Курсант Империи – 8

– Насчёт раута. Зосима звонил трижды, лично. Совет директоров ждёт точного времени. Если отменим – рынок прочитает как слабость, акции просядут.

– Какой раут? Таша в капсуле, Филин жаждет моей кровушки…

– Именно поэтому нельзя отменять. Приглашения разосланы, партнёры ждут. Одна отмена – и мы потеряем больше, чем стоит весь твой столичный хаос.

Он был прав. И я ненавидел себя за то, что это понимаю.

– Итак, сегодня вечером.

– Сегодня, – повторил я, как приговор.

Вернулся Мельников – в свежем халате, с планшетом и маленьким портативным инъектором.

– Она уснула глубоким сном, это хорошо. К вечеру сможет вставать, но ночь под наблюдением. – Он посмотрел на меня поверх очков. – И вам, Александр Иванович, нужно поспать. Вот, возьмите.

Он протянул мне инъектор.

– Одной дозы достаточно, чтобы снять напряжение и проспать от трех до четырех часов. Вам это сейчас крайне необходимо.

– Только не переборщи, – усмехнулся дядя, – наш Гиппократ мне уже давал такие успокоительные. Я сутки потом глаза открыть не мог.

– Не потому ли, что вы впрыснули тогда в себя всю обойму, Корней Николаевич? – парировал Мельников, и видя стушевавшегося дядю, снова повернулся ко мне. – Не переживайте. Если вдруг поймёте, что ввели лишнюю дозу, нажмите на вот этот рычажок. Там капсула с тонизирующим. Это вас сразу взбодрит.

Я кивнул, соглашаясь и пряча инъектор в карман, ведь и так еле стоял на ногах. Мы вышли с Корнеем на улицу. Утренний воздух ударил мне в лицо – свежий, с привкусом выхлопных газов и жасмина с больничной клумбы. После бессонной ночи под люминесцентными лампами солнце казалось невыносимо ярким.

– Мне нужно домой, – сказал я. – Душ, сон, чистая одежда.

– Везунчик. – Корней потёр переносицу. – А мне разгребать с организацией светской вечерники. Твоя бабушка улетела на Деметру-3 не одна. Как оказалось вредная старушка забрала с собой практически весь штат поваров. Шеф-повара, двух су-шефов, кондитера. И робота-мажордома в придачу.

– Зачем ей на Деметре-3 три повара?

– Затем, что это – Кристина Ермолаевна Василькова, – Корней вздохнул с обречённостью человека, давно переставшего искать логику в действиях своей матери.

Я хмыкнул, соглашаясь с дядей и без слов.

– Возьми Ипполита, – неожиданно вспомнил я. – Он, конечно, серия устаревшая, но двадцать лет проработал мажордомом в нашем особняке. Протоколы приёмов, рассадка, координация – всё до сих пор в базе. Он этот дом знает лучше собственных микросхем.

Корней остановился – и посмотрел на меня так, словно я предложил ему атомную бомбу против тараканов.

– Ипполит. Наш старый вредный Ипполит. А ведь и правда… Александр, ты гений. Залечу к тебе, заберу его.

– Только не трогай при нём вазы. Он до сих пор не простил Толику одну китайскую.

Корней уже набирал что-то на браслете, двигаясь к своему чёрному аэромобилю. Развернулся на полушаге:

– К семи будь в особняке. Парадный костюм и всё такое. И – выспись, пожалуйста.

– Есть, сэр, – буркнул я ему вслед.

Он улетел. А мой план на утро был тут же пересмотрен – без моего участия.

Ко входу в медцентр, как только машина Корней взмыла в воздух, приземлился полицейский бобик – угловатый, потрёпанный, покрытый вмятинами, как ветеран уличных войн. В салоне сидел Вилисов. При виде меня выскочил, одёрнул куртку и попытался совместить приветливую улыбку со служебной строгостью. Получилась гримаса.

– Александр Иванович! Капитан Филин направил… вы обещали утром показания…

– Ладно, поехали.

Северное Медведково – двадцать минут в полицейском бобике, где пахло дешёвым освежителем и несбывшимися мечтами о карьере. Вилисов вёл осторожно, объезжая воздушные ямы с трепетностью хирурга. Молчал, поглядывая украдкой, словно хотел что-то спросить, но не решался.

– Спрашивай, – сказал я, когда его косые взгляды стали невыносимы.

– Как она? Девушка ваша. Живая?

– Поправляется.

– Слава богу. – Он сглотнул, потом, тише: – А вот Петренко… вы его знали?

– Нет.

– Хороший был мужик, – Вилисов стиснул штурвал. – На пенсию через полгода. Дачу строил, баню поставил, теплицу… Фотографии показывал на прошлой неделе.

Его голос дрогнул. Я не стал ничего говорить. Иногда молчание – единственное, что можно предложить.

Прилетели. Снова кабинет Филина. Капитан ждал за столом, заваленным бумагами и одноразовыми стаканчиками. На стене за его спиной – карта района с красными булавками-маячками, фотографии подозреваемых, схема космодрома «Южный-7», похоже, того самого, на котором всё это случилось, обведённая красным маркером.

– Садитесь, гражданин Васильков.

О, как. Гражданин. Без «Александр Иванович». Как подозреваемого. Стул для посетителей – жёсткий, неудобный, рассчитанный на то, чтобы допрашиваемый чувствовал себя как на электрическом стуле. Я сел и позволил себе внутреннюю усмешку, вспоминая и этот стул и кабинет, в котором был уже раз десять.

Допрос продолжался примерно минут сорок. Филин, строя из себя великого сыщика, давил методично, возвращаясь к одним и тем же вопросам с разных углов – как боксёр, работающий по корпусу. Зачем я был на космодроме. Кто информатор. Откуда у журналистки эти контакты. Знал ли я, что будет стрельба. Почему я улетел с планеты, несмотря на то, что подписал бумаги о запрете покидать столицу. Я отвечал максимально ровно, по фактам, решив не вступать ни в какие споры, чтобы вся эта волокита поскорее завершилась.

Когда он в третий раз попытался вывернуть мои показания, намекая, что возможно стреляли вообще мои штурмовики. Что у него в голове твориться! Я не стал даже отвечать, поднялся и подошёл к его столу, чтобы поставить электронную подпись под протоколом допроса.

Филин как всегда побагровел. Рот открылся и закрылся – как у рыбы, выброшенной на берег.

– Не покидайте столицу, Васильков, – бросил он мне в спину, когда я подписал протокол и повернулся, чтобы выйти.

– В прошлый раз я тоже не покидал. Чётче формулируйте запрет. Астероидный пояс, который я посетил, вообще-то, находится в столичной звёздной системе. – Я обернулся в дверях и на последок бросил. – Вас не предупреждали, что со мной нужно разговаривать вежливее?

Вышел, не дожидаясь ответа.

В коридоре Вилисов подскочил ко мне как пружинный чёртик.

– Как прошло? Шеф сильно злился?

– Переживу. Спасибо, что подвёз.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь – влажная, нервная. Парень за одну ночь повзрослел на пять лет: потерял коллегу, участвовал в перестрелке стрельбу, получил разнос от начальства. Хотя к последнему он явно привык.

Я вышел на крыльцо отделения и полной грудью вдохнул утренний воздух. Половина девятого. Так возьму такси, прилечу, приму душ, покимарю – вечером на чёртов раут.

Хотел был уже вызвать машину, как заметил у обочины, метрах в двадцати, стоящий золотой аэроджип. Пафосный – тонированные стёкла, хромированные антигравы. Машина, которая кричала «у моего хозяина больше денег, чем вкуса».

А рядом – знакомая фигура. Невысокий, худой, с нервным тиком – голова дёргалась влево каждые несколько секунд. Кожаная куртка, золотая цепь, беспокойные, бегающие глазки.

Я его сразу узнал. Это же Зёма. Подельник Скуфа.

Он заметил меня первым. Оттолкнулся от джипа, подошёл развязной походкой человека, который провёл всё утро в ожидании и устал от собственного терпения. Тик усилился – голова дёргалась как испорченный метроном.

– Э, выглядишь паршиво. Что, мусора прессовали?

– Есть дело?

Он огляделся по сторонам – быстро, инстинктивно, как зверёк, привыкший к тому, что за каждым углом может быть ловушка. Шагнул ближе. Понизил голос.

– Скуф просил передать. Помнишь, мы обещали кое-кого найти?

Сердце замерло.

– И вы нашли?

Зёма усмехнулся – кривой, нервной усмешкой, в которой было больше страха, чем торжества. Даже ему, привыкшему ко всему, тема ушкуйников стояла поперёк горла.

– Нашли. Садись. Поехали…

Глава 3

Я, не задумываясь, запрыгнул в золотой аэроджип Зёмы, и тот рванул с места так, словно за нами гнались все демоны преисподней.

Утренняя столица мелькала за тонированными стёклами – размытая, полуреальная, как сон, от которого не можешь проснуться. Я не спал уже больше суток. Тело об этом помнило, но мозг отказывался признавать – его подпитывал адреналин, горький кофе из медцентра и слова Зёмы, которые кардинально перевернули мои планы на утро: «Нашли».

Зёма вёл агрессивно, виляя между грузовыми тележками и ранними пешеходами, которые шарахались от золотого, сверкающего чудовища как от чумного катафалка. Его руки на штурвале были в постоянном движении – не нервном, а привычно-параноидальном, как у человека, для которого оглядываться по сторонам стало такой же базовой функцией, как дыхание.

Устав лавировать, Зёма включил тумблер и джип поднялся в воздух…

– Рассказывай, – сказал я, которому самому стало крайне интересно, как это Валера оказался в центре Москвы.

И он рассказал.

Не связно, нет – связный рассказ явно не входил в набор навыков Зёмы. Обрывками, перескакивая с факта на факт, дёргая головой влево после каждого второго предложения, словно ставил невидимые запятые тиком вместо пауз. Но суть я уловил.

Разветвлённая сеть Артёма Скуфского работала почти свое суток. Не случайная удача, не счастливое совпадение – методичный, упорный, по сути полицейский поиск, только вместо оперативников в нём участвовали таксисты, бармены, мелкие торговцы, ночные сторожа и прочий невидимый люд, который составляет кровеносную систему любого большого города. Те самые люди, мимо которых проходишь каждый день, не замечая, – а они замечают всё.

За это время было три ложные наводки. Ещё два раза они выходили на людей похожих – но не тех. Одного даже пришлось задерживать и проверять, прежде чем отпустить, конечно без извинений и компенсаций. Тупик за тупиком – и каждый раз Скуф заставлял людей продолжать. Потому что дал слово.

А сегодня ночью – буквально пару-тройку часов тому назад – таксист из подмосковных маршрутов подобрал пассажира с приметами. Очки в тонкой оправе, замкнутый, немногословный. Но главное – под рукавами куртки что-то постоянно двигалось. Не рука, не мышцы, а нечто самостоятельное, живое, как змея под тканью.

– Таксист этот, – Зёма мотнул головой, – не простой барыга. Он когда-то по молодости и неопытности имел дело с ушкуйником. Не спрашивай – какое, лучше не знать. Короче, мужик опознал твоего Валеру по этим штукам. – Он изобразил пальцами что-то вроде шевеления, и его передёрнуло. – Пассажир расплатился наличными, вышел у ночлежки в Хамовниках, что у реки. Пробили по-тихому – он там по-прежнему. Номер на втором этаже, из которого он не выходил…

Подмосковье. Маршрут от заброшенного космодрома «Южный-7» вёл как раз через подмосковные транспортные узлы. Валера после нападения на нас ушёл – раненый или нет, неважно – и двигался в сторону города. Логично: затеряться в столице проще, чем в пригороде. А дешёвая ночлежка – идеальное место, где не задают вопросов и не просят документов.

– Подмосковье, – кивнул я. – Он, скорее всего, оттуда и ехал. С космодрома.

Зёма покосился на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то среднее между любопытством и категорическим нежеланием это любопытство удовлетворять.

– С какого ещё космодрома?

– Вчера ночью этот самый Валера напал на меня и мою девушку. Вдвоём с кем-то из своих подельников-киллеров. Мою девушку ранил, убил оперативника и ещё одного человека, а потом…

Я осёкся, потому что увидел пресное лицо Зёмы. Точнее – не увидел. Оно закрылось, как ставня на окне: раз – и пусто. Глаза стеклянные, губы сжаты, тик участился до непрерывного подёргивания. Каждая клетка его тела транслировала одно-единственное сообщение: я этого не слышу, не знаю и знать не хочу.

– Слушай, – произнёс он тихо, не поворачиваясь, – я не подписывался слушать подробности. Мне вообще не надо знать, что там было. Чем меньше знаю – тем дольше живу. Базовая арифметика.

Он замолчал, потом добавил – ещё тише, почти себе под нос:

– Я в принципе не готов сегодня умирать. Тем более за какого-то золотого мальчика, которому Скуф по какой-то непостижимой причине решил быть должным. Меня дома мать ждёт. Старая и больная. Если я не вернусь – кто ей лекарства будет покупать?

Он сказал это без жалости к себе, без мелодрамы – просто констатировал факт, как констатируют расход топлива или курс валюты. Голая правда, за которой стояла реальная жизнь реального человека, которую я втягивал в свою орбиту хаоса.

Я промолчал. Что тут скажешь? «Извини, что из-за моих проблем ты рискуешь жизнью»? Бессмысленно. Извинения не останавливают щупальца ушкуйников. Не заживляют раны. Не воскрешают убитых.

И только тут до меня дошло. Медленно, как опаздывающий поезд, который всё-таки подкатывает к перрону: мы не просто едем обсуждать план захвата. Мы едем прямо сейчас. Прямо туда, где находится Валера. К той самой ночлежке. Зёма не вёз меня к Скуфу в бар на совещание – он вёз меня на операцию.

– И так, – медленно произнёс я, уточняя. – Мы сейчас едем брать Валеру?

Он скривился, словно надкусил лимон, и голова дёрнулась влево дважды подряд.

– Скуф решил – значит, так и будет. Он на месте уже два часа. Ребята пасут подходы с раннего утра. Если этот твой призрак дёрнется и решит сменить локацию – это ему сделать не удастся.

– А вы уверены, что это тот самый… мой Валера?

– Скуф за слова отвечает. – Зёма посмотрел на меня, и впервые в его бегающих глазах я увидел не раздражение, а настоящий, неподдельный страх. – Мы не лезли близко – себе дороже. Но ребята пасут. Приметы один в один. Очки, рукава. Такого не спутаешь. Щупальцевидных, знаешь ли, не так много расхаживает по Москве.

Согласен. Но, тогда где его напарник? Скорее всего они разделились, чтобы было легче затеряться…

Джип покачивало в восходящих потоках – утренний город прогревался, и тёплый воздух от крыш создавал турбулентность на нижних эшелонах.

– Ты понимаешь, что мы делаем? – Зёма заговорил снова, и его голос стал глуше, как будто слова приходилось протаскивать сквозь горло по одному. – Ушкуйники – это не шутка. Это другой уровень, совсем другая лига. Если они узнают, что мы преследуем их человека…

Он не договорил. Пальцы на штурвале побелели, а тик стал таким частым, что голова почти не переставала дёргаться – словно невидимая рука постоянно поворачивала её, заставляя смотреть в сторону, куда не хотелось.

Я отвернулся к окну. Город внизу менялся – стеклянные башни центра уступали место промышленным кварталам, элегантные аэротрассы – грузовым коридорам с тяжёлыми транспортниками. Мы постепенно снижались.

Мысли вернули меня назад. Таша в голубом свечении капсулы. Розовая полоса свежей кожи на месте раны, которая несколько часов назад была рваным месивом. Пустые глаза Петренко – мужика, который собирался на пенсию, строил дачу. Мёртвый информатор на бетонном полу космодрома – человек без имени, без лица, без истории, потому что я не успел узнать о нём ничего. Снайпер – второй, которого я так и не видел толком: только вспышка, только звук выстрела сверху и падающий замертво оперативник.

И всё это очередной эпизод в длящейся вот уже неделю эпопее: «Ликвидация Александра Василькова». Валера явно знает имя заказчика. В любом случае он – единственная нить, которая ведёт к тому, кто стоит за всем этим: за убийством Крылова, за атаками на меня, за нападением на космодроме. Единственная. Живая. И если эта нить оборвётся…

Хватит. Я заставил себя отсечь лишние эмоции. Бессонная ночь размывала мысли, заставляла их расползаться, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Сейчас – одна задача. Взять проклятого Валеру. Допросить. Всё остальное – потом.

Джип буквально рухнул на дорогу, продолжив движение в качестве обычного автомобиля. Хамовники – нижний район – открылись передо мной как панорама другого мира. Склады с проржавевшими стенами, штабеля грузовых контейнеров, портовые краны, замершие на фоне утреннего неба, как скелеты доисторических животных. Река – широкая, серо-стальная в утреннем свете – несла на себе грузовые платформы. Здесь столица сбрасывала маску, открывая под блеском витрин и неоновых вывесок своё рабочее, потное, некрасивое нутро. Здесь пахло мазутом, речной сыростью и ранним утром – тем особым утром, которое знакомо только тем, кто работает руками.

Ночлежка стояла на углу, где портовый переулок упирался в бетонную набережную. Серое четырёхэтажное здание, облупленная штукатурка, окна – где мутные, где задернутые дешевыми занавесками. Над входом – вывеска, когда-то неоновая, а теперь тусклая и кривая: «Речная Заря. Мотель. Почасовая оплата». Тот тип заведения, где не спрашивают имя, не требуют документы и не удивляются ничему – ни крови на одежде, ни щупальцам под рукавами, ни тому, что постоялец не выходит из номера четвёртые сутки.

Зёма остановил джип в переулке за контейнерами, и золотое пафосное чудовище спряталось между ржавыми стенками, как павлин в курятнике.

Первое, что я увидел, выйдя из машины, – Скуфа.

Он стоял у капота потрёпанного чёрного аэрокара, припаркованного вплотную к стене склада. Массивный, широкоплечий, в той же кожаной куртке, в которой я видел его в последний раз, – расстёгнутой, несмотря на утреннюю прохладу. Борода – рыжеватая, с проседью, – выглядела так, будто её не расчёсывали с момента моего отлёта на астероиды. Он курил – глубокими, медленными затяжками, и сизый дым смешивался с паром от дыхания.

Увидел меня – и шагнул навстречу. Без улыбки, без показной бравады. Обнял – коротко, крепко, хлопнув меня ладонью по спине, как старого знакомого. От него пахло табаком и чем-то крепким – то ли самогон с ночи, то ли утренний стакан для храбрости.

– Здорово, – произнёс он негромко. Только это. И отступил на шаг, окидывая меня взглядом – быстрым, оценивающим, привычным. Отметил бессонницу, мятую одежду, бурые пятна на манжетах. Кивнул и усмехнулся – словно подтверждая какой-то внутренний расчёт.

За его спиной маячил Пыж. Правая рука Скуфа – в буквальном и переносном смысле, потому что его собственная правая рука была из металла. Бандит прислонился к стене, скрестив руки на груди, и от этой позы шрам на его лице – от уха до подбородка – казался ещё глубже, а слепой молочно-белый глаз – ещё мертвее. Рядом – двое ребят из бригады, которых я не знал по именам: один коренастый, с бритой головой, другой – длинный, тощий, с татуировкой на шее. Оба явно при оружии, впрочем, как и все остальные. В Хамовниках же находимся…

– Приветствую, Артём, – сказал я, и в этом имени уместилось всё: благодарность, вина, понимание того, чем он ради меня рискует. – Спасибо. Но дальше – необязательно. Ты нашёл его и выполнил обещание. Теперь моё дело.

Рядом Зёма энергично закивал, и его тик слился с кивками в непрерывное подёргивание.

– Вот! Слышь, Скуф? Молодёжь верно говорит – это его дело. Мы нашли, мы молодцы, всё по чесноку. Теперь пусть сам…

Скуф повернулся к нему, и его голос упал на полтона, что было хуже любого крика:

– Ты, б…, на чём сюда приехал?

Зёма непонимающе моргнул.

– На… на джипе.

– На каком, сука, джипе?

Пауза. Зёма оглянулся на переулок, где между контейнерами отсвечивал золотой бок его аэрокара – заметный, как маяк в тумане.

– На… – голос стал тоньше. – На своём.

– На золотом, мать его, аэроджипе, – Скуф произнёс каждое слово раздельно, как вбивал гвозди. – Который видно за два километра. На который каждый мусор в радиусе трёх кварталов уже навёл камеру. Я тебя зачем посылал за пацаном? Чтобы ты на всю округу прокукарекал, что мы здесь? Думай башкой, дебил, а не только ей дёргай!

Зёма съёжился – весь, целиком, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Пыж у стены издал звук, который мог быть смешком, а мог быть скрежетом сервоприводов в металлической руке – поди разбери.

Скуф выдохнул, провёл ладонью по бороде – жест, которым он сбрасывал раздражение, как другие стряхивают пепел с сигареты. Повернулся ко мне.

– Теперь ты. – Его глаза – тёмные, тяжёлые, с красными прожилками от бессонницы и алкоголя – смотрели прямо, без уклонений. – Не надо мне этих «спасибо» и «дальше сам». Мы уже это проходили. Я дал слово – и слово держу. Ты мне вернул больше, чем жизнь – ты мне помог сохранить честь. А честь – это не монета, которую отдал и забыл. Это долг, который живёт, пока живу я.

Он затянулся сигаретой, выпустил дым – медленно, сквозь зубы.

– Так что не благодари и не извиняйся. Просто скажи – что ты хочешь сделать с этим ушкуйником? Грохнуть? Сдать мусорам? Или что? Один ты точно не справишься – это я тебе говорю как человек, который знает, на что эти твари способны. Мы поможем.

За его спиной Зёма задёргал головой чаще обычного, но смолчал – после разноса за джип инициатива покинула его вместе с остатками храбрости. Пыж сжимал и разжимал металлический кулак – ритмично, неторопливо, и скрежет сервоприводов в утренней тишине звучал как чётки, которые перебирает монах перед боем.

Им тоже было страшно. Всем – страшно. Даже Скуфу, хотя он прятал это за бородой и сигаретным дымом. Ушкуйники – каста, о которой в криминальном мире говорили шёпотом и от которой держались на максимальном расстоянии. Связаться с ними – значит подписать себе приговор. Скуф это знал. Его люди это знали. И всё равно стояли здесь, в промозглом утреннем переулке Хамовников, готовые идти за своим боссом, потому что так устроен их мир: слово вожака – закон, страх – не повод его нарушить.

– Живым, – сказал я. – Валера мне нужен живым. Его надо захватить и допросить.

Скуф хмыкнул. Не удивился – но и не обрадовался.

– Живым – это сложнее, чем мёртвым. Последнее проще: пальнул и ушёл. Живой ушкуйник – это как живая граната без чеки. Но ладно. – Он бросил сигарету, придавил каблуком. – Слушайте, все.

Мы сомкнулись теснее – невольно, инстинктивно, как солдаты перед штурмом. Скуф говорил негромко, но каждое слово ложилось точно и весомо.

– Ушкуйника нельзя брать толпой. Забудьте. Услышит шум на подходе – уйдёт через крышу, и ищи-свищи. А если прижмём, то в коридоре – щупальца в узком пространстве работают как мясорубка. Он там один стоит десятерых. Поэтому делаем умнее.

Он присел на корточки и начертил на пыльном асфальте пальцем контуры здания – удивительно точно, явно изучил ночлежку загодя.

– Вот фасад. Вот чёрный ход. Вот пожарная лестница – со стороны двора. А вот, – палец ткнул в соседний прямоугольник, – здание напротив. Между крышами – метра четыре, если с разбега – перепрыгнуть можно.

Он поднял глаза на Зёму. Тот побледнел, предчувствуя.

– Зёма – на крышу. Возьмешь свой «винт», поднимаешься по пожарке соседнего здания, перепрыгиваешь. Твоя задача – верх. Если призрак полезет туда, встречай.

– Слушай, я… – начал Зёма, но осёкся, встретив взгляд босса. – Понял.

– Пыж – чёрный ход. Блокируешь. Если он ломанётся к реке – ты его единственное препятствие.

Пыж кивнул. Молча. Его металлическая рука сжалась в кулак – и осталась сжатой.

– Я встану на этаже, у запасной лестницы. – Скуф выпрямился и посмотрел на меня. – А ты, парень, идёшь с этими двумя с фасада. – Он кивнул на бритоголового и тощего. – Делаешь это громко. Максимально шумно. Как обычно делают наши московские оперативники при задержании… Хватаешь за шкирку администратора с ресепшена, машешь у него перед носом чем-нибудь блестящим – неважно чем, хоть корпоративной карточкой – и топаешь по коридору, создавая панику. Пусть наш клиент слышит: идут. Со стороны фасада. Несколько человек.

Он обвёл нас взглядом – медленно, убеждаясь, что каждый понял.

– Что он сделает? Он побежит. Профессионал не будет сидеть в мышеловке, если слышит, что мышеловка захлопывается. Рванёт к запасному выходу, к чёрному ходу или к крыше. И окажется на открытом пространстве – перед кем-то из нас. Там ему и конец.

– А если он не побежит? – спросил я. – Если решит обороняться в номере?

– Тогда услышим шум, – Скуф пожал широченными плечами. – Стены здесь тонкие, в этой дыре перегородки как из картона. Прибежим к тебе на помощь. И всё равно возьмём – только грязнее.

Он замолчал на секунду, а потом обвёл собравшихся взглядом – таким, каким командир обводит строй перед атакой, отмечая каждое лицо, запоминая каждое на случай, если видит в последний раз.

– Оружие – в режим парализаторов, – произнёс он. – Так как, к сожалению, господин Васильков решил поиграть в благородство и не убивать нашего ушкуйника. Всем всё понятно?

Пауза. Короткие кивки. Зёма сглотнул. Пыж разжал металлический кулак – медленно, палец за пальцем, как раскрывают замок.

– Тогда пошли…

Глава 4

Пистолет лежал в руке непривычно – тяжелее, чем армейский, с другим балансом, с чуть смещённым центром тяжести. Скуф сунул его мне молча, без комментариев, но я поймал его взгляд: проверь. Я проверил – обойма полная, предохранитель, режим переключения. Парализатор. Синий огонёк на индикаторе.