Читать книгу Тайна янтарного витража (Юрий Краюшкин) онлайн бесплатно на Bookz
Тайна янтарного витража
Тайна янтарного витража
Оценить:

5

Полная версия:

Тайна янтарного витража

Юрий Краюшкин

Тайна янтарного витража

Глава 1. Заказ

Дождь начался ещё на Заводской, мелкий и цепкий, и к тому моменту, как Кира вышла из автобуса, превратился в сплошную серую сетку. Поздняя осень в Москве — время, когда город будто выключают из розетки: свет тускнеет, звуки глохнут, и люди ходят, втянув головы в плечи, словно извиняясь за то, что вообще на улице.

Кира остановилась у кованой ограды и подняла взгляд. Особняк стоял в глубине заросшего сада — двухэтажный, дореволюционный, с лепниной, осыпавшейся на углах, и длинными окнами, за которыми не горело ни одного света. Дом казался тёмным даже днём. Не пустым — именно тёмным, как человек, который закрыл глаза и не хочет, чтобы его разглядывали.

«Ничего, — подумала она. — Я тоже не люблю, когда на меня смотрят».

Звонок у ворот прозвучал один раз — Марк открыл раньше, чем она успела убрать палец с кнопки. Будто ждал за дверью всё это время.

— Кира Андреевна? — голос у него был ровный, без приветственной улыбки. Лицо — ещё меньше: высокие скулы, глубокая тень под глазами, взгляд, который фиксировал, а не смотрел. Он оценивал её, как оценивают груз: можно ли доверить.

— Просто Кира, — сказала она и протянула руку.

Он пожал её коротко, крепко. Ладонь сухая, холодная. И тут же отвернулся, пропуская её внутрь, — жест одновременно вежливый и отстранённый, будто она не гость, а документ, который нужно принять и убрать в папку.

Прихожая пахла пылью, воском и чем-то ещё — старым деревом, которое долго не трогали руками. Под ногами скрипнул паркет, и звук унёсся по коридору, как по скрипучей лестнице, — дом был длинный, и эхо жил в нём глубже, чем люди.

— Позвольте вопрос, — сказала Кира, снимая перчатки. — Обычно реставратору показывают объект сразу. Вы неделю переписывались со мной, уточняли, работаю ли одна, есть ли у меня помощники, прихожу ли я по адресу из договора. Это больше похоже на найм охранника, чем на мастерскую.

Марк шёл впереди, не оборачиваясь.

— Потому что и есть найм, — ответил он. — С оговоркой: объект не должен увидеть никто, кроме вас. Пока работа не завершена. Ни фотограф, ни подмастерье, ни ваш поставщик стекла. Работа одна, в изоляции, в срок.

— Срок какой?

— Месяц. Желательно меньше.

— Желательно, — повторила она с лёгкой усмешкой. — Это слово реставраторы не любят. Скажите лучше: сколько витраж должен быть в идеале.

Он остановился у высокой двери в конце коридора, и только тогда посмотрел на неё снова. При свете узкого окна его глаза оказались светло-серыми, почти прозрачными — и в них было что-то тяжёлое, как у человека, который слишком долго нёс что-то на спине и уже не помнит, как это — не нести.

— Дядя умер тридцать один день назад, — сказал он ровно, словно зачитывал строку из протокола. — Официально — несчастный случай. Он упал с лестницы в этой же комнате, где стоит витраж. Полиция закрыла дело. Город говорит другое: проклятие коллекции. Он всю жизнь собирал редкости, и все, кто к ним прикасался, рано или поздно… заканчивались плохо.

Кира подняла бровь.

— Вы сами в это верите?

— Нет, — ответил Марк. — Но я верю в то, что кто-то в это верит достаточно сильно, чтобы дома, где хранилась коллекция, не стоят пустыми. Поэтому мне нужно, чтобы витраж был восстановлен быстро, до зимы, и чтобы никто не знал, что он вообще существует. Именно поэтому я ищу реставратора без имени. Вас нет в каталогах, вы не публикуетесь, о вас знают три человека. Это хорошо.

— Для вас, — заметила она. — Для меня — как будто меня прячут.

— Иногда прятать — значит защищать.

Он открыл дверь.

Кира вошла — и на мгновение забыла, зачем пришла.

Гостиная была огромной, во всю ширину дома. Стены — в панелях тёмного дуба, потолок — с потемневшей лепниной, пол — застелен грубым брезентом, чтобы не страдал паркет. Всё это она отметила потом, автоматически, как фон. Фоном было всё, кроме окна.

Точнее — того, что стояло посреди комнаты на двух козлах, задрапированных в чёрную ткань, как накрытое тело.

Марк подошёл первым и взял ткань за угол.

— Готовы? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое. Не тепло. Скорее — напряжённость человека, который сейчас откроет то, что открывать боится.

— Я реставратор, — сказала Кира. — Я готова к чему угодно. Кроме, пожалуй, скуки.

Он отдёрнул ткань.

И Кира поняла, что впервые в жизни видит настоящий янтарный витраж.

Панель высотой в полтора метра — десятки, сотни кусочков янтаря, вмонтированных в свинцовые прожилки, как драгоценные осколки, пойманные в ловушку. Оттенки перетекали от молочно-белого, почти опалового, к густому медовому и тёмному, коньячному, с прожилками внутри — как будто внутри каждого кусочка застыл поток смолы, побежавший миллион лет назад по стволу дерева. Комната наполнялась странным светом: даже в сумраке янтарь как будто тлел изнутри, тёплый, старинный, живой.

— Господи, — выдохнула Кира. Она осторожно присела, приблизила лицо к стеклу. — Это балтийский янтарь. Разных эпох. Здесь минимум три партии — смотрите, вот эти кусочки старше, в них больше помутнения, а эти просвечивают по-другому. Кто-то собирал их годами. Десятилетиями.

— Ими собирались очень долго, — сказал Марк тихо. — Дядя говорил, что это семейное. Что витраж передавали. Я не знал, что он его сюда перевёз.

Кира достала лупу и начала вести ею по поверхности, вдоль свинцовых прожилок. Она видела трещины — три старых, давно заполненных, и одну свежую, которая бежала по диагонали, расколотя два кусочка. Видела копоть в углах, следы замытой реставрации в начале прошлого века. Видела всё то, что должна была видеть.

И ещё она видела то, чего видеть не должна была.

В третьем сверху ряду, в кусочке янтаря размером с ноготь большого пальца, под поверхностью — внутри смолы — была выцарапана тонкая линия. Настолько тонкая, что её нельзя было заметить снаружи: она проступала только на просвет, когда свет падал строго сзади, сквозь толщу камня. Кира чуть повернула голову, ловя угол.

Линия была не одна. Их было много — густая россыпь коротких штрихов, как резьба, как письмо. Или как шифр.

Она выпрямилась слишком резко, и колено ударило о козлы. Марк был тут же — не заметить его она не успела: он оказался рядом так быстро, будто ждал её реакции.

— Что вы увидели? — спросил он. Голос был спокойный. Слишком спокойный.

Кира смотрела на него снизу вверх. Внутри у неё холодело, но голос она держала ровным — так же ровно, как держал он.

— Я вижу работу реставратора начала двадцатого века, — ответила она. — Очень хорошую работу. Хотите полный отчёт — присылайте договор с разбивкой по этапам.

— Что вы увидели, — повторил он. Это уже не был вопрос.

Пауза затянулась. Дождь стучал по окнам. Янтарный витраж тлел между ними тёплым, терпеливым светом, как свеча, которая горит уже сотню лет и привыкла ждать.

— Тонкие линии внутри янтаря, — сказала наконец Кира. — Не трещины. Не природные включения. Они слишком прямые. Кто-то выцарапал их с изнанки, до сборки панели, а может — прямо в сырой смоле. Это письмо. Или метки. Я не знаю. Но это не украшение.

Марк закрыл глаза. На одно длинное мгновение его лицо стало старше — лет на десять, и Кира вдруг увидела в нём не заказчика, а человека, который очень устал.

— Знаете, — сказал он, — я надеялся, что ошибётесь. Что вы просто хороший мастер и вы быстро закончите, я заплачу, и мы забудем, что этот дом существует. — Он открыл глаза. — Раз вы это видите — значит, вы правы. Это не витраж. Это письмо. И оно адресовано не мне.

Кира медленно выпрямилась. Её сердце стучало не от страха — от того особого голода, который она знала с детства: голод до тайны. Мать говорила, что это её проклятие — соваться туда, куда никто не просит. Отец просто называл это любопытством и говорил, что однажды оно доиграется.

— Значит, — сказала она, — адресовано тому, кто умеет его прочитать.

— Значит, — повторил Марк за ней, будто пробуя слова на вкус, — я позвал того, кто умеет.

Он снова накрыл витраж чёрной тканью — бережно, как накрывают спящего. И когда темнота снова легла на гостиную, Кира поймала себя на странной мысли: ей не захотелось уходить. Наоборот — захотелось вернуться. Ещё до подписания договора, ещё до первого платежа.

Дом молчал. Дождь шёл по стеклу. А где-то наверху, на втором этаже, тихо скрипнула половица — ровно один раз, как будто кто-то, кто давно не ходил по этому дому, всё-таки услышал, что внизу теперь есть кто-то новый.

Кира подняла голову. Марк — нет. Он не поднял. Но по тому, как замерла его рука на выключателе, она поняла: он услышал тоже.


Глава 2. Свет под углом

Кира пришла на следующий день раньше, чем договаривались. Не потому что хотела произвести впечатление — просто ей не спалось. Дом на окраине будто прилип к её мыслям: она то вспоминала тяжёлый взгляд Марка, то янтарный свет, который, казалось, жил своей жизнью, то тот скрип наверху — одинокий, как шаг человека, который давно не ходил по этим комнатам.

Марк уже был там. Стоял у окна в прихожей, смотрел на мокрый сад. Когда Кира вошла, он не обернулся сразу — будто давал себе секунду, чтобы вернуть привычную маску сдержанности.

— Вы рано, — сказал он ровно.

— А вы поздно, — улыбнулась Кира, но улыбка вышла не весёлой, а скорее нервной. — Или вообще не уходили?

Он чуть помедлил, потом всё-таки повернулся.

— Не уходил, — признался спокойно. — Дом… не любит пустоты.

Кира кивнула, будто это было самое нормальное объяснение на свете. Она сняла куртку, повесила её на старую вешалку, где дерево потемнело от времени, и почувствовала, как в воздухе снова повисает эта странная тишина — не пустая, а густая, будто дом слушал их.

Они пошли в гостиную. Чёрная ткань по-прежнему лежала на витраже, но теперь Кира смотрела на неё иначе. Не как на покрывало, а как на занавес, за которым прячется что-то, что она обязана увидеть.

— Я хочу начать с освещения, — сказала она, доставая из сумки переносную лампу с регулируемым углом. — Янтарь — это не просто стекло. Он не только отражает, он хранит свет. И если в нём есть гравировка, она проявится только при определённом угле падения.

Марк молча кивнул и включил основной свет. Лампы щёлкнули, загудели, и комната наполнилась тусклым, усталым светом, который ничего не мог сделать с тенями в углах.

Кира поставила лампу так, чтобы луч шёл почти параллельно поверхности витража — скользящий свет, который вытаскивает рельеф. Потом она медленно наклонила панель на козлах, чтобы поймать нужный угол.

И янтарь ожил.

Тёплые оттенки поплыли, как мёд по стеклу, и в одном из кусочков — в том самом, молочно-белом, размером с ноготь — снова проступили тонкие линии. Кира наклонилась ближе, почти касаясь лбом холодного камня.

— Вот, — прошептала она. — Это не случайность. Кто-то специально делал эти насечки. И делал их так, чтобы их можно было увидеть только вот так — под этим углом, при этом свете.

Марк подошёл, остановился за её плечом. Он не пытался заглянуть через неё, не тянулся вперёд — просто встал так, чтобы видеть то же, что и она. Это было неожиданно: он не командовал, не торопил, не пытался всё контролировать. Он просто стоял рядом.

— Что это? — спросил он тихо.

— Пока не знаю, — ответила Кира, не отрываясь от лупы. — Но это похоже на систему. Вот здесь — короткая черта, здесь — две, здесь — завиток. Как метки. Или как буквы, только очень экономные.

Она достала блокнот и начала аккуратно зарисовывать узор. Карандаш шуршал по бумаге, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Марк смотрел не на неё, а на витраж, будто боялся, что если моргнёт — линии исчезнут.

— Вы думаете, это шифр? — спросил он.

— Думаю, да. И ещё думаю, что он рассчитан на человека, который знает, где искать. Это не для всех. Это для кого-то конкретного.

Марк сжал губы, будто хотел что-то сказать, но не решался. Потом выдохнул:

— Дядя говорил, что витраж — это память семьи. Но я никогда не думал, что память может быть… опасной.

Кира подняла на него глаза. В них не было ни осуждения, ни любопытства — только понимание.

— Иногда память — это не про прошлое, — сказала она. — Иногда это про то, как прошлое до сих пор тянет за собой людей.

Он посмотрел на неё так, будто впервые увидел не реставратора, а живого человека — с усталостью, с вопросами, с тем же страхом перед чем-то большим, чем они оба.

— Простите, — вдруг сказал он. — Я вёл себя так, будто вы инструмент. Будто если я буду достаточно жёстким, всё останется под контролем.

Кира чуть улыбнулась — на этот раз искренне.

— Ничего. Я привыкла, что ко мне относятся как к инструменту. Но я не инструмент. Я человек, который видит линии в янтаре.

Он кивнул, принимая это как извинение и как объяснение одновременно.

Работа пошла. Кира начала составлять карту янтарных вставок: каждый кусочек она помечала номером, фотографировала под разными углами, записывала оттенок, прозрачность, наличие включений. Марк не мешал. Иногда он приносил ей чашку горячего чая, молча ставил на край стола и уходил к окну, будто ему нужно было держать дистанцию, чтобы не потерять контроль. Но каждый раз он возвращался.

К полудню дождь стих, и сквозь высокие окна пробился редкий луч солнца. Он упал на витраж наискось, и янтарь вспыхнул изнутри — не ярко, а мягко, как тлеющий уголь. И в этом свете линии стали ещё чётче.

Кира замерла.

— Подождите, — прошептала она. — Сейчас…

Она медленно повернула панель, ловя момент, когда свет пройдёт сквозь камень. И вдруг в одном из рядов линии сложились в нечто узнаваемое. Не слово — пока только символ. Что-то вроде буквы «М», но с дополнительными штрихами, как будто её пытались спрятать.

— Марк, — тихо сказала Кира, не поднимая головы. — Посмотрите сюда.

Он подошёл. Встал рядом, так близко, что она почувствовала его дыхание — спокойное, но чуть учащённое.

— Это… — начал он и замолчал.

— Похоже на «М», — сказала Кира. — Но не обычную. Это как подпись. Или как метка.

Марк смотрел на символ долго, будто пытался вспомнить что-то важное, что ускользало от него годами.

— У дяди был знак, — наконец произнёс он. — На всех важных бумагах. Он говорил, что это старый семейный символ. Никто не знал, что он значит.

Кира медленно подняла голову. Их взгляды встретились — и в этот момент между ними что-то сдвинулось. Не романтика, не вспышка, а что-то более глубокое: понимание, что они оба стоят перед чем-то, что больше их личных историй.

— Значит, витраж — это не просто шифр, — сказала Кира. — Это письмо. И оно адресовано тому, кто знает этот знак.

Марк кивнул. Его лицо снова стало жёстким, но в глазах осталась уязвимость — та самая, которую он так старательно прятал.

— И я боюсь, — тихо произнёс он, — что этот человек — я.

Кира не стала говорить пустых слов утешения. Вместо этого она протянула ему блокнот, где уже были зарисованы первые символы.

— Тогда мы будем читать его вместе, — сказала она просто. — Шаг за шагом. И если там есть что-то опасное — мы встретим это вдвоём.

Он взял блокнот. Пальцы чуть дрогнули, но он удержал его крепко.

— Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало так, будто он редко его произносил. — За то, что не убежали.

— Я не бегу от тайн, — ответила Кира. — Я бегу от скуки. А здесь скучно точно не будет.

В этот момент в коридоре снова скрипнула половица — чуть громче, чем вчера. Кира и Марк переглянулись. На этот раз в их взглядах не было страха — только готовность.

Дом молчал. Но теперь они знали: он больше не один. И они тоже.


Глава 3. Первая ночь

Флигель оказался двумястами метрами от основного дома — приземистым каменным строением с оранжереей на западной стороне. Когда-то там жили садовники, теперь всё говорило о редких визитах: пыль лежала ровным слоем на подоконниках, а на кухонной полке стояла одинокая банка с заваркой, купленная, судя по этикетке, лет десять назад.

— Здесь жила экономка дяди, — сказал Марк, открывая окна, чтобы проветрить комнаты. — До её отъезда. Потом никто.

— Сколько лет назад?

— Тринадцать. — Он провёл ладонью по карнизу, посмотрел на пальцы, стёр пыль о брюки. — Дом умеет ждать. Это одновременно лучшее и худшее, что в нём есть.

Кира развешивала своё рабочее оборудование: лампы, лупы, фотоштатив, коробки с инструментами. Увидев старую печь с изразцами — зелёными, с потёртой кобальтовой каймой, — она невольно задержалась. На каждом изразце был оттиск: маленький кораблик под парусом.

— Красиво, — сказала она. — Здесь всё делалось на совесть. Даже там, где никто не увидит.

— На это стоит смотреть, — Марк остановился в дверях. — Вы заметили изразцы за три минуты. Дядя говорил про вас, что вы из тех людей, которые читают предметы. Я сначала не понял, что он имел в виду.

— А теперь?

— Теперь думаю, что он вас позвал не случайно.

Он ушёл — не попрощавшись, просто ушёл, и Кира поняла: это не грубость, а его способ существования. Он уходил, когда разговор приближался к чему-то живому. Как будто внутри у него была комната, которую он запирал на ключ, и он боялся, что кто-то однажды подойдёт к двери.

К вечеру флигель стал на вид обитаемым: раскрытая постель, кипятильник, сложенные на столе эскизы. Кира поужинала тем, что взяла с собой, — гречкой из контейнера и чаем из банки, которая, вопреки ожиданиям, оказалась свежей. Кто-то купил её недавно. Кто-то готовил этот флигель к её приезду — тщательно, заранее, молча.

Ночь пришла рано, по-октябрьски. Кира легла, погасила лампу и долго слушала, как дом дышит: остывая, стёкла трещали тихо, по-птичьи; ветер гонял по чердаку сухие листья; где-то капала вода — капля, ещё капля, в ритме, который почти совпадал с сердцебиением.

А потом — скрип.

Наверху основного дома. Не случайный, не от ветра: ритмичный. Шаг, шаг, пауза. Шаг, шаг, пауза. Кто-то ходил по второму этажу — неспешно, как человек, который ходит по привычке, по маршруту, который он проходил тысячи раз.

Кира села на кровати. Смотрела на потолок — единственное, что было между ней и тем домом, между ней и теми шагами. Часы на телефоне показывали 00:47.

Шаги шли уже минут двадцать.

Она не позвонила. Не потому что была храброй — потому что понимала: если она позвонит, произойдёт одно из двух. Либо Марк скажет «я хожу по дому, я не сплю», и это будет правдой, которую она не хотела слышать: человека, который тринадцать лет не может уснуть в доме, где умерла его семья. Либо он не ответит — и тогда шаги будет ходить кто-то ещё.

Она не позвонила, но и не легла. Она оделась, нашла фонарик и вышла.

Ночь была промозглой, пахла мокрой корой и прелью. Основной дом стоял тёмный — все окна, кроме одного. На втором этаже, в самом углу, горела маленькая жёлтая лампа — та, что обычно не горела. Кира шла по дорожке, вымощенной старым булыжником, и слушала: шаги стихли. Как будто их хозяин услышал её шаги.

Дверь была не заперта. В прихожей пахло воском — кто-то недавно зажигал свечи. Лестница наверх — дубовая, широкая, с резными балясинами, — поднималась во тьму.

— Я знаю, что вы там, — сказала Кира в темноту. Голос её не дрогнул. — Я не пришла вас ловить. Я пришла спросить: вам нужен тот кусочек янтаря, что я видела у вас на столе, или вам нужен я?

Тишина. Долгая, плотная. А потом — тихий, усталый звук, который можно было бы принять за вздох, если бы не его направление: сверху, слева, оттуда, где горела лампа.

Кира поднялась.

Комната в конце коридора была маленькой, детской: низкая кровать под вязаным пледом, ковёр с вытканными зайцами, полка с книгами, изданными лет сорок назад. И у окна — Марк. Он сидел на маленьком стуле, слишком маленьком для его роста, колени выше уровня сиденья, и смотрел на янтарный брелок, который вертел в пальцах.

— Как вы поняли, что это я? — спросил он, не оборачиваясь.

— Шаги идут от лестницы до окна и обратно. Тридцать два шага. Человек, который ходит так ровно, либо мёртв, либо хорошо знает этот маршрут. Призраки не наступают на половицу у окна — а вы наступали, я слышала. — Она вошла в комнату. — Это детская. Здесь жила ваша сестра?

— Здесь жил я, — сказал Марк. — Она спала рядом. В соседней. Но ночью нам разрешали быть вместе — мы боялись темноты по очереди. Сегодня её очередь была всегда. — Он повернулся. На его лице не было ничего похожего на те маски, которые он носил днём: только усталость и та страшная прозрачность, за которой просвечивает боль. — Я не могу спать, когда я в этом доме. Тринадцать лет. Каждый раз, когда я приезжаю, я хожу по коридору. От двери до окна. Пока не рассветёт.

Кира опустилась на ковёр — прямо на пол, рядом с его стулом. Она не знала, что делает: всё её тело говорило «не вторгайся», а что-то другое — то, что она называла инстинктом реставратора, — говорило: трещину нельзя замазывать, трещину нужно видеть целиком, прежде чем решать, как её держать.

— Расскажите про неё, — сказала она. — Не про то, как она погибла. Про то, какая она была.

Марк долго молчал. Брелок — кусочек янтаря на цепочке — качался у него в пальцах.

— Смешная была, — произнёс он наконец. Голос был ровный, но Кира слышала, чего это стоило. — Прятала от меня конфеты в вентиляции и потом честно говорила, где, потому что не выносила, что я расстроен. Всё хотела янтарь. Дядя не давал — маленькая ещё. Она однажды взяла кусочек со стола и спрятала в карман, и когда её нашли, она сказала: «Я не украла. Я его пока держу». С тех пор этот брелок со мной. Тринадцать лет я держу её янтарь и не могу его… — он не договорил. — Раскололся при падении. С лестницы. Как и она.

В комнате было очень тихо. Кира медленно, осторожно протянула руку — и накрыла его пальцы на брелоке. Не отняла, не обняла. Просто накрыла. Тепло её ладони легло на его холодные костяшки, и в этой простоте было больше, чем в тысяче слов утешения.

— Не раскололся, — сказала она тихо. — Расколотое можно собрать. Я по профессии знаю. Другое дело, если бы он рассыпался в пыль.

Марк смотрел на её руку на своей руке. Он не отнял. Его пальцы дрогнули под её ладонью — раз, другой, — и затихли, как затихает вода после того, как в неё бросили камень.

— Почему вы не позвонили? — спросил он.

— Потому что вы бы сказали мне, что всё в порядке, — ответила Кира. — А мне было важнее знать, что не в порядке, но с вами ничего не случится. Это разные знания.

Он усмехнулся — впервые за два дня, коротко, криво, но по-настоящему.

— Вы странный человек, Кира.

— Я реставратор. У нас профессия такая — влезать в чужие трещины.

Они просидели так до трёх ночи. Он рассказывал — медленно, с паузами, с теми внутренними усмешками, которые она уже начала различать. Про то, как они с сестрой сажали у флигеля рябину, и рябина выросла — её силуэт стоял сейчас за окном, чёрный на фоне ночи. Про то, как дядя после её смерти перестал говорить имя «Ада» — и как Марк думал все эти годы, что Ада умерла в том падении. И только сегодня, когда на витраже проявилось имя, он понял: что-то не сходится.

— Если витраж — письмо Аде, — медленно сказал Марк, — то кто-то писал его после того, как её не стало. Дяде было тогда пятнадцать. Он не мог выцарапать это сам.

— Значит, письмо писал кто-то ещё, — сказала Кира. — Тот, кто любил её так же сильно, как вы держите её брелок.

Когда стало светать, Марк встал — тяжело, как встаёт человек после долгого сидения на полу. Он проводил её до дверей флигеля. У порога остановился.

— Кира. — Он произнёс её имя так, как произносят его впервые. — То, что вы видели сегодня ночью…

— Этого не было, — сказала она. — Я спала. Вы спали. Шаги ходил призрак.

— Призрак, — повторил он, и уголок его рта дрогнул. — Хорошо. Пусть будет призрак.

Она уже собралась уходить, когда он вдруг добавил — быстро, будто слова могли передумать:

— Завтра я приготовлю завтрак. В основном доме. Стол у окна — тот самый. Если не хотите — не приходите.

— Хочу, — сказала Кира и, уже спускаясь с крыльца, обернулась. — Марк. Овсянку не сжигайте.

— Я не сжигаю, — ответил он с достоинством человека, который умел делать всё. — Я поддаю тепла.

И до самой ночи — до того, как шаги снова начнут свой путь от двери до окна, — Кира думала не о витраже. Она думала о том, что в доме, полном тайн, впервые нашлось что-то, что не пряталось. Что просто стояло у окна и держало янтарь тринадцать лет.


Глава 4. Даты и прядь

Утро началось с рябины. Кира проснулась от стука: тяжёлые, мокрые кисти били по стеклу, будто кто-то настойчиво просил впустить. Она встала, потянулась, посмотрела на часы — семь тридцать. Слишком рано для города, слишком поздно для реставратора, который привык начинать с первыми лучами. Но сегодня она не хотела света — она хотела успеть до того, как дом проснётся и снова натянет на себя эту свою тяжёлую маску приличия.

bannerbanner