Белый налёт

— Доброе утро, мистер Мор, — сказал он. — Как спалось?

— Как в гробу.

Он засмеялся, и смех его был слишком громким для пустого холла.

— Вы сегодня куда-то собираетесь?

— В участок.

— К шерифу Холлису? — спросил он, и улыбка его на мгновение стала другой — чуть шире, чуть неправильнее, как будто он знал что-то, чего не знал я. — Передайте ему привет.

Я вышел на улицу, и туман проглотил меня сразу, как только двери закрылись. Я шёл по Сойер-стрит, мимо витрин, в которых ничего не было видно, мимо закусочной «У Мэйбл», откуда тянуло горячим жиром, мимо ломбарда с гитарами и кольцами за мутным стеклом. Люди выходили из тумана и исчезали в нём, как призраки, и я не видел их лиц.

Участок стоял на углу Сойер-стрит и Гарроу-стрит, приземистое здание из серого камня, с флагом на фасаде, обвисшим от влаги. Я поднялся по ступеням, вытер ноги о решётку и вошёл внутрь, где пахло бумагой, кофе и мокрой шерстью.

Шериф Холлис сидел в своём кабинете, за столом, заваленным папками, и когда я вошёл, он поднял голову, и на лице его отразилось не удивление, а что-то похожее на усталость, как будто он ждал меня и надеялся, что я не приду. Это был крупный мужчина лет пятидесяти, с обвисшими щеками и тяжёлыми руками, в рубашке с закатанными рукавами, и на столе перед ним лежала пачка сигарет — та же марка, что и у меня, и рядом стояла чашка с остывшим кофе.

— Мистер Мор, — сказал он, не вставая. — Присаживайтесь.

Я сел на стул напротив, и стул скрипнул подо мной, как живой.

— Вы знаете, зачем я здесь.

— Догадываюсь. — Он откинулся в кресле, и кресло тоже скрипнуло. — Дело вашей жены. Три года прошло. Официально закрыто.

— Я знаю, что закрыто. Я хочу знать, почему.

— Потому что доказательств нет. — Он развёл руками. — Самоубийство. Медицинское заключение. Свидетелей нет. Всё чисто.

— Она не убивала себя.

Холлис молчал. Он смотрел на меня долго, и в его взгляде было что-то, чего я не мог прочитать — может, жалость, может, страх, может, просто усталость человека, который слишком часто повторял одни и те же слова.

— Мистер Мор, — сказал он наконец. — Я понимаю, что вам тяжело. Я понимаю, что вы не верите. Но я не могу открыть дело, которое закрыто, на основании того, что вы чувствуете.

— Я не прошу открывать. Я прошу показать материалы.

— Материалы уничтожены.

— Что?

— Срок хранения. Три года. Дело признано бесперспективным, материалы уничтожены согласно регламенту. — Он говорил ровно, как по бумаге, и я понял, что он повторял эти слова не в первый раз, и, возможно, не в последний.

— Уничтожены, — повторил я, и голос мой прозвучал глухо, как из-под воды.

— Да. — Холлис взял чашку, посмотрел в неё, поставил обратно. — Мне жаль.

Я смотрел на него и думал о том, что он врёт. Не так, как врут, когда скрывают правду, а иначе — как врут, когда не могут сказать то, что знают, потому что правда слишком тяжёлая или слишком опасная. Его руки лежали на столе, и одна из них, правая, чуть заметно дрожала, и я подумал, что это не от старости.

— Вы знали её, — сказал я. — Эвелин. Вы знали её лично.

— Знал. — Он кивнул. — Хороший человек был. Жалко.

— Вы были на похоронах.

— Был.

— Вы видели тело.

Пауза. Холлис смотрел на меня, и что-то в его лице изменилось, неуловимо, как тень, проползшая по стене.

— Видел, — сказал он тихо. — Как и вы.

— Я не помню.

— Я знаю. — Он отвернулся, посмотрел в окно, за которым туман стоял стеной. — Вам не повезло, мистер Мор. Вам очень не повезло.

Он сказал это так, что я понял: он знает больше, чем говорит, но не скажет ничего, и не потому что не хочет, а потому что боится. И от этого понимания в груди у меня стало холодно, как будто в меня влили ещё одну порцию речной воды.

Я встал. Холлис не попытался меня остановить.

— Мистер Мор, — сказал он, когда я уже взялся за ручку двери. — Если вы что-то найдёте — приходите. Но не копьте в одиночку. Это плохо кончается.

Я вышел, не оборачиваясь.

Обратный путь я не помню. Туман стал гуще, или мне так казалось, и улицы были пусты, и только редкие машины проползали мимо, светя жёлтыми фарами, как глаза в темноте. Я шёл по Сойер-стрит, потом свернул на Гарроу, и ноги сами привели меня к старому парку — тому самому, который я видел из автобуса, с качелями без сидений и каруселью, вросшей в мёрзлую землю.

Я вошёл в парк. Снег лежал нетронутый, и мои шаги оставляли тёмные следы, как раны на белой коже. Я шёл по аллее, мимо голых деревьев, чьи ветки были похожи на трещины, и туман был таким плотным, что я не видел дальше трёх шагов.

И тогда я увидел её.

Она сидела на скамейке, в глубине аллеи, и это была Эвелин — в том самом синем платье, в котором я её похоронил, с белым воротником, без пальто, без шапки, без шарфа, и снег ложился ей на плечи и на волосы, и она не замечала этого. Она смотрела на меня, и лицо её было спокойным, как у человека, который ждал долго и дождался.

Я остановился. Сердце ударило в грудь, и я почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— Джек, — сказала она. Голос был тихий, но я слышал его ясно, несмотря на туман, который должен был бы заглушить любые звуки.

Я не двинулся с места. Я знал, что её нет. Я знал, что это бред, галлюцинация, игра больного мозга, побочный эффект, как сказал Лэнг. Но я стоял и смотрел, потому что не мог не смотреть.

— Ты обещал, — сказала она.

— Что я обещал? — спросил я, и голос мой сорвался, как струна.

Она не ответила. Она просто смотрела на меня, и снег падал на неё, не тая, и я подумал, что так не бывает, что снег должен таять на живом человеке, и, значит, она не живая, и, значит, это бред, и всё-таки я сделал шаг к ней.

Она встала. Медленно, как в воде. И пошла вглубь аллеи, не оборачиваясь. Я пошёл за ней, и ноги мои увязали в снегу, и туман смыкался за спиной, и деревья стояли вокруг, как чёрные стражи.

Потом она исчезла. Просто растаяла, как дым, между двумя шагами. Я остановился. Я стоял один в глубине парка, и вокруг был только снег, и туман, и тишина.

Я обернулся, чтобы найти скамейку, на которой она сидела. И нашёл её. Скамейка была старая, деревянная, с облупившейся краской. И на ней, на сиденье, среди свежего снега, был отпечаток — вмятина, как будто кто-то сидел здесь долго, продавив снег до дерева. Я смотрел на этот отпечаток, и в горле у меня пересохло.

Я достал сигарету. Пальцы тряслись так, что я не мог попасть в рот. Спичка сломалась. Вторая загорелась. Дым был сладким, и я стоял в тумане, курил, смотрел на вмятину в снегу и не знал, что думать.

В номер я вернулся уже в сумерках. Не помню, как дошёл. Не помню, как поднялся по лестнице. Помню только, что сидел на кровати, и в комнате было темно, и я не зажигал свет, потому что боялся увидеть в зеркале то, чего там быть не должно.

Потом я взял диктофон. Кассета шуршала, отсчитывая метры.

— Рут. Продолжение. — Голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Был у шерифа. Холлис. Материалы уничтожены. Три года. Регламент.

Пауза. Я смотрел в темноту перед собой.

— Потом я пошёл в парк. Старый парк, у реки. И увидел Эвелин. Она сидела на скамейке. В синем платье. Без пальто. Сказала, что я обещал. Потом ушла.

Я замолчал. В темноте было тихо, только радиатор шипел под окном.

— Лэнг говорит, это лекарства. Что я вижу то, чего нет. Может, он прав. Может, я сумасшедший. Но на скамейке остался отпечаток. Вмятина в снегу. Я не знаю, что это значит.

Ещё пауза. Я слушал своё дыхание, и оно казалось чужим.

— Холлис сказал: не копай в одиночку. Это плохо кончается. Я не знаю, что он имел в виду. Может, он просто боится. Может, он знает.

Я выключил диктофон. Кассета щёлкнула. Тишина.

Запишу. Пока помню.

Холлис. Материалы уничтожены. Он врёт. Или не врёт, но боится.

Эвелин в парке. Синее платье. Снег не таял на ней. Отпечаток на скамейке. Я не знаю, что это было. Галлюцинация не оставляет следов. Или оставляет?

Лэнг. Лекарства. Он говорит — побочные. Может, прав.

Завтра — архив. Лэнг обещал распорядиться. Медкарта Эвелин. Моя медкарта. Я узнаю, что было в восемьдесят первом.

Запах жжёного сахара. Я чувствую его сейчас. В номере. Откуда?

Я лёг, не раздеваясь, и лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где трещина разветвлялась надвое. За стеной было тихо, и я ждал шагов, но шагов не было. Я думал о Холлисе, о его дрожащей руке, о том, как он сказал: «Вам очень не повезло». Я думал об Эвелин в парке, о снеге, который не таял на её плечах, об отпечатке на скамейке. Я думал о завтрашнем дне, об архиве, о папках, в которых, возможно, лежит правда.

И ещё я думал о сигаретах. О том, что привкус у них сладкий, и что я замечаю это уже третий день подряд, и что, может быть, стоит наконец сменить марку.

Потом я забыл об этом.