«Зона». Рассказы бывших заключенных

Никто не спрашивает, что со мной, хотя у меня нос сломан, челюсть сломана, лица вообще нет. И он меня спрашивает, понял ли я куда попал. Я ему ответил:

– Конечно, я знаю, куда я попал.

Я еще до того, как попал даже на “малолетку”, уже знал, что такое колония и что такое “крытая” от своих друзей, которые намного меня старше были. А начальник тюрьмы у меня спрашивает:

– Ну, ты знаешь, что тут самое главное?

Я спрашиваю:

– Что?

Он говорит:

– Самое главное здесь – выжить! Иди, удачи тебе.

Я разворачиваюсь и понимаю, что выжить здесь непросто. Кстати, когда я выходил из той камеры, когда меня вызвали на комиссию, я взял с собой одноразовый бритвенный станок. Я взял его так, чтобы никто не видел, и пока меня вели по коридорам, я его разбирал. В общем, когда меня завели на эту комиссию, я уже был с лезвием.

Я готовился к возвращению в свою камеру. Я не собирался убегать оттуда или жаловаться. Я думал, что по дороге вооружусь, вернусь и буду с ними заново разговаривать, но уже по-новому. Я хотел хотя бы в одного вцепиться и хотя бы одного “задавить”. Это все, что я думал на тот момент.

Но по дороге назад я попал в клетку, в Виннице. Не так, как у нас в Одессе, отдельные боксы и не видно, что происходит в других боксах. А там были клетки, и ты видишь того, кто в соседних клетках и тех, кто дальше. Можно общаться.

И среди этих людей был “вор в законе”, на то время. И мне начали задавать вопросы: “кто, что, откуда, почему? Что с тобой случилось? Куда ты попал?” Мне предложили вообще “выехать с хаты”. Я это воспринял негативно. Потому что меня воспитывали, что “ломиться с хаты” не по-пацански.

И я сказал, что никуда “выламываться” не буду. Я им показал свою бритву и сказал, что сейчас туда зайду и мы еще посмотрим, кто из нас и куда будет “ломиться”.

Мне сказали, что типа не надо, я все решу. Зайди спокойно, никого там не провоцируй, ни с кем не связывайся. Просто тихонечко посиди, а мы тебя заберем.

И да, меня забрали. И очень скоро забрали. Хотя я точно помню, что это был нерабочий день. То есть забрали даже в нерабочий день, когда обычно даже переводов не делают, но все равно забрали.

Это были девяностые годы. Там очень много было “бригадных”. Вообще тюрьма делилась на “отступников” и “тех, кто с “ворами”. “Отступники”, это “бригадные”. В основном это спортсмены. Они жили там так, как жили на воле. Но это шло вразрез с “воровским”. Потому что многие из них были служивыми.

Со мной в одной “хате” сидел очень известный в Харькове человек (называет “погоняло”). Раньше он был офицером какого-то спецподразделения. Он даже был чемпионом СССР по армейскому рукопашному бою. Но он не был “отступником”.

Я вообще характеризую этих людей. У “отступников” был свой лидер (называет “погоняло”). По численности “отступников” было столько же, сколько “воровских”, тюрьма была разделена напополам. Но “воровское движение” медленно, но уверенно побеждало и перетягивало на свою сторону. А почему так было, я не хочу говорить.

И то, что тюрьма была поделена на две враждующие группировки, было выгодно администрации. Это было инструментом ее давления на личность.

Были ли там такие люди, как “глухари”? Я их не видел. Но все в “крытой” знали о существовании этих людей. “Глухарь”, это человек, который не освобождается вообще никогда. Но не по своим личным убеждениям, а его не выпускают. Это суперопасные люди, которых туда свозили со всего Союза. Их никто не видел, но знали, что они есть и что их всего шесть человек.

Кстати, закон о пожизненном заключении был гораздо позже принят, но в то время уже были такие люди, которые никогда не освобождались.

Меня отвозили в РПБ (Республиканскую психиатрическую больницу), “двадцатку”, и там я видел тоже одного очень интересного человека, который “воевал” даже там. Его постоянно закалывали уколами, привязывали, и все равно он буйствовал.

Ему “со старта” ДПНК говорил, что палками и дубинами тут никто не машет, тут все шприцами делается. Меня там не закалывали, я там на рожон не лез. Потому что их превращали вообще непонятно во что. Они были в таком состоянии на моих глазах, что им вывешивали грелку со штанины. Я не хотел быть в таком состоянии, поэтому старался терпеть.

Вот был на тюрьме такой случай. Как я уже говорил, “крытая” была разделена на “отступников” и “тех, кто с “ворами”. А в кино водили всех: и тех, и других. Я помню, что тогда у нас крутили фильм “Доберман”, это 1997 год.