Холостой ход

Расходились около одиннадцати. У дверей Костя хлопнул его по плечу:

— Ладно. Не грузись. В следующую пятницу как обычно.

— Как обычно.

Костя ушёл направо, к своему дому. Андрей пошёл налево, вдоль набережной.

Было холодно и тихо. Фонари стояли через один, остальные не горели с весны. Вода плескалась о бетон. Андрей шёл медленно, сунув руки в карманы, и думал.

Обычно после пятничного пива он не думал ни о чём. Шёл, слушал, как стучат по асфальту ботинки, приходил домой, включал телевизор, засыпал. А сейчас в голове крутилось одно: пролетел — и вспомнить нечего.

Ладно, этот год. А позапрошлый? Он попробовал. Та же работа, те же улицы, здания. Кажется, тогда умерла мать Кости, и они ездили на похороны в район. Это он помнил — серое небо, грязь на кладбище, Костя молчит всю дорогу. А кроме этого?

А три года назад? Пять? Десять?

Он перебирал годы, как перебирают в темноте ключи на связке, пытаясь на ощупь найти нужный. И ключей было мало. Подозрительно мало для человека, который прожил сорок пять лет. Он нащупывал какие-то отдельные вещи — похороны, ремонт, новый начальник, — но между ними не было ничего. Ни лиц, ни разговоров, ни запахов. Ровная серая гладь, как озеро в безветрие.

И снова, как тогда, перед телевизором, мысль упёрлась в стену. Гладкую, холодную. И отскочила.

Андрей остановился. Он стоял у лодочной станции, у перевёрнутых лодок. За ними светилось красное — коптильня Семёныча. Пахло ольховым дымом.

Семёныч сидел на своём ящике, в ватнике и шапке, и курил. Он поднял голову.

— Здорово, — сказал он.

Андрей замер. За двадцать лет Семёныч не сказал ему ни слова. Кивал — да. Но не говорил.

— Зздрово, — ответил Андрей слегка заплетающимся языком.

Семёныч смотрел на него внимательно, прищурившись, словно что-то прикидывал. Потом выпустил дым и отвернулся к воде.

— Ну иди, иди, — сказал он. — Поздно уже.

Андрей пошёл. Запах дыма шёл за ним до самого дома, и от этого запаха внутри что-то тихо, тонко ныло — как зуб, который болит не сейчас, а когда-то.

Телевизор он в ту ночь не включил. Лёг в темноте и долго смотрел в потолок.

Пролетел — и вспомнить нечего.

Костя сказал это и забыл через минуту, переключившись на футбол. А Андрей не мог переключиться. Мысль сидела в нём, как заноза. Маленькая, почти незаметная. Но стоило шевельнуться — и она давала о себе знать.

Около трёх ночи он встал, пошёл на кухню, налил воды в синюю кружку и выпил её у окна. Озеро было чёрное. Над ним стояли звёзды, и одна, низкая, отражалась в воде дрожащей дорожкой.

Андрей смотрел на неё и почему-то не мог отвести глаз.

Он не знал, сколько так простоял. Но когда вернулся в постель, у него было странное чувство, будто он только что стоял на этом месте не один.

Интерлюдия II. Мыс

Четырнадцатое мая.

В три сорок Андрей спал, повернувшись к стене, и ему ничего не снилось. А в три сорок одну он уже сидел на кровати, и ноги его стояли на полу, и в голове была одна мысль, твёрдая и прозрачная, как стекло:

На мыс. К рассвету. Успеть.

Не «хорошо бы» и не «может, съездить». Просто — так будет. Так уже есть.

Тело оделось быстро, в темноте, не включая света, и почему-то безошибочно: свитер, старая куртка, ботинки с толстой подошвой, которые Андрей надевал раз в год, на кладбище. Взяло с тумбочки телефон. Постояло у двери, словно прислушиваясь к чему-то. И вышло.

До мыса было полтора часа по камням. Андрей не ходил туда лет десять: зачем, если мыс и так виден из окна.

Тело шло так, будто ходило туда каждый день. Сначала вдоль набережной, мимо тёмных лодок, потом по грунтовке за последними домами, потом через сосняк, где под ногами пружинила хвоя. Потом начались камни — большие, серые, мокрые от росы. Тело перепрыгивало с одного на другой, не глядя под ноги, и ни разу не оступилось. Андрей бы оступился на третьем.

Тот, кто вёл тело, спешил. Не суетливо — радостно. Так спешат на поезд, который увезёт домой. Небо на востоке уже серело, и он то и дело поднимал голову, проверяя: успеваю? Успеваю.

На самом конце мыса лежал большой плоский валун, нависший над водой. Тело забралось на него, село, обхватило колени руками.

И стало смотреть.

Там, откуда он пришёл, не было дали.

Нет, не так. Расстояния там были, и огромные. Но не было того, что здесь называют горизонтом: черты, за которую нельзя заглянуть. Там всё было видно сразу и целиком. Любую точку можно было рассмотреть так же ясно, как ближнюю. Не было ничего, что скрывалось бы за краем. И поэтому не было этого чувства — когда смотришь туда, где кончается вода и начинается небо, и знаешь, что дальше есть ещё, но тебе туда не заглянуть, и от этого внутри что-то тянется, тянется, как струна.

Он слыхал об этом чувстве, многие рассказывали в красках. У здешних людей было для него сотня слов: тоска, простор, даль, зов, светлая грусть. Он их все знал и ни одного не понимал.

А теперь — понимал.

Вода сначала была серая, как олово. Потом у самого края, на черте, появилась тонкая розовая полоска, и вода под ней тоже порозовела, будто кто-то провёл кистью. Полоска росла. Розовое стало золотым, золотое — белым, и вдруг, сразу, из-за черты показался край солнца, и по воде к валуну побежала дорожка — живая, дрожащая, прямо к нему.

Тело заплакало.

Оно не всхлипывало, не закрывало лица. Просто сидело, и слёзы текли по щекам, капали на куртку, а тело не вытирало их, потому что тогда пришлось бы отвести глаза.

Вот. Вот она — даль. Вот что они чувствуют, что видят каждый день и даже не замечают.

Потом он вспомнил про телефон, достал его, неловко, мокрыми пальцами, нашёл камеру и сделал снимок. Посмотрел на экран. Там была картинка — плоская, маленькая, красивая. Не то.

Он сделал ещё. И ещё. Солнце поднималось, вода менялась от розовой к серебряной, и он снимал каждую минуту, как будто надеялся, что в каком-нибудь кадре это поместится целиком. Тридцать снимков, тридцать один.

Не помещалось.

Он знал, что так будет. Он знал, что снимки останутся здесь, в этом телефоне, у этого тела, а он уйдёт, и унесёт с собой только то, что внутри. И что тот, кому останутся снимки, даже не поймёт, что на них. Посмотрит, пожмёт плечами — красиво — и пролистает дальше.

И всё равно снимал. Это было похоже на то, как люди здесь оставляют записки в бутылках. Без надежды, что прочтут, — просто чтобы не уйти совсем бесследно.

В пять пятьдесят восемь он сделал последний снимок и опустил телефон.

Солнце поднялось над водой целиком, и стало обычным утренним солнцем. Дорожка на воде рассыпалась на блики. Где-то закричала чайка.

Он посидел ещё немного.

Потом — выход.

Андрей сидел на мокром валуне, на краю мыса, в ботинках для кладбища, и щурился на солнце. Щёки были мокрые и стянутые, как после ветра. Колени затекли. В руке был телефон.

Он не удивился. Удивление — это когда ты понимаешь, что что-то не так. А Андрей не понимал ничего: ни где он, ни зачем, ни как сюда попал. Мысль пыталась за что-то зацепиться — и соскальзывала, как пальцы по мокрому камню.

Тело встало. Медленно, неуклюже, с кряхтением слезло с валуна. На третьем камне Андрей оступился и чуть не упал.

Обратно он шёл два часа.

На работу он опоздал на сорок минут. Первый раз за много лет.

Костя, сдававший смену, посмотрел на него удивлённо:

— Ты чего? Заболел?

— Нет, — сказал Андрей.

— Глаза красные.

— Ветер.

Костя пожал плечами и ушёл. Андрей сел за стол, открыл журнал и долго смотрел в одну строчку, не читая.

Внутри было пусто и светло, как в комнате, откуда только что вынесли мебель. И грустно — непонятно о чём. Словно он что-то потерял, но не помнил, что это было, и даже не был уверен, что оно у него вообще было.

К обеду грусть прошла.

К вечеру он уже думал, что утром просто проспал.

А тридцать один снимок рассвета так и остался в телефоне — записка в бутылке, которую некому было прочесть.

Глава 3. Таблица

В субботу Андрей проснулся поздно, в девять, с тяжёлой головой и с той же занозой внутри.

Он выпил кофе у окна. Озеро было ясное, синее, в мелкой ряби. Над водой кружили чайки. Обычная суббота: можно было бы сходить в магазин, потом включить телевизор и просидеть так до вечера. Он даже взял пульт. Подержал. И положил обратно.

Вместо этого он достал из ящика стола старую общую тетрадь в клетку — такие он покупал пачками для рабочих заметок — и линейку.

Андрей был инженер. Когда у инженера что-то не сходится, он не гадает. Он чертит таблицу.

Он расчертил разворот на колонки. Подумал. Подписал сверху аккуратным чертёжным почерком:

Год. Возраст. Где жил. Работа. События. Люди. Что помню сам.

Последнюю колонку он добавил, немного помедлив. Он не смог бы объяснить, чем «События» отличаются от «Что помню сам». Но чувствовал, что отличаются.

Начал с этого года и пошёл вниз, назад.

2026. Сорок пять лет. Квартира на Озёрной. Подстанция механического завода, инженер. События — он подумал — замена выключателя в феврале. Люди — Костя, Галина Петровна, Лёша из «Причала». Что помню сам — мороз, искры от болгарки, Костя ругается.

Одна строчка. На целый год.

2025. Сорок четыре. Та же квартира, та же работа. События — похороны Костиной матери. Он записал. Потом зачеркнул: похороны были, кажется, в двадцать четвёртом. Или в двадцать третьем? Он не был уверен.

Он пошёл дальше, всё медленнее. Колонки «Где жил» и «Работа» заполнялись легко — там всё было одно и то же, можно было просто ставить кавычки. А вот «События» пустели с каждой строчкой. А «Что помню сам» пустела ещё быстрее.

К 2015 году Андрей отложил ручку и посмотрел на разворот.

Таблица была похожа на однолинейную схему подстанции, в которой забыли нарисовать половину оборудования: шины есть, а отходящих линий нет. Ровные столбики кавычек — и пустота. Десять лет жизни умещались в восемь строчек, и в половине из них стояли вопросительные знаки.

Тогда он решил зайти с другой стороны. Если память не работает, работают документы.

В шкафу, на верхней полке, стояла картонная папка-скоросшиватель с надписью маминым почерком «Андрюша. Документы». Он снял её, сдул пыль и сел на пол.

Свидетельство о рождении. Аттестат. Диплом института — красный, с отличием. Это он помнил смутно: да, кажется, учился хорошо. Трудовая книжка: механический завод, механический завод, механический завод — двадцать лет одна запись.

А дальше начались вещи, которых он не помнил.

Сертификат, плотная глянцевая бумага с синим орнаментом. Настоящим подтверждается, что Андрей Павлович Ветров успешно завершил курс английского языка и сдал экзамен на уровень B2 (Upper-Intermediate). Город областной. 2016 год. Печать, подпись.

Андрей перечитал дважды. Он не знал английского. Совсем. В школе у них был немецкий, а в институте — тоже немецкий, на тройку. Он с трудом читал надписи на импортном оборудовании и каждый раз лез в словарь.

Он положил сертификат на пол, рядом с собой. Взял следующий лист.

Свидетельство на рационализаторское предложение. Механический завод, 2019 год. «Схема ускоренного автоматического ввода резерва с адаптивной логикой выбора приоритетного источника». Автор — Ветров А. П. К свидетельству была подколота пожелтевшая копия схемы на четырёх листах.

Андрей развернул её на полу и долго смотрел.

Это была его специальность. Он знал каждое обозначение, каждую букву на этих листах. Он мог прочитать любую цепь по отдельности. Но целиком схема не складывалась у него в голове. Она была сделана не так, как сделал бы он. Она была сделана лучше — изящно, экономно, с какими-то обходными решениями, до которых он бы не додумался и за десять лет. Как будто смотришь на собственный почерк и видишь в нём стихи, которых никогда не писал.

Внизу последнего листа стояла подпись. Его подпись. Только чуть увереннее, с размашистым хвостом на «в», какого он никогда не делал.

А в углу на полях, карандашом, мелко было приписано: «Красиво. Жаль, не запомнит».

Андрей перечитал эту приписку раз пять. Почерк был его.

Потом он нашёл ещё два документа. Их он нашёл бы и не глядя, потому что знал, что они там. Но никогда в них не вчитывался.

Свидетельство о заключении брака. Ветров Андрей Павлович и Соколова Елена Викторовна. 2004 год.

Свидетельство о рождении дочери. Ветрова Анна Андреевна. 2005 год.

Свидетельство о расторжении брака. 2012 год.

Лена. Он помнил её лицо — светлые волосы, ямочка на левой щеке. Помнил, как она уходила: стояла в прихожей с сумкой, а Аня, семилетняя, держала её за руку и смотрела на него. Помнил, что Лена сказала тогда что-то вроде «ты стал другим». Или «ты стал никаким»? Он не помнил точно.

А как они познакомились? Где? Как он сделал предложение? Свадьба — какая была свадьба?

Почти ничего, короткие картины былого, как вспышки молнии тёмной ночью, в остальном гладкая, холодная стена.

Он знал, что любил её. Это было как надпись на табличке: «Любил». Факт. Но за табличкой ничего не было. Ни одного вечера, ни одного разговора, ни одного запаха её волос. Как будто ему рассказали про чужую жизнь, а он кивнул и запомнил главное.

К обеду Андрей сидел на полу среди бумаг уже третий час. Ноги затекли. Солнце переползло с одной стены на другую.

Он взял с полки ещё одну вещь — толстый семейный альбом в бархатной обложке, тоже из родительской квартиры. Подумал: если не помню последних двадцати лет, может, хоть детство помню хорошо. Говорят, старики детство помнят лучше, чем вчерашний день.

Он открыл первую страницу.

Вот он — года три, на трёхколёсном велосипеде во дворе, в смешной панамке. Андрей сразу вспомнил этот день: солнце, жёлтый велосипед, отец стоит у подъезда и смеётся.

Вот он на ёлке в детском саду, в костюме зайчика, с картонными ушами. И это он помнил: ёлка, мишура, воспитательница в синем платье.

Вот у отца на плечах на первомайской демонстрации. С красным флажком. Помнил: высоко, шумно, отец держит за ноги.

Он перелистывал страницы и с облегчением узнавал каждую фотографию. Значит, детство на месте. Значит, всё в порядке.

А потом он остановился.

Потому что заметил одну вещь. Сначала смутно, потом всё яснее.

Он вспомнил день с велосипедом — и в этом воспоминании видел себя. Свою панамку, свои ноги на педалях, своё лицо. С того места, где стоял фотограф. Чуть сверху, чуть сбоку.

Но ведь так не бывает. Когда помнишь что-то сам, ты помнишь это своими глазами. Ты видишь руль велосипеда, свои руки на руле, двор впереди. Ты не видишь своего лица.

Он проверил ёлку. То же самое. Он видел зайчика с картонными ушами — снаружи, от дверей, оттуда, откуда снимали. А что видел сам зайчик — ёлку снизу? лица взрослых? — этого не было.

Он проверил демонстрацию. Отцовские плечи, флажок. Снаружи. Из толпы.

Андрей медленно закрыл альбом и попробовал вспомнить из детства что-нибудь, чего нет на фотографиях. Что угодно. Детский сад без ёлки. Двор без велосипеда. Лицо соседского мальчишки, вкус маминых пирожков, ссадину на коленке, свою первую игрушку.

Ничего не было. Ничего, кроме этих картинок, сделанных чужим аппаратом.

Как будто кто-то выдал ему вместо детства альбом. Несколько точек, чтобы было за что зацепиться. Чтобы, если спросят, было что ответить.

Чем-то это было похоже на реперные точки в геодезии — колышки, вбитые в землю, по которым потом выставляют всю остальную разметку. Колышки есть. А земли между ними нет.

Вечером Андрей сидел за кухонным столом над тетрадью. Таблица была закончена. Он посчитал строчки в колонке «Что помню сам».

Сорок одна. За сорок пять лет.

Он долго сидел, не включая свет. Озеро за окном темнело, синее становилось серым, потом чёрным.

Думать о том, что всё это значит, было страшно. И он не думал. Он думал о простом, о том, о чём умел думать: о неисправности. Если у системы пропадают данные — значит, неисправность. Если есть неисправность, значит, надо звать специалиста.

Но какого? Невролога? Он представил себе районную поликлинику: очередь, усталая врачиха, «а что вас беспокоит?» — «у меня пропало двадцать лет» — и направление на МРТ через три месяца.

Он полез в карман куртки за сигаретами, хотя бросил курить пять лет назад и сигарет там быть не могло. Сигарет и не было. Но пальцы нащупали бумажник, и Андрей зачем-то его открыл.

Между двумя сторублёвками лежала визитная карточка. Белая, плотная, без всяких украшений.

Марк Ильич Гордон. Психолог. Работа с памятью. Ул. Береговая, 7, второй этаж.

И телефон.

Андрей не помнил, откуда она у него. Не помнил, кто её дал, когда, зачем. Никогда в жизни он не ходил к психологам и не собирался.

На обороте карандашом, тем же мелким почерком, что и на полях схемы, — его почерком — было написано одно слово:

«Пора?».

Интерлюдия III. Сон

В воскресенье Андрей собирался позвонить по номеру с визитки. Он решил это ещё с вечера: в воскресенье, часов в одиннадцать, когда будет прилично. Лёг около полуночи, поставил будильник на девять.

В восемь пятьдесят девять, за минуту до звонка, рука сама вытянулась из-под одеяла и выключила будильник.

А потом вернулась обратно, в тепло.

Тот, кто пришёл в это утро, пришёл за одним: за тяжестью.

Там, откуда он был, не уставали. Никогда. Там не было ни тела, которое просит покоя, ни ночи, которая его даёт. Он знал про сон всё — циклы, фазы, медленные волны мозга. Но знать про сон и спать — это как знать про воду и плыть.

И вот он лежал.

Одеяло было тяжёлое и тёплое. Подушка под щекой — мягкая и чуть-чуть влажная от дыхания. Ноги, руки, всё тело налилось чем-то густым, медленным, как мёд, и каждая мышца понемногу отпускала то, что держала. Он чувствовал, как тело делается всё тяжелее, будто тонет в кровати, — и это было лучшее, что он испытывал за очень долгое время.

Как они могут это не любить. Как они могут каждое утро вскакивать от звона.

Он задремал. Ему что-то приснилось — обрывками, не связанными между собой: синяя вода, лодка, чья-то рука, протягивающая хлеб. Сны были чужие, здешние, сделанные из того, что тело видело когда-то, — и он смотрел их, как смотрят чужие фотографии, с нежностью и любопытством.

Проснулся. Перевернулся на другой бок, медленно, с наслаждением, слушая, как скрипит кровать. Подтянул одеяло к подбородку. Улыбнулся в подушку.

И снова уснул.

В одиннадцать в прихожей зазвонил телефон. Тот, кто спал, слышал его сквозь сон — далёкий, ненастоящий, как звонок в соседней квартире. Он не пошевелился.

В двенадцать телефон зазвонил снова. Потом ещё. Потом пришло сообщение — тихое «блям».

За окном прошёл дождь, мелкий и ровный, и он лежал и слушал, как капли стучат по карнизу. Так стучат пальцы по столу, когда кто-то задумался.

Потом дождь кончился, и в окно вылезло бледное солнце, и пятно света медленно поползло по одеялу. Он лежал и чувствовал, как оно греет колено. Потом бедро. Потом ушло на пол.

Он спал и просыпался, просыпался и спал. Ему некуда было спешить. Впервые за всё время, сколько он себя помнил, ему было некуда спешить.

В четыре часа дня выход случился так тихо, что его можно было не заметить. Просто тело перестало быть мёдом и стало просто телом. Тёплым, немного затёкшим, с отлёжанной рукой.

Андрей открыл глаза и посмотрел на часы. Четыре ноль семь.

Он сел на кровати. За окном садилось солнце, красное, над мысом.

«Ничего себе, — подумал он. — Отоспался».

Он чувствовал себя странно. Выспавшимся — да, и при этом каким-то пустым и мягким внутри, как подушка, из которой вытрясли перья. И немного грустным, непонятно отчего. Как будто проводил кого-то на поезд.

В прихожей лежал телефон. Девять пропущенных от Кости и одно сообщение:

«Ты живой там??? Наташка пирог испекла, приходи. Не придёшь — обижусь».

Андрей перезвонил, извинился, сказал, что проспал.

— До четырёх?! — заорал Костя так, что пришлось отодвинуть трубку от уха. — Ну ты даёшь, Палыч. Я уж думал, тебя инсульт хватил. Ладно. Пирог тебе оставим.

Андрей положил трубку. Посмотрел на визитку, которая лежала на тумбочке под телефоном. «Пора?».

Звонить психологу в воскресенье вечером было уже неприлично.

Он решил: завтра, с работы, в обед.

Глава 4. Первый приём

В понедельник, в обеденный перерыв, Андрей вышел во двор подстанции, встал за трансформатором, чтобы никто не видел, и набрал номер с визитки.

Гудки шли долго. Он уже хотел сбросить, с каким-то даже облегчением, когда в трубке щёлкнуло и спокойный мужской голос сказал:

— Слушаю.

— Здравствуйте, — Андрей откашлялся. — Я… у меня ваша визитка. Мне бы на приём. Я по поводу… — он запнулся, не зная, как это назвать. — По поводу памяти.

В трубке помолчали. Ровно столько, чтобы Андрей успел почувствовать себя дураком.

— Сегодня в шесть сможете? — спросил голос.

Ни имени, ни подробностей, ни «а что именно вас беспокоит». Просто: в шесть.