в соседних дворах искрился бликами разноцветных гирлянд. А в их П-образном колодце гирлянды горели только у неё и в ещё паре окон. Словно люди чувствовали незримую угрозу от переизбытка напряжения.

Подходя к подъезду, она машинально подняла глаза к окну Ивана Петровича. Его квартира располагалась в крайнем подъезде рядом с ее собственным, но так как он жил этажом выше, из окна Катя не могла наблюдать за его домашней жизнью. Шторы были закрыты уже неделю. Она остановилась у лавочки, будто ожидая, что он выйдет, как бывало, с тростью и нелепым розовым коконом-шарфом. Или появится в окне с книгой. Но двор молчал. Даже ветер будто забыл дорогу сюда. И тут – какое-то движение справа, прямо над её окном. Снова сосед за ней наблюдает? Или показалось?

Катя поспешила домой, в свою безопасную гавань. Но отчего-то её не покидало беспокойство. Дома нос потянул узнаваемый злой запах, как будто под окном курили. Обнюхала уличную одежду – не принесла ли снаружи. Нет. Нос тянуло к рюкзаку.

Внутри оказался медведь. Тот самый одноглазик, который махал ей с дерева. Кажется, этот медведь валялся в куче игрушек на диване в подвале. Видимо, прихватила инстинктивно, покидая это подземелье с ещё вменяемым старшим по подъезду.

– Неужели мне настолько одиноко? – Катя не помнила, как взяла плюшевый трофей. – Что ж, не могу сказать, что я рада, но оставайся, раз уж пришёл. Только вонищу эту надо отстирать.

Горелую затхлость, которой пропитался подвальный монстр, не удалось прогнать ни стиркой, ни выветриванием. Но присутствие игрушки в квартире странно успокаивало. Как хрупкая иллюзия, будто медведь всё ещё мог защищать.

Катя поселила монстра на подоконнике рядом с коробкой барахла и Феликсом, чтобы запах не вмешивался в её сны. Чуть отъехала на стуле и посмотрела на нового соседа. После стирки оказалось, что у медведя приятная на ощупь бежевая шерсть, и выглядел он теперь почти уютным.

Катя поискала коричневые нитки, чтобы зашить дыру на плече. Подходящих не нашлось – только чёрные и жёлтые. Совсем как жёлтая пуговица-пришелец на пальто Ивана Петровича.

– Такс, зашью жёлтыми – и назову дядей Ваней.

Теперь медведь обрёл полноценно домашний вид. Катя прижала его к груди.– Забавно. Я же хотела собаку. А завела медведя. Очень в моём стиле. Что ж, прицеплю к рюкзаку и буду выгуливать. Может, запах выветрится.

Глаз уловил мерцание за окном. Сквозь тюль она разглядела фигуру в капюшоне и широких штанах.

– Да это же сосед сверху! Он всегда так ходит. Что он делает там в это время?

Парень поднял взгляд к её окну, и сердце подскочило к горлу. Катя сделала вид, что не смотрит во двор, а просто задёргивает шторы на ночь. Гирлянду тоже погасила.

Казалось, этого происшествия было достаточно, чтобы не уснуть без повышенной дозы снотворного. Но Катя отключилась почти сразу – будто доверив дяде Ване на подоконнике охранять её сон под наполнявший пространство гул «музыки дома».

Глава 2. Раз-два-три-четыре-пять…

Отоспавшись и отъевшись на новогодних праздниках у родителей, словно зверь, забившийся в нору после долгой метели, Катя возвращалась в свое логово. П‑образный двор с его жуткими игрушками, шёпотом стен и запахом гари казался далёким, как кадр из чужого фильма, затёртый временем до блёклых тонов.

– Не торчать же у мамы-папы вечно. Будем дальше жить свою взрослую жизнь, – подбадривала себя девушка в голубом пуховике, заворачивая с автобусной остановки в лабиринт хрущёвок. – Погостили – и хватит. Да и Феликс сам себя не польет. Ответственность – она такая.

Дядя Ваня гостил вместе с нею. Родители о его подвальном прошлом не знали, а запах не почуяли. Но и для Кати этот запах стал обыденностью: просто старая игрушка, живущая свою вторую жизнь. Отчасти девушка списывала свою развившуюся терпимость к остаткам плюшевого смрада на взявшуюся невесть откуда страстью к мятным карамелькам. Она таскала их горстями, будто пыталась заесть а страх, оседавший на языке пеплом из подвальных глубин.

Гоняя во рту карамельку, она вспомнила ту ночь, когда темный силуэт в капюшоне мелькал между деревьев, словно тень, оторвавшаяся от реальности. А на следующий день появились новые игрушки. Но они были свеженькие, только что из магазина, и висели они на новогодней ёлке, украшенной мишурой. А ещё запах из подвала стал слабее, будто кто‑то приглушил фитиль лампы, готовой вспыхнуть… Или это запах хвои приглушил подвальный жуткий смрад?

«А вдруг всё наладилось? Я же загадала желание и была хорошей девочкой… Ну почти», – Катя переступила порог своего подъезда, чуть помедлив. Ветер во дворе носился радостно и легко. Во дворе гуляли люди! Обычные. Их не «размазало эмоционально» на праздниках, как опасалась девушка.

У родителей ей постоянно снились кошмары про возвращение домой. Воображение рисовало всевозможные мрачные сцены: лестница в крови, маньяки в углах, гигантские пауки, которые оплели весь двор. Ощущая, как ветер щекочет щеки ее длинными волосами, Катя выдохнула, но в груди всё ещё тлел уголёк тревоги. Мотивация поскорее взять крупный заказ и съехать возросла до небес.

На входной двери Катю ждал сложенный листок, будто послание из параллельного мира.

– Хоть бы это было из Хоггвардса, – уголок рта скривился оттого, насколько реалистичной была эта мысль, и Катя развернула листок. Послание было от соседа сверху.

«Здравствуйте.

Что-то странное происходит. Давайте обсудим, пожалуйста. Позвоните или напишите мне.

Сергей, кв. 8.

8-9ХХ-ХХХ-ХХХХ»

Утрамбовав в холодильнике салатики, которые мама дала с собой, и полив Феликса, Катя написала Сергею в мессенджере. Он спустился через полчаса – с небольшим подарочным пакетом, как будто пытался подсластить горькую правду.

– Вот… новогоднее, – улыбнулся он, протягивая ей сверток. – Знаю, Вас тоже беспокоит происходящее… Может, попробуем разобраться вместе? А то я уже съезжать подумываю. А так привык тут…

Сергей оказался среднего роста парнем катиного возраста с короткой стрижкой на волосах неопределенного цвета. Кажется, русые, но цвет менялся от освещения. На шее под подбородком слева у него была небольшая абстрактная татуировка, которую Катя не смогла рассмотреть.

Парень говорил тихо, будто опасался, что стены услышат. Его отец участвовал в строительстве этого дома. Всё было нормально – пока пару месяцев назад не начались странности: перебои с электричеством, запах гари, шёпот и гудение. Катя вздохнула с облегчением: было приятно осознавать, что кто-то разделяет ее ощущения, да и что там, страдания легче выносить хотя бы вдвоем.

– Я искал в интернете – там не много. А вот в городском архиве нашел, вот, заскринил… – Телефон дрогнул в его пальцах, как живое существо.

«1953 год. Пожар в приюте № 7. Погибли 14 детей. Власти заявили о неисправности проводки. Однако свидетели утверждают, что огонь не тронул стены, а дети исчезли. Директор приюта, А. В. Громова, отстранена от должности».

Неприятный холод пробежал по шее. Буквы на бумаге словно пульсировали, будто пытались прожечь глаза.

– Этот самый приют… Он стоял на этом месте? Под нами?– Да. Дом построили поверх него – спешно, по госзаказу. Чтобы замять историю перед выборами. Там же дети… ну, вы поняли.

Уходя, Сергей скользнул взглядом по Катином брелоку – дяде Ване, как будто ища в нем зацепки. – Запах, кажется, поутих… Но надолго ли?

После ухода Сергея, устроившись в полутьме с ноутбуком на коленях, Катя атаковала поисковик: «тайна приюта на улице Усова», «почему вешают плюшевые игрушки на забор», «городские легенды Кировского района»… Результаты обескураживали: мемы, фото «странных традиций», шутки про «местных чокнутых», приправленные возмущением граждан, неодобрявших самоделки во дворах вроде лебедей из шин и кашпо из пластиковых бутылок.

Но на третьей странице обнаружился форум краеведов за 2011 год. Тема: «Что было в Кировском?» В топе – пост:

«Это проклятое место, я точно вам говорю. Там был детдом № 7. Деревянное старое здание. Приют его все звали, даже остановку так называли неофициально одно время. В 1953 году приют сгорел. Детей на ночь заперли – таков был порядок. И тут вспыхнуло. Они все сгорели заживо. Говорят, крики слышали на другом конце города и даже за мостом. Здание разобрали, сровняли с землей. А во дворе был колодец – для воды, но им не пользовались давно. После пожара его засыпали. И тоже сровняли. Говорят, из него что‑то кричало. Соседей беспокоило. Вообще история мутная, мягко говоря, но разбираться никто не стал».

Катя пролистала дальше. Еще один комментарий, значительно позже, сообщал:

«В 90-х работал дворником, хранил в подвале дома 14 инструмент. Там жутко. Когда входишь, слышишь гул и сквозь него кажется, будто кто‑то читает детские стишки. А запах… Как горелый синтепон. Как после пожара в старом доме. Никогда не выветривался. И кирпичи другие на полу, подозреваю, что там кого-то замуровали заживо».

На следующее утро Катя запаслась карамельками и снова спустилась в подвал. Замок так никто и не повесил. Обычный с виду хламовник, ничего особенного. «Запах этот только… Откуда он, интересно…» Однако, слава карамелькам, запах был терпимым.

На одном из кирпичей девушка разглядела надпись детской рукой, почти стертую: «Маша + Лева = навсегда». Она постояла, глядя на эти буквы, и вдруг почувствовала – не мыслью, а телом – как будто что-то внутри помещения втянуло воздух. Словно земля вздохнула.

Катя прошлась по подвалу. Запах концентрировался в центре, вокруг необычной старинной кладки, напоминавшей замурованную шахту или погреб. «Видимо там и есть тот самый колодец из двора приюта».