Курсант Империи - 23

Дмитрий Коровников

Курсант Империи - 23

Глава 1

Генерал отвернулся и пошёл обратно к вельботу.

В холле ещё висел дым, и свет прожекторов, бивший снаружи, резал его на полосы. Алиса стояла у стены, Федя наверху примеривался к перилам, и оба старательно не смотрели в мою сторону. Гордость у них была одна на двоих, и просить она не позволяла. Значит, просить предстояло мне — у человека, чей прямой приказ я нарушил. Я шагнул вслед за Ли.

— Господин генерал.

Он остановился в проломе ровно на одну фразу, и я в неё уложился.

— Как только мы улетим, они вернутся, и их, — я указал рукой на Алису и Федю, — разорвут первыми.

Ли оглядел пространство вокруг. Площадь перед ним была пуста, только у раздавленного аэрокара ничком лежал человек и не шевелился. Дальше, за краем света, в устьях переулков угадывалось движение: разбежаться толпа линчевателей действительно разбежалась, но расходиться по домам не спешила.

— Берите с собой.

Остальные доводы я так и не пустил в ход, и пальцы, сами собой сжавшиеся в кулаки, пришлось разжимать по одному. Согласился он так быстро, словно всё решил ещё до моей просьбы. Про «домыслы» из нашего последнего разговора не вспомнил ни он, ни я.

— Мы что летим?! — Федя съехал по перилам до самого низа и приземлился на обе босые пятки. — Вот на этом?

— На «этом», — улыбнулся я.

— Нас, между прочим, никто не спрашивал, — напомнила о себе Алиса.

— Я спрашиваю. Полетите?

— Сто пудов! — выпалил Федя раньше, чем сестра открыла рот.

Алиса глянула наружу, туда, где в переулках копилась темнота, и наконец на меня. Потом стянула на груди полы жилета, на котором так и не завелось пуговицы.

— Только не думай, что мы тебе теперь должны.

— Сочтёмся.

Она хмыкнула — то ли соглашаясь, то ли откладывая спор до лучших времён, и первой пошла к выходу. Брат обогнал её на пороге.

Тут ожил и Рябченко. Рука его наконец оставила козырёк, и капитан бочком, мелкими шажками, подобрался ко мне на расстояние доверительного шёпота.

— Александр Иванович… А как же наш уговор? — Он покосился на генерала, потом на выбитые окна и сбавил голос ещё на полтона. — Вы ведь при всём участке обещали. Мне здесь теперь оставаться никак невозможно. Они вернутся, а меня в этом городе каждая собака знает в лицо. — Капитан помолчал и закончил совсем тоскливо: — И я каждую.

— Помню, капитан. — Обещание я давал вынужденно. Но давал его вслух, поэтому и просить снова пришлось вслух: — Господин генерал, капитана тоже. Я ему обещал.

Ли обернулся и посмотрел на Рябченко. Ему хватило секунды. Фуражка, рука, по привычке взлетевшая обратно к козырьку, обрубок рукава и всё, что за ними пряталось, было прочитано, подшито и закрыто.

— Капитан остаётся при своём участке.

— Господин… — начал было Рябченко и осёкся. Рука у козырька дрогнула, но с места не сошла.

Права на вторую просьбу у меня не было. Зато был довод, и при капитане его не стоило произносить.

— Разрешите на два слова, господин генерал.

Ли повёл подбородком к стойке. Мы отошли туда, откуда до капитана не долетело бы ни слова. Вблизи от ратника тянуло горячим металлом.

— К губернатору вы летите разглядеть поближе гостей. Так? — Вступлений Ли не терпел, и я обошёлся без них. — Только в лицо вы там никого не знаете. А вот этот знает всех.

Ли не перебивал. Смотрел он теперь не сквозь меня, а на меня, и я заторопился, пока это не кончилось. Рана под повязкой дёргала в такт пульсу, и пульс стучал в ушах.

— Кто с кем не здоровается, кто кому кивнёт первым, кто кому должен… Капитан это заметит раньше, чем мы с вами поймём, куда смотреть.

— Откуда сведения?

— От него самого. Капитан перебрал мне всех местных тузов поимённо, пока держал меня под замком.

— Вы ему доверяете?

— Конечно, нет. — Другого ответа он не принял бы, и мы оба это знали. Доверял я этой ночью разве что карманникам, и то лишь тем, кто возвращает краденое.

— Судя по его физиономии, он продаст нас первому, кто больше заплатит.

— Сегодня больше нас ему никто не заплатит. — Я мотнул головой на пролом. — Здесь ему теперь не жить, и он это знает лучше нас. Держаться он будет за тех, кто его отсюда вывез.

Ли глянул мне за плечо, на капитана. Молчал он дольше, чем требовалось ему на любой расчёт, а считал генерал быстро.

— Ладно, берём. Но, разговаривать с ним будете вы. И отвечать за него — тоже.

Он вышел не оглядываясь, и я наконец выдохнул — осторожно, вполсилы, как теперь только и получалось.

— Собирайтесь, господин капитан.

Рябченко расцвёл, но тут же скосил глаза на плечо, туда, где кончался рукав, и метнулся к себе в кабинет, оставив дверь настежь.

Я доковылял до выхода и выбрался на площадь. Ночь выдалась ясная и холодная, и после жара холла её хватило, чтобы меня передёрнуло с головы до пят. У нижнего края рампы, на самой границе света, ждала Таис. Губернатор велел ей вернуть гостей домой к восьми и отвечать за это головой. Гости возвращались с опозданием, в копоти и с прибавлением.

— Иди ты… — восхищённо донеслось из салона: Федя был уже внутри.

Алиса поднималась медленнее и на верхнем краю рампы обернулась — не на меня, а на тёмный город за площадью. Что она там оставляла, я не знал и спрашивать не стал. Длилось это недолго: после чего она шагнула внутрь так решительно, будто кто-то пытался её удержать.

— Эти дети тоже приглашены, Александр Иванович? — спросила Таис.

— Теперь — да.

— Я так и передам Михаилу Алексеевичу.

Каким тоном она это передаст, лицо её не выдавало. Она посторонилась, пропуская меня. За спиной, в участке, что-то с грохотом рухнуло, и я оглянулся. В открытую дверь кабинета было видно, как Рябченко потрошит шкаф, тот самый, с мутным зеркалом, перед которым ещё недавно прихорашивался. В зеркало на этот раз он не взглянул ни разу.

На грохот с лестницы скатился сержант со своим распухшим носом и застыл в дверях кабинета.

— Господин капитан, это ж мой! Не положено!

— Мой без рукава и весь в саже! — Рябченко сбросил свой на пол и полез в чужие рукава. Китель сел на него как родной: сложены они с сержантом были одинаково. — В таком прикажешь к губернатору? Изымается для служебной надобности.

— А я в чём?

— А ты остаёшься за старшего! Навести порядок, обеспечить сохранность имущества, к утру доложишь!

Сержант обвёл взглядом то, что осталось от холла.

— Какого имущества?

Но капитан уже бежал через холл, на ходу застёгивая чужие пуговицы, и на рампу взлетел с такой прытью, точно боялся, что её поднимут без него. Боялся он не зря: на последнюю пуговицу пилот времени ему не дал.

Рампа ушла вверх, пол качнулся, и участок провалился вниз вместе с площадью. Свет мы унесли с собой. Там, где только что лежал белый круг, осталась рыжая точка догорающей баррикады, и темнота вокруг неё уже ничем не мешала тем, кто ждал в переулках. Сержант остался в этой темноте за старшего. Хорошего я от него не видел, но следил за рыжей точкой, пока она окончательно не утонула за крышами.

Вельбот лёг на курс к холмам.

— Успел… — выдохнул Рябченко, рухнув в кресло.

В салоне горел ровный свет, прятаться под ним было негде. Ли сначала снял ратник, поправил форма, только затем оглядел нас по очереди, будто принимал строй: сверху вниз, без спешки, никого не выделяя.

Федя поджал босые ноги, чёрные от сажи по щиколотку. Алиса, напротив, вздёрнула подбородок, отчего копоть на её скуле только бросилась в глаза. Капитан одёрнул китель. До меня генеральский взгляд добрался последним и задержался дольше, чем на других.

— Как самочувствие после отравления, Васильков?

— Норм, господин генерал.

Спрашивал он по делу, а не из сочувствия: рядовой, который свалится в обморок посреди губернаторского ужина, генералу был ни к чему.

Пахло от нас одинаково — участком: дымом и палёным пластиком, и только от капитана сквозь эту смесь пробивался ещё более едкий одеколон. Губернатор Устинович ждал уважаемых гостей. Генерал вёз ему погорельцев.

— В таком виде в такие дома не пускают.

— Я при погонах, господин генерал, — обиженно напомнил Рябченко. Правда погоны на нём были сержантские, но этого он ещё не замечал.

— Не тревожьтесь, — подала голос Таис. — Как только сядем, я отведу всех в служебный флигель и приведу в порядок.

Вельбот накренился, заходя на круг, и в иллюминаторы вплыл особняк.

Днём он белел на своём холме, а ночью горел. Огни бежали по обоим ярусам колоннад, по галереям, карнизам и садовым дорожкам, и холм посреди чёрной пустыни походил на флагман, который в праздник расцветили на рейде. Свет обрывался у подножия, ровно по ограде, а дальше начиналась та же темнота, в которой мы оставили участок. У дома, борт к борту, уже теснились флайкары, сиявшие лаком так, что в каждой крыше особняк отражался целиком, а со стороны города к ним тянулась цепочка новых огней. Машины подходили по одной, не обгоняя друг друга: старшинство здесь соблюдали даже в воздухе.

Федя прилип к соседнему иллюминатору и... молчал. Алиса на дом не смотрела вовсе, и это давалось ей труднее, чем Феде его молчание.

Рябченко тоже не отрывался от стекла. Над столом у него этот дом висел снятым из-за ограды, а теперь капитан глядел на него сверху вниз — впервые в жизни, надо думать.

— И этот здесь… — бормотал он, водя глазами от машины к машине.

— Садитесь с краю площадки, — приказал Ли в сторону кабины. — У флигеля.

Сели мы на самом краю, впритирку к служебному зданию, которое примыкало к дому сбоку, пониже и поскромнее, как денщик к офицеру. Рампа опустилась, и воздух после участка показался мне чистым до неприличия: в нём не было ни дыма, ни гари, из сада тянуло политой землёй, а над головой гудели турбины очередного флайкара, заходившего на посадку. Федя ступил на плиты босиком и зашипел сквозь зубы: камень был ледяной.

— Это всё одного человека? — шёпотом спросил он.

— Одного, — отрезала Алиса. — Не балуйся.

— А зачем одному столько света?

Алиса промолчала. Мне было что добавить, но Таис слушала.

— Сюда, прошу вас. — Девушка-андроид указала на неприметную дверь в торце флигеля. — Здесь нас никто не увидит.

Генерал пошёл с нами. Край площадки он выбрал не случайно: отсюда, из тени, крыльцо просматривалось целиком. На верхней ступени, в белом костюме, сидевшем безупречно, стоял Михаил Алексеевич Устинович и встречал каждого лично — так встречают тех, кому хотят показать, чей это дом. К нему поднимались местная аристократия и деловые люди с жёнами и спутницами, с крыльца долетали смех и обрывки приветствий, и для каждого у хозяина находилось слово, а для каждой дамы — лёгкий поклон и комплимент. На город внизу за оградой не оглянулся ни один.

— Александр Иванович, — зашелестел у меня за спиной Рябченко, — это же сам…

— Потом, капитан.

Он засопел, но умолк.

Нас губернатор заметил поверх голов, и просияв, замахал рукой:

— Генерал! Прошу вас! Мы уже заждались!

Всё крыльцо разом повернулось к нам. Таис остановилась. Взгляд Ли на долю секунды ушёл к служебной двери, до которой оставалось всего ничего. Пройти мимо хозяина, который машет тебе с собственного крыльца, мог только тот, кто прилетел объявлять ему войну. Войны генерал пока не объявлял. Поэтому он сменил курс и, не сбавляя шага, бросил мне через плечо:

— Приведите себя в порядок, Васильков, и проследите за остальными. После жду вас в доме.

Глава 2

Федя понял, куда нас привели, уже развернулся к выходу, но дверь за нашими спинами закрылась сама, мягко и без стука, и щёлкнула замком так окончательно, что дёргать её он даже не попробовал.

Служебный флигель изнутри оказался светлым и тёплым и пах глаженым бельём. Вдоль стены на длинных штангах висела одежда всех размеров, от детских курточек до необъятных сюртуков, и по одним этим штангам было понятно, что гостей здесь переодевают не впервые, а их согласия не дожидаются. Встречали нас девушки той же серии, что и Таис, такие же красивые и такие же безупречно вежливые. Вежливость эту я знал с детства, по Ипполиту, и рано усвоил, что андроид, который благодарит тебя за понимание, всё уже решил и за себя, и за тебя.

— Барышню — направо, — негромко распорядилась Таис, и в голосе её не было ни приказа, ни просьбы, одно спокойное знание того, как всё будет. — Молодого господина — в ванную. Господина капитана — к швеям.

— Это я-то господин? — Федя попятился, озираясь в поисках лазейки, но каждую лазейку здесь загораживала улыбка. — Какой я вам господин! Я…

— Вы гость Михаила Алексеевича, — терпеливо пояснила ближайшая из девушек. — Следовательно, господин.

Возразить на «следовательно» Федя не сумел. Мальчишке не хватило слова, и, чтобы не стоять с открытым ртом, он нырнул под штангу с одеждой. Бегал он, как я помнил ещё по рынку, быстрее любого в городе, только и погоне торопиться было некуда. Две девушки-андроида без единого слова разошлись к концам штанги, третья протянула руку туда, где Федя вынырнул, и он, растерявшись, взялся за руку, а когда спохватился, его уже вели к ванной, бережно и под оба локтя.

— Эй, чего стоишь?! — заорал он мне через плечо. — Скажи им! У тебя ж дома свой такой есть, ты ж ихний язык понимаешь!

— Понимаю, — подтвердил я. — Поэтому и не лезу.

— Предатель!

Из ванной, дверь которой за ним ещё не успели закрыть, донеслось новое возмущение:

— Мыться?! Не буду! Я в этом году уже мылся!

— Значит, самое время, — ласково согласились с ним, и дверь закрылась.

Следом раздались плеск, вопль и тишина, такая подозрительная, что я шагнул было к двери, но тут Федя заговорил снова, и голос у него был уже не возмущённый, а потрясённый:

— Алиска… Тут вода тёплая. И сколько хочешь, не кончается!

Алиса не ответила. Она отвернулась к штангам с платьями и разглядывала их дольше, чем полагалось бы человеку, которому до платьев нет никакого дела, а когда к ней подошли служанки, отступила на шаг и выставила перед собой ладонь.

— Я сама, — отчеканила она. — Мыться буду сама. Без вас.

— Разумеется, госпожа.

— И жилет мой не трогайте.

— Его только почистят.

— Его нельзя почистить. — Алиса прижала жилет локтем. — Он такой и есть.

Что в нём такого, я не знал, но держалась она за свою старую одежонку так, как держатся за последнее, что осталось.

— Тогда его сохранят таким, какой он есть, — невозмутимо пообещала Таис.

— Это твоя затея? — Алиса повернулась ко мне, не выпуская жилета.

— Знаешь же, что генеральская. Мне лишь велено за вами присматривать.

— Подсматривать?

— Присматривать.

— Утешил, — фыркнула она.

Обещание Таис она всё же взвесила, как взвешивают на рынке подозрительно дешёвый товар, и позволила увести себя направо, но у самой двери обернулась и смерила меня взглядом, после которого сомнений не оставалось: случись с ней что-нибудь за этой дверью, спросят с меня.

Как следят за девушкой, которая моется за закрытой дверью, генерал не уточнил, устав об этом тоже молчит, и я занял единственную позицию, доступную приличному человеку: посреди комнаты, спиной к обеим дверям. Скучать на этом посту не пришлось, потому что дверь направо держала оборону громко.

— Я сказала — сама!

— Разумеется, госпожа. Мы только подержим полотенце.

— Вдвоём?!

— Оно большое.

Потом наступило затишье, и я успел решить, что стороны договорились, когда за дверью защёлкали ножницы.

— Не трогайте! Не дам стричь!

— Я только подровняю кончики, госпожа.

— Да у меня всё — кончики!

Ножницы щёлкать не перестали, а значит, своё взяли, и я с облегчением повернулся к единственному из нас, кого уговаривать не требовалось. Рябченко и не думал сопротивляться. Пока дети отбивались, он уже стоял на своей половине комнаты в одной рубашке и сам, не дожидаясь просьб, протягивал швеям сержантский китель.

— Тут вот погоны сержантские, — уточнил он. — А я всё-таки, не какой-нибудь...

— Режим швеи, — объявила одна из них, и пальцы её замелькали так быстро, что я различал только блеск иглы да ровную строчку, которая ползла вдоль плеча будто сама по себе.

— Как ловко, — растроганно выдохнул Рябченко и тут же поманил меня пальцем, опасливо косясь на швею. — Александр Иванович, а это всё… за чей, извиняюсь, счёт?

— Я же вам обещал, капитан, — напомнил я.

— Дом Михаила Алексеевича рад своим гостям, — уточнила Таис, и уточнение это касалось не столько капитана, сколько меня.

Этого хватило. Узнав, что платит хозяин, Рябченко расправил плечи, и робость слетела с него вместе с последней сажей: из просителя он в одну секунду сделался заказчиком.

— Погоны — это хорошо, — заметил он, поворачивая китель к свету. — Только теперь рядом с ними всё остальное как с помойки. Непорядок. Вы уж, красавицы, и остальное поправьте.

Остальное подогнали, но радовался он снова недолго.

— А брючки-то рядом с кителем — сироты сиротами, — огорчился капитан. — И ботиночки рядом с брючками и вовсе подкидышами смотрятся.

За брюки с ботинками тоже взялись. Пуговицы заменили все до одной, и каждую новую он подолгу разглядывал на свет, поворачивая то так, то эдак.

— Мне кажется, вот эта тусклее, — объявил он наконец.

— Пуговицы одинаковы, господин.

— Тусклее, — с ласковым упрямством повторил Рябченко. — Порядок, он, знаете, с пуговицы начинается.

Пуговицу заменили. Когда же форма засияла целиком, выяснилось, что рядом с ней не годится сам капитан, и очередь дошла до него. Против этого Рябченко тоже ни секунды не возражал, только уселся в кресло поудобнее и потребовал пробор.

— Строгий, — уточнил он. — Слева. Как у порядочных людей.

Андроид с ножницами оглядела его макушку тем же бесстрастным взглядом, каким её подруга только что изучала фурнитуру.

— Волос хватит на один пробор, господин капитан, — сообщила она. — Слева или справа?

— Слева, — не дрогнув, подтвердил капитан.

Пока ножницы трудились, он скосил на меня глаза и понизил голос до доверительного шёпота:

— Александр Иванович, я их всех уже по полочкам разложил. Сафоновы-то, к примеру, они ведь…

Я посмотрел на Таис, которая с неподдельным интересом наблюдала за рождением пробора, и Рябченко, проследив за моим взглядом, без малейшей запинки свернул на другую дорожку:

— …они ведь, говорю, в таком, поди, и не ходят. Куда им!

Из всего, что я ему наобещал, андроидов Рябченко получил первыми, и, глядя на его лицо, я не сомневался, что именно о таких он и мечтал: красивых, исполнительных и готовых в пятый раз переделать ему то, что и в первый было безупречно. Генералом от МВД он от их стараний, разумеется, не стал, но в полутьме перепутать его с генералом было бы уже нетрудно.

Досматривать превращение я не стал: распоряжение привести себя в порядок касалось и меня, а обходиться без посторонней помощи из всей нашей компании собирался я один.

— Позвольте вам помочь, господин, — предложила девушка, проводившая меня в душевую, тем тоном, каким предлагают чай.

— Справлюсь.

— Как вам будет угодно.

Отказ она приняла так же безмятежно, как приняла бы согласие, и оставила мне полотенце с расчёской. Мылся я быстро, по-армейски, повязку берёг от струй, как берегут на переправе оружие, подняв его над головой, и смотрел, как вода у ног из чёрной становится серой, а из серой — просто прозрачной. Отбитые места отзывались на горячую воду по очереди, каждое по-своему.

Комбинезон, брошенный мною на скамью, к моему возвращению лежал сложенным, чистым и целым. Прорехи заросли так, что я не отыскал их даже там, где помнил каждую, от крови на боку не осталось и следа, и выглядел он теперь куда лучше, чем я себя чувствовал. Расчесался я сам, и из запотевшего стекла на меня посмотрел вполне приличный рядовой, если не заглядывать ему в глаза.

В общий холл я вышел с надеждой, что вверенные мне люди за это время хоть немного подтянулись, и первым делом застал Федю. Мальчишку одели в костюмчик, сшитый так, чтобы в нём не шевелились: узкий пиджак, жёсткий воротник, брюки со стрелками, о которые можно было порезаться. С этим костюмчиком Федя вёл позиционную войну. Он оттягивал ворот, выворачивался из пиджака, расстёгивал всё, что расстёгивалось, а приставленная к нему помощница молча возвращала всё на место, а Федя так же молча начинал сначала. Сдаваться не собирался ни один из них, только у одного терпение было вечным.

— В таком не убежишь, — пожаловался он мне, как старшему по званию.

— Тебе и не надо.

Федя глянул на меня с жалостью.

— Ага, рассказывай.

Спорить я не стал: от кого ему приходится бегать, я видел своими глазами.

Рябченко крутился перед большим зеркалом во весь рост и репетировал. Китель сидел на нём без единой морщинки, пробор лежал как по линейке, и человек в зеркале, которого в участке не узнал бы ни один сотрудник или задержанный, нравился капитану всё больше.

— Михаил Алексеевич, честь имею… — Он поклонился, остался недоволен и поклонился ниже. — Капитан Рябченко, к вашим услугам… Нет. — Он выпрямился, подумал и попробовал без поклона, с одним достоинством: — Рябченко.

— Господин капитан, — не выдержал я, — вашей фамилии там пока никто не знает.

— Узнают, — твёрдо пообещал он своему отражению.

Усмехнувшись, я повернулся к дальнему зеркалу и забыл про обоих.

Алиса сидела в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза, а две помощницы с кисточками, склонившись над ней, неторопливо наносили последние штрихи, боясь, кажется, только одного: испортить. Стриженые волосы, ещё несколько минут назад торчавшие как придётся, легли гладко и открыли шею, длинную и тонкую, о которой я раньше и не подозревал. На ресницах, где в первую нашу встречу я разглядел лишь серую пыль, теперь лежала тушь, а платье, тёмное и простое ровно настолько, насколько бывают простыми очень дорогие вещи, сидело на ней так, что хрупкость её перестала быть мальчишеской. Слово «совершенство» я до сих пор держал за рекламное, а тут оно вдруг пришлось к месту. Сердце у меня сбилось с шага, и я остановился вместе с ним.

Алиса открыла глаза и сразу нашла в зеркале меня.

— А мне комбинезон зашили, — доложил я.

Федя бросил воевать с пиджаком, капитан застыл на полупоклоне, и только Алиса не шелохнулась. Щёки у неё под свежей пудрой порозовели, но заметить это можно было, лишь если смотреть очень внимательно, как смотрел я.

— Опять пялишься, солдатик, — проговорила она, не поворачивая головы.

— Не шевелитесь, пожалуйста, — мягко попросила девушка с кисточкой.

Алиса послушно замерла, но смотреть на меня в зеркало не перестала, и кто из нас двоих нарушает её собственный приказ, я уточнять не решился.

— У флигеля сейчас свежо, Александр Иванович, — заметила Таис, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Спасибо, — сказал я, и вышло почему-то хрипло.

Намёк был вежливым, как всё в этом доме, и я ухватился за него обеими руками: мне действительно требовалось срочно остыть. Дверь флигеля отрезала за мной и шорох кисточек, и Федину войну, и капитанские реверансы. Я прислонился затылком к стене, дожидаясь, когда остынет лицо, но оно горело так, будто кисточками прошлись и по мне.

Зато, пока оно горело, в голове проклюнулась мысль, совершенно сейчас лишняя: надо обязательно спросить, сколько ей лет. Уточнить следовало давно, ещ