Еще три билета на кино про это…

– Паскудело! Тут наверняка какой-то подвох! – Сомневалась от природы мнительная и недоверчивая мать. – Явно какая-то собака зарыта, я чувствую это!

– Расслабься, Кать, просто от безделья дурью маются. – Зевнул папаша. – Энергии много, а «Зарницу» отменили, вот и все дела.

– Делом их занять надо! – Злобно зыркнула на нас с Виталькой мать. – Совсем обленились, спят до выперду.

– Вот и пущай займутся покраской забора. Все какая-никакая, а польза с них семье будет.

– Будет ли?

– Вообще, прецеденты окраски заборов детьми существуют – возьми хоть того же Тома Сойера или Тимура и его команду.

– Что же, и Тимур заборы красил? – Удивилась мать.

– Доподлинный факт. – Убедительно кивнул папаша. – Мне Гайдар сам про то сказывал.

– Ну-у, тогда ладно…

– Слышала о горбунах мироздания?

– Нет…

– Вот видишь?.. Это тайна…

– Совершенно свихнулся… – Мать осуждающе покачала головой. – Так что им с забором делать?

– Единого мнения пока нет, надо поразмыслить…

– Так поразмысли, что время тянешь!

– Любезные мои чада, даю вам соизволение свое на покраску забора во славу мою и рода моего. Аминь! – Церемонно кивнул нам папаша.

– Святой Мефодий Олимпийский вам в помощь, – поддержала его мать.

– Опять же, не Бог, а труд создал человека! – Продолжал родитель.

– Володь, что ты городишь?

– Обезьяна, взявшая в лапу палку или, в нашем случае кисточку, вполне способна стать человеком! – Пафосно вещал папаша.

– Володь, а как же Виталик?

– А что с ним не так?

– Он же мелкий, падла, он же будет там прыгать возле забора, как Пятачок в мультфильме.

– Ни чо, стремянку возьмет – заодно равновесие потренирует.

– А краска? – спросил я.

– С краской и дурак покрасит, даже батя ваш бы справился. Ты покрась без краски.

– Прояви смекалку, – папаша погладил меня жирной рукой по голове, вытирая ее об волосы. – Я в вашем возрасте краску у родителей не клянчил. Мозгами работайте, дети мои. Только красьте не водянисто, – дал родитель последнее напутствие, – а то люди подумают, что малевали онанисты, ха-ха-ха. Хобот слону надо заворачивать по кускам.

– А кисточки?

– Может тебе еще кисть мастера Безенчука подогнать, ха-ха-ха – от души веселился папаша. – Или ту, которой сам Сальвадор Дали творил?

– Ну их, Володя, – Покачала пальцем мать, – а то ухи себе отчекрыжат, как Дали.

– Ухо – это Ван Гог себе откромсал, а Дали просто спился абсентом.

– Хрен редьки не слаще. Мозги включайте, как батя учит.

– Главное, в субботу не краскоблудьте – Тору надо чтить.

Мозг мой после такого напутствия усиленно заработал.

– Надо на стройке взять, – сказал я, когда мы с Виталькой ночью шарились по деревне, присматриваясь, чей забор утащить на дрова. – Там же должна быть краска?

– А строители? – пугливо оглянулся брат.

– Дверь подопрем, они не выйдут. А где склад, я видел.

Мы подошли к строящемуся детскому саду. Тихо подкрались к вагончику, в котором жили когда-то обворованные мною и Володькой Шеппе строители, подперли дверь подходящим бруском. В темноте нашли какие-то жестяные банки. Довольные, поволокли добычу домой.

– Ну что, маляры – обойщики? – подтрунивал над нами папаша, хлебая чай за завтраком. – Нашли краску?

– Да.

– Где?

– В детском саду…

– Не своруешь – где возьмешь! – Похвалил он. – Коли есть сноровка, то не нужна и коровка. Если варит котелок, то упрешь и оверлок. Всех денег не заработаешь, что-то придется и украсть. Чем больше уворую я, тем меньше украдет начальство. Уважаю: серьезный подход. Чувствуется, что крепкое дело делать собираетесь, а не говноляпки лепить. А красить вы чем думаете?

– Руками? – насторожился Виталик, чуя подвох.

Родитель присвистнул.

– Володя, не свисти дома – денег не будет! – вскинулась мать.

– С такими наследниками у нас денег не будет, хоть свисти, хоть не свисти, хоть ложись да помирай.

Коньяк «Белый аист» в чае сказывался – папашу тянуло поговорить.

– Володь, не каркай! – оборвала мать. – Не хватало еще тебя хоронить. И так денег нет, а там и на гроб, – начала загибать пальцы, – и на поминки и на музыкантов и на плакальщиц.

– Музыканты мне не нужны, – кочевряжился папаша. – Я меньше чем на Муслимушку не согласен. Ну, или, на худой конец, Колу Бельды. Увезу тебя я в тундру, увезу тебя я в чум, – заголосил он.

– Володь, не ной, без тебя тошно.

– Хорошо, если вы не цените прекрасное, я умолкаю, – он встал из-за стола и раскланялся. – Не стоит аплодисментов, удаляюсь на работу. Виктор, пошли, выдам вам, раздолбаи, кисточку, от щедрот своих оторву.

Мы пошли в мастерскую.

– Как знал, специально на заводе прихватил, – протянул мне большую круглую кисть. Природная вороватость папаши явно шла на пользу нашему коварному замыслу. – Есть еще поменьше, но вам и такой хватит. Если умудритесь не поломать за день, то подумаю.

Родители ушли на работу. Мы, вскрыв банку, в задумчивости стояли перед забором.

– Начинай, – не выдержал брат.

– Что начинать? Нет же никого.

Я обмакнул кисть в краску, провел по доске.

– Выйду на дорогу, посмотрю. – Виталька сквозь редкую посадку выбрался на дорогу.

Я красил доску. Непонятно, что в этом такого.

– Нет никого, – вернулся брат. – Я пойду Моргуненку позвоню, позову в футбол играть.

Шурик Моргуненок был его лучший приятель, такой же шалопай и тоже паренек со странностями, корчивший из себя таинственную личность. И умение шевелить ушами и носом было не самой большой его странностью. Напротив, это умение служило развлечением сначала на детсадовских, а потом и школьных унылых праздниках. Хотя, в то суровое время и эрзацы типа Yupi, Zuko, Invite, чипсов Pringles и лапши «Досирак» и прочих «Сникерсов» с «Марсами» и «Баунти» были пределом мечтаний для детворы. Хорошо, что всяких «Мистеров Сидров» тогда не было, впрочем, были спирт «Ройяль» и водка «Белый орел». Еще он любил прятаться в старую детскую коляску, стоящую на улице и пугать прохожих, в нее заглядывавших. А также часто спал в конуре, оставшейся от сдохшего в результате неудачно проведенной старым ветврачом кастрации кобеля по кличке Мухтар. До нашего появления в деревне он тоже влачил довольно жалкое существование. Что не удивительно для пациента с практически нулевой эрудицией и опытом, полученным из кинофильмов и телесериалов. А такой опыт, почерпнутый из таких источников, он даже не нулевой, а величина сугубо отрицательная. Короче, Шурик был достоин дружбы с Виталиком. Познакомились они тогда, когда Виталик, одетый в кепку с накладными кудрями, гулял по саду. Хорошо хоть мать разрешила ему не носить накладной красный клоунский нос, а то бы совсем был мрак. Однажды в саду вокруг нашего дома, мы встретили слегка рахитичного темноволосого пацаненка с большими темными глазами, немного скошенным ртом и шевелящимся носом, по виду ровесника Виталика.

– Пэцики, я угадаю эту мелодию с трех нот! Здорово! – поздоровался он.

– Здравствуй, – ответил я, а Виталик из боязливости и вредности промолчал.

– А можно я буду с вами дружить? – помявшись, спросил пацаненок, с надеждой глядя на нас.

Мы с братом переглянулись. Как-то раньше никто нас о таком не спрашивал, и мы не знали, как отвечать на подобные предложения.

– Меня Шуриком зовут, – по-своему расценил он наше молчание.

– Виктор, а это Виталий, – ответил я.

– Я сейчас! – Шурик внезапно кинулся бежать в сторону лесопосадки, отделявшей сад от деревни.

– Чего это он? – заинтересовался брат.

– Не знаю.

– Псих какой-то. Тут все такие! Может что-то злое задумал? Давай отсюда уйдем.

– Погоди ты. Мы его сильнее и нас двое. Что он нам может сделать? Давай подождем.

– А если он целую толпу приведет?

– Ну… это будет нечестно…

Мы задумались над нечестностью жизни. Из тянущейся вдоль дороги лесопосадки выбежал Шурик, сжимая в руках картонную коробку из-под макарон и баклажку.

– Вот!

– Что это? – подозрительно поинтересовался Виталик, впервые подав голос при Шурике.

– Принес! – Шурик вытряс из коробки на ладонь ароматно пахнущее чесноком крупно нарезанное сало с толстыми прожилками розового мяса. – Для друзей! Берите!

Мы переглянулись, я протянул руку, взял кусочек, положил в рот и стал жевать. Брат напряженно следил за мной. Сала ему хотелось, но он опасался отравления и ждал, чем закончится. Сало было вкусным, и я взял еще. Шурик тоже присоединился ко мне. Мы стояли и жевали, а брат все смотрел на нас.

– Виталя, попробуй, вкусно, – предложил Шурик.

Брат промолчал и демонстративно отвернулся.

– А там что? – спросил я, показав на баклажку.

– Кисель овсяной. Он хороший, с похорон бабы Клавы остался. Пейте на здоровье.

Шурик протянул мне баклажку, я осторожно отпил жидкое кисловатое месиво. Много не выпьешь, но терпимо.

– А он всегда так ходит? – указал пацаненок на кепку с накладными кудрями, красовавшуюся на голове брата.

– Это от радиации, – с ходу соврал я, к месту вспомнив про защищающую от психотропного оружия вставку из фольги внутри кепки. – Радиация это такая гадость, которая всегда с тобой.

– Помогает?

– Зачищает…

Не рассказывать же первому встречному, что кепку сделала мать на новый год и с тех пор заставляла ее носить, чтобы Виталику не напекло голову. Спасибо что хоть костюмы новогодние не заставляла одевать ни его, ни меня.

– А волосы на кепке зачем? – не унимался любопытный.

И то правда, в этом глухом углу любой чудик был в новинку и вызывал интерес, что уж говорить про кепку с накладными волосами? Такой ив городе в те времена мог привлечь внимание.

– У него просто скальп индейцы сняли, – продолжал врать я.

– Ого!

– Вот тебе и ого.

– Все, теперь мы друзья до гроба! – расплылся в щербатой улыбке Шурик. – Я там по улице дальше живу, – показал рукой в сторону посадки, – Моргуненок я, по уличному. Найдете, если что.

– Там? – уточнил я, показав в сторону посадки.

– Да, наш дом за Колькой Лобаном, который батю вашего возит. Мне пора, а-то надо за братом младшим смотреть. Побегу, – кивнул нам на прощание и вновь побежал в сторону посадки.

– Правда, вкусное было? – жадно спросил брат.

– Да, – я разжал руку, демонстрируя припрятанное сало. – На, ешь.

Он с жадностью набросился на редкое лакомство.

– Вкусно. А как кисель?

– Терпимо.

– Не боишься, что он нас отравит этим киселем?

– Зачем ему это? Он нас первый раз видит, зачем ему нас травить?

– Вдруг он маньяк? Вроде как Чикатило. Псих?

– Да ну тебя! – Отмахнулся я. Порой Виталика сильно заносило. – Тебя послушать, так все желают нас убить!

– Тут народ странный, чужих не любят, а мы чужие.

– Ты сильно драматизируешь. Никто нас не будет убивать.

– Поживем – увидим. – Насупился братец.

После того, как Моргуненок притащил нам из дома сала, они подружились. Позже выяснилось, что отец Моргуненка лежит в психушке: вернувшись однажды из леса, вырезал себе лезвием секатора на лбу коптский крест и отрубил тяпкой стопу своей любовнице Светке – продавщице из магазина, а потом пытался убить жену топором, гоняясь за ней по всей деревне. Когда его с трудом скрутили, рассказал, что встретил в лесу лиловую, мордой похожую на Мартина Бормана, говорящую змею в золотой короне с восьмью зубцами. А со змеей был лиловый скворец в надетой на шею золотой цепи из восьми колец и с девятью золотыми кольцами на когтях. Но скворец ему ничего не сказал, только кивал в такт змее. Якобы змея рассказала ему про измены жены и любовницы и приказала их наказать за разврат. После разговора змея собралась в подобие колеса, взяв хвост в пасть, и укатила по своим делам. Все кричал, что лесничество развело в лесу нечистую силу. После таких диких рассказов, что вполне естественно, отправили в учреждение закрытого типа. Тем более было непонятно, зачем он с тяпкой в лес пошел? Сам он этот скользкий момент объяснить никак не мог.

Старшего Моргуна его и до того случая считали странным и прозвали Безумным Шляпником: он носил мятую шляпу с воткнутым в нее большим вороньим пером в любую погоду, с любым прикидом, и не снимал ее даже ночью. Понятно, что шляпа выглядела так, будто ее из жопы достали.

Да и сам Шурик тоже был слегка того, неотесанный и невежественный, например, весь год собирал остриженные ногти в пузырек, а потом, по весне, разбрасывал их на огороде на грядках. Потом он начал собирать пачки сигаретные и клеить их на стену. Всю стену в комнате от пола до потолка заклеил. Сейчас бы его наверняка назвали гиперактивным, а тогда про него наша мать говорила, что «у него шило в жопе». Кстати, после того, как главу семейства упекли в психушку, в доме у них стало что-то тикать в углу и тикало почти полгода. Моргуниха даже батюшку со святой водой из Дробовки приглашала, не помогло. Люди шептались, что это змея знак подает, но непонятно какой.

Брат ушел в дом. Зеленая краска ложилась на доски, забор получался какой-то убогий. Вернулся Виталик.

– Позвонил, сейчас придет.

Моргуненок жил неподалеку, через дом от нас. Минут через пять он явился в шапке с воткнутым цветастым петушиным пером и с луком через плечо. На боку болтался сшитый из старого полосатого половика колчан с десятком стрел из тростника.

– Чего это ты вырядился? – удивился Виталик.

– Я Робин Гуд, в чем скоро убедится твой презренный труп!

– Еще один чокнулся, – брат покрутил пальцем у виска.

Тогда по телеку шел сериал «Робин из Шервуда» и Моргуненок подхватил оттуда мем. Случались у Шурика болезненные расстройства психики на фоне просмотра телевизора. Прошлый раз он старательно изображал Д, Артаньяна и трех мушкетеров. В одиночку… Бегал в черной шляпе, склеенной из картона, с петушиным пером и куске брезента на манер плаща. А перед этим – гардемаринов: скакал с деревянной шпагой с гардой из жестяной баночной крышки и кричал «гардемарины, вперед!», пока не споткнулся и не выбил себе этой шпагой зуб. А потом – Ивана Васильевича: бегал по ночам по деревне и голосил «Паки херувимы» и «ключница делала». А потом – индейца – бросал топор и однажды едва не отрубил левое ухо своему младшему брату. А «приключения Электроника», когда он голосил на улице ночами «Ури, Ури, где кнопка?!» и спал только в большом чемодане. Легко внушаемый телевизором и инфантильный был пацан, обладающий мозгами новорожденного ребенка. Хорошо, что тогда эротику по телевизору не крутили, иначе страшно представить, что Моргуненок мог бы натворить… Когда он позже Кинг-Конга в собачьей дохе, украденной Виталиком у тогдашнего завклуба Льва Исааковича Шендеровича ночью изображал, то одну старушонку едва заикой не сделал, а дед Михейкин – Колгановский в него из ружья шандарахнул, хорошо, что дробь по беспамятности мелкую зарядил, а то бы убил недоумка. Как говорил про него наш папаша: «Лучше бы ему было остаться в противозачаточном состоянии». Короче, Моргуненок, готовый быть даже гороховым шутом лишь бы ублажить местных лоботрясов, стоял на низшей ступени эволюции и довольствовался ролью мелкого затюканного прощелыги, жадно хватавшего крошки со стола сборища вороватых весельчаков – всех тех, кто стоял выше его в сложно структурированной деревенской иерархии. Только под нашей эгидой замученный и полу-затравленный подросток смог стать кем-то большим, чем банальный шевелитель ушами на потеху непритязательной деревенской публики, став нашим рыбой – прилипалой. Но об этом я вам поведаю позже. Возможно.

– Здорово, чего тут?

– Вот, – Виталик показал на меня.

– Что?

– Вот, красим…

– Зачем? – удивился Шурик. – Заборы же никто не красит.

– В городе красят, – сказал я.

– В городе? – Шурик почесал затылок. – Так-то в городе…

– На кладбище тоже красят, – нашелся Виталик.

– На кладбище ограды, – начал спорить Моргуненок. – Ограды это совсем другое дело, они чтобы мертвые не ходили, а забор, чтобы живые и собаки не лазили. И вообще, ограды только на нашем кладбище, больше нигде нет.

– Это потому, что везде в округе наши деревенские ограды поснимали, – объяснил я. – А на своем кладбище их почти не снимают.

– Значит, вы в футбол играть не будете?

– Не можем, мы красим, – сквозь зубы ответил я.

– А то может в Робин Гуда? – Шурик с надеждой заглянул Виталику в глаза.

– Робин Гуд был разбойником и грабителем, а мы честные люди! – отрезал Виталик и подмигнул мне.

Да уж, мы были кем угодно, только не честными и законопослушными гражданами. Но воной всему родители и жестокое окружение. Помести нас в другую среду, глядишь, мы бы стали совсем другими.

– Пэцики, а вы бы пошли со мной в разведку?

– Дурак что ли? – Виталик, подражая матери, выразительно покрутил пальцем у виска. – С тобой только в психушку к твоему бате попасть можно, Штирлиц ощипанный. Чмо маринованное!

– Я знаю, где в лесу поляна, на ней святилище, как у настоящих друидов. – Моргуненок сделал вид, что не обижается.

– Там есть звезды, земляника да кости? На поляне. – Спросил я.

– Земляники и костей там полно, – уверенно заверил Моргуненок. – Завались просто.

– Нас эта ерунда не интересует, – отрезал Виталик.

– Там можно как Робин Гуд приумножать свое богатство. Хватит нам прозябать в бедности!

– В тупости ты прозябаешь! – Огрызнулся Виталик, привыкший вертеть Шуриком как марионеткой и не любивший, когда приятель вдруг начинал проявлять инициативу. Как правило – дурацкую, но чего еще ожидать от забитого деревенского подростка помешанного на телевизоре и по своей внутренней сути мало отличавшегося от одноклеточного. – Зачем тебе богатство?

– Тогда можно и в школу не ходить, если у нас богатство будет…

– Говна у тебя в голове, а не богатство будет! Откуда ты про нее знаешь? – лениво поинтересовался Виталий.

– Мне батя рассказывал. Он, пока его в дурдом не упекли, ходил ее пропалывать.

– Ку-ку, – Виталий жестоко покрутил пальцем у виска, – кто в лесу полет?

– Ему Бог приказал так делать.

– Чудила, со змеей разговаривает. – Виталий щепетильностью и деликатностью по отношению к приятелю не страдал, считая его мелким шнырем у себя на побегушках.

– С ней многие разговаривали в деревне.

– Не глуми голову, – отмахнулся брат. – Красим мы! – не обратил тогда внимания на друидов Виталий.

Я тоже. А зря…

– Там и Гарус на ней кончился…

Мы промолчали.

– Там даже питона видели? – предпринял Моргуненок последнюю попытку заинтересовать приятеля.

– И что? – Виталий презрительно посмотрел на него. – Зачем нам это «В мире животных»?

– И анаконду…

– Не бреши, анаконды в Америке! Ты, как батя твой, тоже на змеях помешался!

Говорю же, деликатностью в отношении Моргуненка манеры брата не отличались.

– Тебя самого скоро в дурку заберут!

– Там дубы – колдуны есть…

– Сам ты дуб, Шурик! Не хочешь помогать, нытик, так проваливай, не путайся у нас под ногами. Что под руку пялишься?

– Тогда ладно, я пойду.

– Свали ты уже наконец! Ты – желтопузый дятел! Своим нытьем ты нам не поможешь!

– Вечером на скот придете?

– Куда мы денемся? – вздохнул я.

– Авоську себе купи, чудило! И землянику с костями в нее собирай на своей поляне. Пока в дурку к бате не заберут, псих! Давай, не кашляй!

– До вечера, – разочарованный мелкий нарушитель спокойствия ушел.

– Не попросил, – Виталька пометил что-то в записной книжке, сорвал с березы веточку и начал жевать. – Падла! Галантерейщик! Гаврила! Козел мелкий! Робкий пингвин! Дюбуа сраный! Утконос! Харитошка!

– Зато не дурак, радуйся. Что дальше? – я закрыл пустую банку.

– Пойду Башкиру и Рашпилю звонить, – вздохнул брат.

Башкир и Рашпиль, вечно праздно шатающиеся и шастающие по деревне местные злостные лоботрясы, неубедительно строившие из себя ушлых ребят, известные своей дурной привычкой подглядывать за моющимися в банях людьми ухари, подростки – маргиналы, телефонные хулиганы, безудержные эрзац-аудиофилы, опоздавшие с эпохой брейк-дансеры, упорно пытавшиеся исполнять брейк под совершенно любую музыку, «братья – панталоны», как называл их наш папаша. Позже их прозвали «Тупой и еще тупее», а еще позже «Два придурка с поросенком». Но это сейчас к делу не относится. Когда-то с ними тусил и маленький горбун Шмыга Адлеркройц, бывший наездник на жирафах – беглец из грузинского цирка – зоопарка, виновный в смерти клоуна, опрометчиво обворовывавшего циркового тигра, безудержно барыжа предназначенное для него мясо, но потом Шмыга исчез, по слухам, похищенный бродячим цирком – шапито известных живодеров братьев Рапашонковых. Как говорится: кто в цирке был, тот в морге не смеется.

– Звони, а я еще краски принесу.

Я пошел за новой банкой. Краска в остальных банках оказалась синей. Я застыл, предчувствуя крупный скандал. Разукрашивания забора в разный цвет родители бы нам точно не простили. Из дома вышел Виталик.

– Позвонил, скоро придут. А ты чего не красишь?

– Краска синяя…

– И что?

– А то, что покрасил я зеленой…

– И что?.. А точно зеленой?! – его глаза бешено заметались за стеклами очков. – Может там синяя?

– Зе-ле-на-я! – отчеканил я.

– Что же теперь делать?! – брат схватился за голову.

– Не знаю… Если только заново покрасить, по зеленому?

– Пошли скорее!

Мы схватили банки и кинулись к забору. Я лихорадочно начал перекрашивать доски. Подошел одетый в футболку с небрежно вышитым толстой сиреневой ниткой на груди енотом загорелый налысо обритый Андрей Башкир, лицом похожий на раздобревшего на вольных оливковых опилках Пиноккио, и, поздоровавшись, стал смотреть на нас. Андрей, прохвост и подхалим, тоже был мальчик со странностями: ходил круглый год в лаптях и с висящем на перекинутой через левое плечо вожже плетеный из липового лыка туесок. В туеске прятал узелок с солью – от сглаза и опасную бритву – от маньяков и пингвинов, которых он боялся просто панически. А еще – деревянную киянку из осины – от кротов – вампиров. И рогатку – впрочем, рогатки тогда почти все деревенские дети таскали, гробя кучу голубей и мелкой живности. Еще он был известен тем, что дома оклеивал стены комнат пачками от импортных сигарет. И родители этой странности не препятствовали. Башкир постоянно оглядывался – опасался нападения какого-то непонятного непарного шелкопряда. На этом нервный тик заработал.

– Витек, что ты делаешь? – не выдержал он.

– Забор крашу.

– Он же покрашен.

– Цвет не тот.

По дороге фланировал Вася Пепа, сын горбуньи почти двухметрового роста счетовода Людки Штепы – Саломонзовой. Пепа был старше меня, ростом повыше, фигурой похож на долговязого отощавшего медведя, длинные руки его при ходьбе болтались заметно ниже уровня колен, но по уму отставал даже от Виталика и его друзей, обладая интеллектом микроба и разумом многострадальной от происков ученых мушки Drosophila. Да что там говорить, за его интеллектуальный уровень его презирали сами микробы. «Ментальный недовесок», «яичный деструктор», «яйцеедящая биомолекула», «Гоголь – моголь Мценского уезда», и «яичный рецидивист» называл его наш папаша. Ходил он почти голым: лишь для прикрытия чресел носил подпоясанные вервием украшенные большими накладными карманами длинные черные сатиновые трусы до колена, сшитые матерью, и босиком. Карманы были набиты всякой всячиной, дрянью и вздором, не представляющим ни для кого кроме самого Васи ни малейшей ценности. Кожа Васи вся заросла коростой, цветом, формой и размерами напоминающей крупные чешуйки зрелой еловой шишки. Под носом гадливо пробивались усики, имеющие мшисто-зеленоватый оттенок. Левое плечо Пепы украшала зеленая татуировка – профиль Сталина – по его словам, он татуированным и родился. Единственной отрадой в жизни Пепы были птичьи яйца. Он не мог пройти мимо гнезда. Ловко как обезьяна залезал на любое дерево и прямо там выпивал яйцо, посыпая солью и заедая черствым хлебом. Уж сколько его гоняли, а все равно. Выйдет, оглянется, что нет никого и юрк на дерево! Только пустая скорлупа вниз сыпется. Особо ценил яйца грачей и синичек. Злые языки шептались, что он жрет и змеиные. Трепались даже, что у него два пениса, но проверить из детей никто не рвался. Насчет взрослых – не знаю, но дыма без огня не бывает. Во всяком случае, в марте он всегда умудрялся мочой двойной профиль Сталина на снегу нарисовать. Две параллельные линии… А еще сбивал струей мочи воробьев и голубей. Налету…

Злые языки болтали, что Пепа на самом деле был полу-обезьяной, скрещенной с японским солдатом, пойманным на сопках Манчжурии и сбежавшей из Института; результатом тамошних экспериментов по превращению обезьяны в человека с целью эмпирически подтвердить теорию эволюции. Особенно на эту версию намекал дядя Коля. И когда позже Пепа исчез, говорили, что его просто забрали обратно в Институт.

Увидев нас, Вася важно подошел.