Два берега

Том писал каждый день. Сначала — о доме, о письмах, о Стамбуле, который оказался не таким, как он думал. Потом — о себе. О том, что не любит перемены. О том, что боится одиночества, но привык к нему. О том, что в Париже у него есть друг Люк, который всегда «против», и это его устраивает.

Я писала в ответ. О работе. О мадам Клер. О крышах за окном. О том, что Париж оказался не таким, как я мечтала, — но, может, это и к лучшему. О том, что я скучаю по Стамбулу, но не так сильно, как думала.

Иногда мы созванивались. Не по видеосвязи — просто голос. Он говорил, а я слушала, лёжа на кровати, глядя в потолок. Его голос был низким, с хрипотцой, и от него у меня по спине бежали мурашки.

— Расскажи мне о Стамбуле, — попросила я однажды.

— Ты там родилась.

— Расскажи, каким ты его видишь.

Он помолчал. Потом сказал:

— Он живой. Не как Париж — Париж красивый, но холодный. Стамбул — тёплый. Шумный. Настоящий. Я иду по улице, и мне кажется, что город меня знает. Что он ждал меня.

— Он ждал.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Он засмеялся — тихо, в трубку. И от этого смеха у меня внутри что-то перевернулось.

— Элиф, — сказал он.

— Что?

— Я хочу тебя увидеть.

Я замерла. Сердце забилось быстрее.

— Я тоже, — сказала я.

— Когда?

— Не знаю. У меня показ через две недели. Я не могу уехать.

— Я приеду.

— В Париж?

— В Париж. На выходные. Если ты не против.

Я лежала на кровати, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как внутри меня что-то растёт — большое, тёплое, страшное.

— Приезжай, — сказала я.

— Приеду.

— Том.

— Что?

— Я боюсь.

— Чего?

— Что ты приедешь. И всё изменится.

Он помолчал. Потом сказал:

— Всё уже изменилось. В тот момент, когда ты села за мой столик.

Я закрыла глаза.

— Приезжай, — повторила я.

— Приеду.

Он повесил трубку. Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. За окном шёл дождь. Крыши блестели. И я знала, что через две недели всё изменится.

Я не знала, к лучшему или к худшему.

Но я ждала.

Конец четвёртой главы.

Глава 5. Встреча

Он приехал в пятницу вечером.

Я знала точное время — семь сорок пять, рейс из Стамбула, терминал два. Знала, потому что проверяла расписание каждые полчаса, как ненормальная. Знала, потому что не могла работать, не могла есть, не могла думать ни о чём, кроме одного: через несколько часов я увижу человека, которого знаю полтора месяца, но который каким-то образом стал важнее всех, кого я знала полтора десятка лет.

Мадам Клер отпустила меня раньше — впервые за всё время. Посмотрела на моё лицо, на дрожащие руки, на то, как я перекладываю эскизы с места на место, и сказала:

— Иди. Пока не сломала мне манекен.

Я вылетела на улицу, поймала такси и поехала в аэропорт. В машине смотрела в окно и пыталась успокоиться. Не получилось. Сердце колотилось где-то в горле, ладони потели, я сто раз проверила телефон — не написал ли он, не задержали ли рейс, не случилось ли что-нибудь.

Не случилось. Самолёт сел вовремя.

Я стояла в зале прилёта, среди встречающих с табличками и цветами, и чувствовала себя голой. Без таблички. Без цветов. Просто девушка в платье, которое сшила сама, с растрёпанными волосами и сердцем, которое билось слишком громко.

Двери открылись. Вышли люди. Я смотрела на лица — чужие, усталые, безразличные. Искала его. Не находила. И вдруг — нашла.

Он шёл с небольшим рюкзаком за плечом, в тёмной куртке, с чуть растрёпанными после полёта волосами. Увидел меня. Остановился.

Между нами было метров десять. Люди текли вокруг, обтекали нас, как вода обтекает камни. Мы стояли и смотрели друг на друга. И я почувствовала, как всё, что я держала в себе полтора месяца — страх, надежду, ожидание, — поднимается к горлу и сжимает его так, что я не могу дышать.