Код времени

Он сделал жест рукой, как будто распахивал штору перед сценой, где вот-вот начнется главное шоу его жизни.

– Два выгоднейших предложения по цене одного! – объявил он торжественно, вытянув ладонь. – Ну так как? По рукам?

Глава 2

1

Комната была самой обычной типовой городской квартирой, небогатой, но и не бедной. Обои с ненавязчивым узором, которые вышли из моды лет десять назад, серо-бежевый линолеум с царапинами от мебели, старая стенка, которая собиралась, скорее всего, еще в другой эпохе. На кухне, куда вел узкий коридор, тускло мерцал потолочный светильник с желтым абажуром, от которого все казалось слегка прокуренным. Ванная с облупившейся плиткой и скрипучей дверью, балкон, заваленный коробками и лыжами. Жилье как жилье. Квартира, каких миллионы.

В центре этой жизни, посреди комнаты, сидел мужчина в майке-алкоголичке и растянутых трикотажных штанах. Он был крепко связан. Руки за спиной, грудь туго перетянута, ноги склеены, рот и глаза залеплены серой изолентой, широкой, матовой, образующей характерную складку на щеке. Почти не шевелился. Только время от времени дергал носом, словно комар сел и нельзя согнать.

У окна, попивая чай с лимоном из белой кружки с надписью «Сочи-2008», стоял он – человек без имени и эмоций, с кобурой на ремне и биноклем в руке. Все выглядело настолько буднично, что можно было подумать: он просто наблюдает за соседями.

– Вижу, – тихо сказал он, чуть прищурившись. – Сидят за столом. Изучают какую-то книгу.

Он перевел бинокль чуть ниже, скользнул по столу, по бокам, по полкам, снова на девушку.

– Часы видишь? – спросили в наушнике.

– Нет. Пока нет.

Выждав паузу, человек без имени спросил.

– Вы уверены, что у него нужные вам часы?

Голос в ухе усмехнулся.

– Да. Этот болван раструбил об этом на весь интернет.

Человек оторвал бинокль от глаз, сделал глоток чая, поставил кружку на подоконник, вытер губы рукавом.

– Что прикажете? Забрать часы или подождать?

– Давай подождем и посмотрим, что он станет делать, – ответили в наушнике. – А ты наблюдай. Не вмешивайся, но и не спускай с него глаз. И послушай, о чем они толкуют.

– Принято, – коротко кивнул он и тут же отключил связь.

– Ага, – пробормотал он сам себе и только собрался вернуться к наблюдению, как сзади послышался глухой, гнусавый, обиженный звук.

Связанный мужчина что-то промычал, протянуто, с обидой, как будто хотел напомнить, что его тут забыли, и у него, между прочим, затекло все тело и чешется нос.

Человек без имени медленно обернулся. Несколько секунд просто смотрел, затем лениво обратился к хозяину квартиры, любезно приютившему незваного гостя.

– Простите за неудобство, – вежливо сказал он. Голос у него был спокойный, даже теплый. – Так уж вышло, что у вас самый хороший вид. Панорама отличная. Просто грех не воспользоваться.

Он наклонил голову, как будто сочувствуя, а затем добавил чуть тише:

– Но не переживайте. Совсем скоро я уйду. И вам, честное слово, будет лучше, если вы не будете мне мешать.

Связанный мужчина, насколько мог, кивнул. И, к удивлению, даже улыбнулся. Может, от страха, а может, просто потому, что не нашел ничего умнее. Улыбка получилась кривая, натянутая, сквозь изоленту.

Человек без имени пожал плечами, будто говоря: «Вот и договорились» – и снова повернулся к окну. Из небольшой черной сумки он достал лазерный направленный микрофон, который навел в сторону окна Воронцова. Тот должен был считать вибрации со стекла и преобразовать в речь. Затем поднял бинокль и уставился на фигуру парня, активно жестикулировавшего руками.

Он собирался послушать, о чем говорят в квартире в доме напротив.

2

Вика сидела за столом, разложив тяжелую книгу на столе перед монитором, который все еще тихонько гудел, будто хотел поучаствовать в процессе, но никто его не звал. Клавиатура была сдвинута в сторону. На нее легла половина страницы с замызганным уголком, а сама Вика, сосредоточенно хмурясь, копалась в телефоне – пальцы стучали по экрану с отработанной скоростью, как будто она успевала прочитать все за долю секунды. Рядом, аккуратно положенные, лежали часы с открытой крышкой.

– Да погоди ты! – нервно всплеснул руками Данил, который уже третий круг ходил по комнате, то останавливаясь, то разворачиваясь, словно пытался выговорить все, что его распирало. – Как так? Ты не слышала Бернеса? Марка Бернеса? Серьезно?

Он остановился, наклонился над ней, смотрел сверху вниз, прищурившись, проверяя, не издевается ли она.

Вика медленно подняла на него глаза и посмотрела так, как умеют смотреть только умные девушки в очках с роговой оправой, взглядом, в котором было все: уничижение, и презрение, и капля сожаления оттого, что сделал неправильный выбор и теперь предстоит платить лучшими годами жизни.

– Я тебя правильно поняла, – произнесла она медленно, – ты считаешь, что слушать Бернеса – это базовое требование к тем, кто интересуется историей?

– Не-не-не, – Данил отступил, но не сдался. – Я считаю, что это базовое требование к человеку вообще! Ну… к человеку, у которого есть душа! «Темная ночь»… «Журавли»… Ничего не звенит внутри?

– У меня звенит только от твоего голоса, – сухо сказала Вика. – Пять минут назад ты говорил с дикой уверенностью о том, что собираешься разгадать тайну этих часов, – напомнила она. – И, как ты сказал, раскрыть преступление, в котором погиб обладатель этих часов. А сейчас тебя вдруг зацепило то, что я никогда не слушала Марка Бернеса.

– У вас в доме вообще никто его не слушал? – Данил поднял брови, как будто она только что призналась, что не знает, кто такой Гагарин.

– Нет. Никто.

– Да как так?! – он снова сделал круг по комнате, отмахнувшись от реальности. – Да это же… Это же часть истории. Не просто певец… Это – культура. Это… это наш Фрэнк Синатра, только круче. Добрей, что ли. Мне вообще кажется, если бы все слушали песни Бернеса, люди бы навсегда оставались человечными.

– Мы точно все еще про часы? – Вика отложила телефон и прищурилась.

Данил замер. Слегка растерянно огляделся, как будто пытался вспомнить, как сюда попал.

– Ну… – он почесал подбородок. – Просто ты заговорила про музыку…

– Потому что символ на крышке часов очень похож на скрипичный ключ.

– Такие рисовали на виниловых пластинках, которые слушал…

– Да-да, я помню, твой отец. И тебе прививал любовь к Бирнесу.

– Бернес, – смущенно поправил девушку Данил.

– Да какая разница? Может, вернемся к изучению? Или я пошла… Потому что чем больше ты несешь чушь, тем я больше сомневаюсь, что поступила правильно.

Вика закатила глаза, но улыбка все-таки дрогнула в уголке губ.

– Ладно, – наконец протянул Данил.

Вика, перевернув страницу, сдвинув очки чуть ниже , не глядя на Данила, ткнула пальцем в иллюстрацию.

– Да, в символе действительно есть скрипичный ключ. Видишь вот эту часть? У основания. Это не просто декоративный элемент. Он тоже что-то значит.

– Как музыка связана с математикой? – Данил нахмурился.

– Да напрямую, – спокойно ответила Вика, не отрывая взгляда от книги. – Математика – это структура и ритм. Повторение и пропорции. То же самое и в музыке. Музыка – это упорядоченный звук. Все, что звучит гармонично, всегда математически выверено. Даже если ты этого не замечаешь.

– А я думал, это все на вдохновении, – пробормотал Данил, потирая висок. – Вжух – и пошла великая симфония.

– Нет. Этот символ здесь не случайно. Как и подпись на задней крышке.

– Ты можешь ее прочитать?

– Загуглить, – поправила девушка. – Это стих Ветхого Завета из книги Экклезиаста. Переводится как «Я познал, что все, что делает Бог, пребывает вовек: к тому нечего прибавить и от того нечего убавить; и Бог делает так, чтобы благоговели пред лицом Его».

– Эккк… кого?

– Экклезиаста, собирательный образ проповедника, но не суть, эта же надпись есть в книге. И кстати, в книге Экклезиаста этот стих четырнадцатый, а глава третья. Совпадение? – спросила она с улыбкой.

– Не думаю, – ответил Воронцов.

– В моей книге тоже есть эта надпись, и используется она как эпиграф к статье о теории планирования. В ней говорится, что в мире все события предопределены и, зная все переменные, можно рассчитать исход каждого.

Воронцов напрягал мозги, чтобы не пропустить ни одного слова. Значит, предчувствие его не подвело.

– Вот, – сказала она, тыча пальцем в статью. – Сообщество математиков. Люди науки, которые через числа, вероятности, комбинации пытались определить, как может сложиться будущее. Прогнозировать события. Но здесь никакого гадания. Чистая математика и нотная грамота. И, – она ткнула в угол страницы, – у них был свой знак. Вот он.

Воронцов медленно присел, глядя то на книгу, то на часы, то снова на книгу. Он открыл было рот, но потом закрыл. Потом снова открыл.

– Подожди, ты хочешь сказать… это было тайное общество математиков-музыкантов-предсказателей?

– Не знаю, но, судя по статье, им удалось просчитать вероятность чуть ли не ста процентов событий второй половины двадцатого века. И тогда поняли, что история развивается в единой системе.

– Системе?

– Да. И, по их словам, все – часть системы. Любое событие. Любая встреча. Любая смерть.

– Погоди, – резко сказал Данил, вскакивая с места. Он подскочил к куче белья и, свалив ее, явил миру проигрыватель. Через секунду в руках появилась пластинка с черно-белой фотографией Марка Бернеса.

– Ты серьезно? – спросила Вика, даже не поворачивая головы, но бровь поднялась так высоко, что, казалось, она уже хотела съехать с этого разговора. – Ты хранишь этот мусор?

– Не мусор, а наследство, – кивнул он. – Музыка помогает мне упорядочить мысли, да и вдруг здесь тоже сокрыто послание?

Он сказал это потому, что желание включить Бернеса жгло грудь с того самого момента, как Вика сказала, что не знакома с его творчеством. Хотелось добавить ситуации саундтрек, чтобы покрепче зафиксировать ее в памяти.

Под скрип иглы по винилу он сел ближе, почти вплотную, так, что между ними остался только воздух, слегка пахнущий мятной жвачкой и чем-то цветочным, легким, из тех ароматов. Затем заиграла музыка, тихо и неуверенно, словно была незваным гостем на этом празднике.

– Так-то лучше, – сказал он, даже не понимая, что оборвал человека без имени на самом интересном месте.

Данил склонился над книгой, туда, где Вика держала пальцем статью, и вроде бы смотрел в слова, но глаза все равно ускользали – на прядь волос, на изгиб плеча, на родинку под ухом.

– Может, выключим? – спросила Вика.

– А вдруг нас прослушивают? – пошутил Данил и даже не понял, что попал в точку.

– Вряд ли кто-то вообще догадывается о твоем существовании.

– Нет, ты же как-то меня нашла, – он посмотрел на нее и подмигнул, – тем более Марк Наумович никогда не бывает лишним.

Бернес пел с той самой надрывной теплотой, в которой скрывалась вся послевоенная тоска и светлая вера в добро:

«Три года ты мне снилась…»

А Данил думал только об одном: как странно, нелепо и невероятно складываются события. Он сидит сейчас рядом с ней, с девушкой, которую узнал только сегодня, а кажется, будто знал всегда. Он не думал, к чему это все приведет. Но был уверен, что уже не хочет, чтобы она уходила.

Она была серьезно увлечена подхватившей ее темой и, видимо, не замечала, как сильно на нее пялится Воронцов.

– Откуда у тебя эта книга? – спросил он, стараясь придать голосу легкость и непринужденность.

– Как и твой Бернес, от отца, – спокойно ответила Вика, не делая паузы, словно этот вопрос уже звучал когда-то. – Он у меня тоже любитель истории, – сказал она, чуть поджав губы, – любил рыться в старых бумагах, искать закономерности в хаосе. Наверное, от него у меня эта мания все объяснять. А твой отец, я так полагаю, сыщик? – спросила она, скосив на него взгляд.

– Был следователем. При жизни, – сказал Данил легко, даже с каким-то прежним светом в голосе. – В девяностые. Тогда все было по-другому. Допросы, сигареты, табельный пистолет и подозреваемые, которые сразу во всем признавались.

– Мне кажется, ничего с тех пор не изменилось.

– Ну да ладно, – пресек дальнейший разговор Данил и откинулся на спинку стула, – что делаем дальше?

– Так ты у нас сыщик, ты и скажи, – с иронией произнесла девушка.

Он задумался, сцепил пальцы в замок, посмотрел на часы – все те же «3:14», потом на статью, потом снова на Вику, потом снова на часы. И вдруг выпрямился, приподнялся, хлопнул по коленям, будто только что понял смысл жизни.

– Предлагаю узнать, – торжественно объявил он, – как погибший человек связан с этим кружком математических пророков. – Он прищурился. – Вполне возможно, это убийство не первое и не последнее.

Часы тихо щелкнули. Как будто согласились.

3

Она ушла поздно вечером, оставив Данила один на один с мыслями, которые, как непрошеные гости, тут же заняли весь чердак и принялись громыхать, топать и разводить сплетни. Он ворочался до глубокой ночи, разглядывая трещины на потолке, пытаясь поймать хоть одну завершенную мысль, но каждая ускользала. То часы, то девушка, то лицо убитого профессора, которое почему-то казалось забавным. То ли это был страх, то ли азарт, но к утру Данил чувствовал себя не как человек, а как чайник, из которого уже выкипела вся вода, но никто не убрал его с плиты.

Он не знал, когда именно уснул, но точно знал, что проснулся мгновенно. Стоило только первому лучу коснуться потолка, как он тут же вскочил, будто кто-то прошептал на ушко: «Вперед, Воронцов, настал твой час».

Все с той же фанатичной осторожностью, чтобы, не дай бог, не разбудить соседку снизу, он на цыпочках пробрался в коридор. По пути накинул рубашку с жилеткой. Посмотрел на старенькую кожанку, но решил, что уже достаточно тепло. По ощущениям, градусов двадцать тепла. Натянул туфли, предварительно смахнув губкой пыль с носков. Затем выскользнул за дверь и вышел на улицу, где воздух встретил его как старого знакомого.

Он пах… особенно.

В нем был ранний май, весенний ветер, цветущая сирень, сдобренная утренней влагой, и нечто еще. Что-то неуловимое вроде легкой тревоги перед первым свиданием или волнения перед контрольной, к которой не готов.

Проходя мимо кофейни на первом этаже дома, где стены выкрашены в пастель, лампы свисают на длинных проводах, а меню написано так, что не каждый гуманитарий разберет названий, Данил задержался у входа. Запах кофе схватил его за нос и, как мышь из мультфильма, завел внутрь.

– Салют, – поприветствовал его бариста. Высокий парень в фартуке цвета кофе с молоком – специально, чтобы скрывать пятна.

– Есть предложение, – Данил усмехнулся, облокотившись на стойку. – Сегодня ты мне, завтра я тебе.

– Снова пустой? – мягко уточнил бариста, будто это был их старый ритуал.

– Так точно, – ответил Воронцов, не теряя достоинства.

Бариста пожал плечами, достал с витрины круассан, налил в бумажный стакан черный батч и поставил все перед ним, наградив в конце теплой улыбкой.

– За счет заведения, потом сочтемся, – кивнул он.

– Когда стану успешным, обязательно верну сполна, – подмигнул Данил, схватил завтрак и, попрощавшись с кофейней звоном бронзовых колокольчиков, вышел на улицу.

Как-то он помог парню раскусить официанта, который подворовывал из кассы, и теперь изредка, в минуты особой надобности, пользовался его благодарностью. И каждый раз мысленно давал слово, что обязательно, когда будут лишние деньги, он закроет все долги.

– Лишние деньги – какое странное сочетание, – думал Воронцов, жуя хрустящее слоеное тесто с миндальной начинкой. – Такое вообще бывает?

Воронцов не шел к квартире профессора, а летел. Сквозь город, который расцветал и становился краше из-за радужных фантазий. Внутри него что-то гудело, будто внутренний голос уже знал, что день станет особенным.

Впереди ждала тайна. Самая настоящая, с убийством и красивой девушкой. А для Воронцова это было все равно что для рыцаря дракон. Ну или родительская кассета с фильмом «18+», которую ты случайно обнаружил в двенадцать лет.

Если бы улыбка могла освещать, то солнце в этот день вполне могло бы взять выходной, спрятаться за тучу и спокойно попивать чаек, пока Воронцов сиял за двоих. Воздух вокруг него вибрировал. Все светофоры встречали только зеленым сигналом, и автомобили пропускали, и двери сами распахивались. Ну вот если день задался, то тут и не поспорить. Может, стоило заскочить в магазин и взять лотерейный билет?

– Зачем? – отмахнулся от дурацких мыслей Данил.

Свой джекпот он уже сорвал. Дабы не упустить его, прибыл на место встречи раньше положенного срока.

Чтобы встретить ее достойно, как подобает, прислонился спиной к стене и сложил руки на груди. Выражение лица решил сделать отстраненно важным. Пусть понимает, что не все вокруг нее вертится.

Затем ослабил галстук.

Постоял.

Показалось слишком небрежно.

Затянул.

Постоял.

Теперь слишком строго.

Снова ослабил, расправил легкую складку на рубашке, поправил волосы, вытащил из кармана телефон, сделал вид, что пишет важное сообщение, хотя просто гонял иконки туда-сюда. Проверил блеск носков на туфлях. Вздохнул. Последний раз они сияли пару лет назад. Ну, ничего, одно дело – и успех не за горами. А там и до новой пары туфель недалеко.

Когда задумался и потерял этот важный вид, из-за угла появилась она. Спокойная, как раннее утро, и деловая, как дедлайн. Вика шла, уставившись на тротуар, на голове – белые наушники, волосы собраны в высокий хвост, легкий ветер развивал пряди по сторонам, и с каждым ее шагом Воронцову становилось все сложнее принять невозмутимый вид. Он выпрямился, постучал каблуком, как будто проверял прочность асфальта, и сделал шаг вперед.

– Мисс, вы потеряли часы и сердце… и оба, кажется, у меня, – пробормотал он свою заготовленную фразу, моментально пожалев, что не оставил ее в голове.

Вика сняла один наушник, прищурилась, на мгновение задумалась – то ли над шуткой, то ли над тем, стоит ли вообще в это вовлекаться, и сухо кивнула:

– Доброе утро.

Серое безучастное лицо. Таким не встречают людей, к которым есть хоть капля симпатии. Ее настрой тут же выбил почву из-под его ног. День вмиг стал самым обыкновенным. Даже солнце вдруг потускнело, а яркие краски весны обрели серые оттенки грязи.

– Доброе, – натянул улыбку Данил.

– Какой план? – сразу перешла к делу Вика, не теряя времени на любезности.

– Опросить соседей, выяснить, не видели ли чего подозрительного. А затем… – он понизил голос, добавив заговорщический прищур, – проникнуть в квартиру.

– Звучит как глупость, – заметила она. – Зачем нам опрашивать соседей и мелькать своими лицами?

– Таким, как у тебя, грех не поме… – но не договорил, остатки уверенности вышли из него, как воздух из пробитого колеса. – Это просто проверка, – он подмигнул и отстранился от нее на шаг. Сразу начнем с квартиры. Увидишь, что ни один замок не устоит перед этими ловкими руками…

Он покрутил кистями, одна из косточек предательски хрустнула.

– Ну-ну, – девушка закатила глаза. – Включи уже адекватного Воронцова и избавься от этого жуткого галстука. Такие, по-моему, не носят уже последнее тысячелетие.

Воронцов не выдал ни намека на обиду. Он с олимпийским спокойствием стянул тонкую ткань с шеи, словно снимал с себя бремя эпохи, ловко свернул в клубок и с достоинством метнул его в ближайшую мусорку, даже не удостоив кусок старой материи прощального взгляда. Попал метко, не коснувшись края.

– Так я тебе нравлюсь больше? – спросил он с той самой воронцовской улыбкой, что скрывала искренность.

Он включил весь арсенал: прищур, мягкая улыбка, наклон головы, легкий флер беззащитного флирта, будто его только что подстрелили стрелой Купидона прямо из окна второго этажа.

Но все это с треском разбилось о каменный, непоколебимый взгляд Вики. Она смотрела, сканируя его словно рентген в поликлинике, затем выдала:

– По крайней мере, теперь ты не выглядишь как свадебный ведущий, сбежавший с банкета.

– Я, кстати… – Он хотел сказать о том, что раньше выступал фокусником, но передумал. Слишком уж шатким был его авторитет. – Неважно, дамы вперед.

Квартира оказалась опечатаннной. Белая бумажка, приклеенная сотрудниками правоохранительных органов, уныло болталась на скотче, как будто и сама не верила в свою значимость. Данил на секунду остановился, склонил голову, изучил бумагу, потом без особых церемоний сорвал ее, аккуратно свернул и сунул в карман.

– Не оставляем следов, – пробормотал он. Чем-то, что подозрительно напоминало пилочку для ногтей, поковырявшись в замке, щелкнул, повернул запястье – и дверь со вздохом открылась.

Вика не смогла сдержать удивления.

– Вижу по глазам, что ты не верила в ловкость моих рук, а они еще и не такое умеют, – с наигранной галантностью сказал он, слегка поклонившись и приоткрыв дверь шире.

– Когда тебе надоест?

– Никогда, – ответил он и вошел.

Квартира встретила их тухлым запахом бумаги, пыли и старых штор. С момента его последнего визита все осталось на своих местах: книги в ряд, стопки документов на столе, чашка с засохшими следами чая.

– Я – в спальню, ты – в зал, – серьезно сказала Вика, и Данил кивнул.

Девушка изучала книжные полки, пока Воронцов изучал изгибы ее тела. Он видел, как она начала выдергивать тома, просматривать корешки, выискивая закладки, пометки, подсказки.

Но так он точно ничего не найдет. Пришлось пару раз ударить себя по щекам, чтобы оторвать от нее взгляд. Затем вошел в зал, где еще недавно лежал профессор. Он открыл дверцы шкафа, выдвинул ящики, начал перебирать папки, бумаги, какие-то старые квитанции, открытки, гарантийные талоны на миксер 1998 года и кучу мелочей, которые, для хозяина значили многое.

Никаких следов не осталось. Кроме разве что увядшего цветка. Чайные кружки не тронули, хотя следовало бы забрать их на экспертизу.

В этот раз времени у него было предостаточно.

Но даже это не помогло найти им хоть что-то полезное. Как будто вся квартира существовала только ради часов.

– Ничего, – выдохнула Вика, откидываясь на спинку стула. – Кроме вот… – Она показала карточку, выцветшую, с грифельной надписью и аккуратно вписанным именем. – Лабораторная.

– Ну хоть что-то, – Данил кивнул, подходя ближе. – Что за лаборатория?

Вика уже вбивала название в поиск. Пальцы бегали по экрану телефона, на лице появилась легкая складка между бровей.

– Такой лаборатории не существует, – сказала она спустя несколько секунд. – Ни одного совпадения.

– Странно, – почесал затылок Данил. – Вроде как, судя по карточке, он там работал.

Они продолжили искать, как двое кладоискателей без карты, но с безумной уверенностью, что сокровище точно где-то здесь. Просто кто-то не очень старается и вечно отвлекается. Вика методично проверяла каждый ящик, поднимала книги, заглядывала за картины и даже стучала по плинтусам – вдруг это окажется фильм про шпионов и откроется потайной ход.

Воронцов же, скорее, действовал методом интуиции. Он сел на старый диван, который скрипнул под ним так, будто умолял не трогать его, и потянул со столика альбом в потрепанном кожаном переплете. В таком обычно хранят семейные фотографии, дипломы и вырезки из газет.

С лицом кладоискателя-неудачника вошла Вика.

– Я его уже смотрела, – сказала она раздраженно. – Ничего не нашла.

– Может, ты не то искала… – пробормотал Данил, пролистывая страницы.

Сначала шли обычные черно-белые карточки: дедушкины усы, бабушкины пирожки, коллектив на фоне елок, кто-то на санках. Затем шла серия выцветших снимков: сцены уже не такие домашние. Высокие потолки с обнаженными балками, тяжелые бархатные шторы, облупленные стены, кресла в несколько рядов, словно для зрителей. На следующем снимке он увидел небольшой кабинет: книжные полки, абажур с перекошенным каркасом, в углу – старая печь, рядом – часы в круглой оправе, застывшие на единице и шестерке. На переднем плане стоял пожилой мужчина в пиджаке, с аккуратным пробором, который передавал кому-то книгу. Рукопожатие поймано точно, но вторая фигура как будто размыта. Лицо тонет в пятне света: оно неестественное, слишком яркое, будто выжгли намеренно, чтобы скрыть незнакомца.

Данил прищурился, поднес альбом ближе.

– Вика… Иди сюда. Посмотри.

Она подошла, склонилась над его плечом.

– Смотри, наш профессор. Вот только что это за место?

– Тут все размыто, – сказала она.

– Может, библиотека?

– Не похоже… – Она стала говорить медленнее. – Хотя как тут понять? По узору на обоях? Или корешкам книг?

– А ты не можешь? – усмехнулся Данил. – Ладно, мисс Ватсон, похоже, у нас с тобой новый ориентир.

Он похлопал по снимку, как по карте сокровищ.