Курсант Империи - 21

Мои пальцы сами довернули ручку на последний щелчок, который я ещё не пробовал, и придавили кнопку.

— «Аскольд»! Говорит четвёртый борт! Прошу…

Экран мигнул. Секунду в нём билась зелёная рябь, потом рябь сложилась в мостик, и в центре кадра возник генерал Ли.

Я облегчённо выдохнул и набрал воздуха.

В этот момент пилот, который по-прежнему всё это время сидел и смотрел в остекление, по которому текли струйки песка, засуетился. Из оцепенения его вывел голос полковника Барятинского, приказ которого он услышал в наушнике и кивнул сам себе, коротко, будто поставил подпись. Потом перекрестился, быстро и неумело, и его правая рука поплыла к тумблеру.

— Подожди, — остановил его я.

— Приказ, рядовой.

— Секунду. Одну.

— У меня нет секунды.

Пилот нажал тумблер.

Глава 3

Аппарель пошла вниз, и вместе со скрежетом привода в салон потянуло ночью.

Не светом и не холодом, ни того ни другого у здешней ночи не водилось, а запахом: сухим, пыльным, с кислой примесью, для которой в памяти полковника Барятинского не нашлось названия. Песок сполз с кромки рампы тонкими струйками, последняя иссякла, и в образовавшуюся щель ударили нашлемные фонари.

Лучи вошли в темноту. Штурмовики рассчитывали увидеть: стену, соседний борт, небо, хоть что-нибудь. Вместо этого темнота начала двигаться. Она была плотной и живой, и каждый луч, упёршись в неё, высекал десятки бликов, дрожащих на панцирях: ночь подняла на рампу скопление уродливых тел и несла его, толкаясь и постукивая, прямо на людей. Клешни. Щупальца. Хвосты, выгнутые над спинами, на каждом жало, отполированное светом до цвета мокрого янтаря. Сотни.

— Огонь, — выдохнул полковник Барятинский в общую частоту. — Господа, без перерывов и без экономии. Я не прошу беречь патроны, я это запрещаю.

Шеренги ударили очередями. Первая с колена, вторая стоя, стволы поверх шлемов, и звук перестал быть звуком: каждый выстрел бил в грудную клетку, и после десятого полковник различал уже не выстрелы, а один сплошной удар. Гильзы сыпались под ноги и звенели по полу, свет вспышек мешался со светом фонарей, и мир распался на кадры: занесённая клешня, раскрытая пасть, спина, которая вздрагивает под очередью и оседает. ШАВС-5 плясала в руках мелкой злой дрожью. Ратник гасил отдачу, а сам Барятинский гасил в себе желание зажмуриться, что было существенно труднее.

Проём пропускал в шаттл лишь несколько тварей зараз, и за это полковник был искренне благодарен инженерам, несмотря на то, что вторжение скорпионов изначально они не предусматривали. Гигантские насекомые лезли друг по другу, по спинам, по расколотым панцирям, первые мешали вторым, вторые третьим, и вся масса топталась на пороге, выплёскивая в салон только то, что отлетало от неё самой. О том, чтобы выйти на рампу, как полковник и собирался, не могло быть и речи: рампа исчезла под хитином раньше, чем на неё ступил бы чей-нибудь ботинок.

Справа от него, где строй дал первую трещину, кто-то встал в брешь, и Барятинский узнал этот бас, не поворачивая головы.

— Разрешите присоединиться, господин полковник? У вас тут жарко.

— Опаздываете, сержант.

— Задержался, — поправил Папа, вгоняя очередь в ближайшую тень. — Ждали приглашения. Мы люди воспитанные.

Слева, по ту сторону штурмовиков, отозвался голос помоложе, и в нём звенело то особое веселье, какое бывает у людей, окончательно убедившихся, что бояться уже поздно:

— Ух ты, сколько гостей! А нам говорили, никто не придёт!

— Не болтай, Жгутиков, стреляй.

— Я совмещаю, сержант! Успокаивает...

Рядом с Толиком, шумно дыша, встал Кроха. «Много», — обронил он в общей частоте, как обронил бы, увидев на столе наполненное явствами блюдо, и вцепился взглядом в проём. Капеллан занял место в глубине второго ряда. Он стрелял размеренно, по одному, и между выстрелами по каналу шёл его негромкий голос: «Обступили меня, окружили меня, но именем Господним я низложил их». Стих кончался, гремел выстрел, начинался следующий, и Барятинскому вдруг пришло в голову, что более убедительной службы ему слышать не доводилось.

Позади шеренги мелькнуло ещё одно движение. Хрупкая девушка, которую бородатый вёл под локоть от крыльца, качнулась, поймала равновесие и двинулась к лавке, где лежал андроид. Стоять ей было тяжело, идти ещё тяжелее, но она дошла, ухватила Ипполита за воротник комбинезона и потащила подальше от проёма. Тащила молча и экономно, не тратя ни слова, ни вдоха.

— Благодарю вас, мисс Мэри, — донеслось снизу жизнерадостно и отчётливо. — Вы единственная за эту ночь, кто переносил меня без замечаний.

— Заткнись, — ответила «мисс».

Барятинский выпустил ещё очередь, и ещё, и обнаружил, что думает совсем не о том, о чём положено думать командиру. Он думал о собственном приказе. Он приказал открыть люк, чтобы выйти. Выйти было не на что, и это, пожалуй, следовало учесть до того, как отдавать распоряжения. Мысль пришла без вины и без пользы, как приходит соображение о забытом зонте, когда дождь уже идёт... стеной.

Отменить распоряжение было поздно. Проём был полон, а закрыть его значило бы сначала убрать с рампы то, что на ней находилось, а находилось на ней слишком много...

Бой доходил до меня двумя путями: через переборку глухим стуком, от которого дрожали зубы, и через шлем, голосами. Голоса были знакомые.

Папа гудел что-то короткое и неприличное в своей обычной манере, и я вдруг обрадовался этому бурчанию, как не радовался ни одному приказу. Потом в эфир пробилось мычание Крохи, потом низкий, будто вечерний, голос Капеллана, и я обнаружил, что сижу, вцепившись в подлокотники обеими руками.

За одну ночь я успел дважды оказаться правым в неприятных вещах и начинал подозревать, что это профессиональное.

— Рядовой. Причина вызова?

Генерал Ли задал вопрос голосом, в котором не было ни удивления, ни упрёка: так спрашивают о погоде на орбите. Передо мной мерцал экран, и на нём ничего не менялось, тогда как за переборкой всё менялось слишком быстро.

Я не ответил. Не из дерзости: в горле не осталось слов, которые можно произнести перед генералом за четыре секунды. Все они начинались с «потому что», а на «потому что» времени не было.

— Почему на связи рядовой, а не Барятинский?

Пилот всё ещё держал палец на тумблере, который нажал. Держал так, как держат руку на дверной ручке, за которой только что что-то упало. Я слушал салон и складывал то, что слышал, в картинку: выстрелы без пауз, крик, обрывающийся на полуслове, хруст, которого не бывает у людей. Чтобы объяснить Ли, что происходит, нужно время. Чтобы получить разрешение, нужно ещё больше. А чтобы закрыть проклятую аппарель, достаточно одной секунды. Поэтому я решил сделать всё в обратном порядке.

Я схватил пилота за запястье. Ратник, как всегда, не понял слова «деликатно» и отшвырнул руку вместе с плечом.

— Вы что творите?! — Пилот подпрыгнул в ремнях. — Это приказ полковника!

— Знаю. Передаю на пересмотр.

Соседний тумблер был точной копией первого, только подписан другим словом. Я ударил по нему ладонью.

Пол дрогнул. Привод отозвался сначала гулом, потом густым гидравлическим вздохом, и по днищу пошла дрожь: рампа двинулась. В шлеме кто-то вскрикнул, кажется, Толик, но вскрик этот был не очень-то радостный. Это я понял чуть позже. А пока я улыбнулся и выдохнул. Впервые что-то сработало с первой попытки, но порадоваться я успел ровно то время, которое понадобилось звуку, чтобы перемениться.

Гудение сменилось хриплым, надсаженным. Под нами что-то хрустнуло, влажно и тяжело, потом ещё раз, потом ещё, и звук сорвался. Привод замолчал на середине движения, оборвавшись на полуслове.

Индикатор на панели застыл, не дойдя до последней отметки.

— Васильков, — между тем сказал генерал Ли. — Повторяю вопрос.

Я мог бы ответить. Однако, от осознания, что произошло с гидравликой, у меня пересохло в горле...

Барятинский видел, как рампа дёрнулась, поползла вверх, а створки над проёмом пошли вниз, чтобы сойтись посередине. Молодец пилот, отметил он, читает мои мысли: полковник как раз подбирал формулировку для отмены приказа. Он мысленно поставил подчинённому «отлично» и тут же взял отметку назад. Привод на полпути сменил голос с гладкого на сдавленный и остановился. В проёме осталась щель, в которую как раз пролезал скорпион, и скорпион, естественно, пролез.

Причина оказалась очевидна. Тонны хитина лежали на рампе и не пускали её вверх, а раз не встаёт рампа, стоят и створки. Простая механика. Он даже слегка приободрился оттого, что нашёл объяснение, и не стал его проверять.

На самом деле он немного ошибся.

Никто из людей этого не видел. Там, у нижней кромки створок, куда не доставал ни один фонарь, скорпионы поняли, что проём собираются закрыть. Поэтому первый нырнул под опускающуюся створку сразу, не раздумывая. Его раздавило. Следом полез второй. Створки шли, чтобы сойтись, а скорпионы лезли под них, как под падающий шлагбаум, одна за другой, в затылок, и пресс, не различая своих и чужих, делал своё дело. Раздавленных сменяли следующие. Механизм, рассчитанный максимум на человеческую небрежность, не был рассчитан на подобное усердие. В итоге он поперхнулся и встал...

Барятинскому об этом никто не доложил.

Скорпионы хлынули в щель, но уже не стеной: чтобы попасть в салон, каждой твари приходилось протискиваться по горе павших собратьев. Огонь встречал их у самого порога, разрубал, отбрасывал, и мёртвое громоздилось на мёртвое. Скоро у проёма выросло то, чего не построил бы ни один сапёр: низкий, неровный, горячий вал из панцирей, в который штурмовики вколачивали сотни патронов в минуту. Скорпионам приходилось на него карабкаться. Они взбирались по телам, срывались, цеплялись, съезжали вниз и добирались до людей по трое-четверо, помятые и озадаченные, как гости, перепутавшие двери.

Барятинский отметил с сухой усмешкой, что впервые в истории 55-ой бригады противник работает на его оборону. Но насекомые не кончались и они продолжали идти и подбираться всё ближе к шеренгам.

Штурмовики и штрафники перезаряжали по очереди, рядами, чтобы огонь не прерывался. Пустые магазины бросались под ноги, и строй топтал их, не глядя. Вал из тел не мог сдержать атаку, он лишь её чуть замедлял.

— Штыки, господа, — произнёс Барятинский.

Плазма ожила разом, гул её прокатился по салону низкой нотой, и в тесноте отсека начался другой бой. В нём не было места для прицельной стрельбы. Осталась дистанция вытянутой руки, а перед лицами обороняющихся: щупальца, тянувшиеся к ним, клешни, скребущие по нагрудникам, хвосты, бившие сверху вниз. Штык входил под панцирь с протяжным влажным звуком, тварь дёргалась и оседала, а штурмовик уже поворачивался к следующей.

Кроха выломал из борта лавку целиком, вместе с креплениями, и, орудуя ею, как лопатой, отгребал от строя то, что лезло через вал. Панцири раскалывались под ней сухо и громко, и великан время от времени мычал что-то извиняющееся.

— Кроха, — крикнул Толик, — мебель казённая!

— Спишем на потери! — отозвался Папа.

Во втором ряду что-то бормотал беззубый. Он стрелял, перезаряжал и стрелял.

— Эй, слева! — предупредил Папа.

— Я ш фами не ражгофариваю! — донеслось в ответ.

Зря шепелявый не оглянулся. Тварь, вползавшая на гребень, мгновенно сползла вниз, щупальца сомкнулись и выдернули беззубого из общего строя, утянув в копошащуюся массу хитина. Был человек, и нет его.

— Бог шельму метит, — философский заметил Папа, продолжая палить во всё, что движется.

Барятинский колол коротко, по-фехтовальному: выпад, возврат, выпад. Его учили работать саблей, и штык, как выяснилось, отличался от неё главным образом отсутствием изящества. Тварь, лезшая на него, была огромна и к его родословной абсолютно равнодушна. Хвост ударил рядом, в нагрудник, и нимидийская сталь отозвалась таким звоном, что полковник на секунду оглох на левое ухо.

Штурмовик перед ним, стоя на колене, вогнал штык в тварь, лезшую на строй, и не успел его вытащить. Из-за вала, из темноты между панцирями, вынырнул хвост: невероятно гибкий, с зазубренным концом. Он ударил прямо в забрало шлема, пробив его, и человека отбросило назад, без крика, винтовка так и осталась торчать в убитой твари.

Следующему штурмовику жало вошло в щель между нагрудником и шлемом. Он опустился на пол, будто устал, и больше не поднялся. Третьего сдёрнули с колена и утащили за вал, и стрельба оттуда ещё пару секунд шла куда-то вверх, в потолок. Четвёртого развалили на две части сомкнувшихся у него на талии огромные клешни. Строй укорачивался после каждого шага назад, и шаг этот делался в сторону кабины сам собой, без команды Барятинского: чтобы держать линию, надо было отойти. Вал у проёма превратился в гребень, и с гребня уже не по трое, а по пять хлынули новые лидскорпионы.

— Назад, — наконец, произнёс полковник, скорее констатируя.

Папа находился рядом, весь в чём-то тёмном, стрелял короткими по три, и на очередной волне Барятинский расслышал, как он вполголоса, себе или полковнику, неважно, повторяет:

— Шаг. Ещё шаг. Не спешим. Не спеш-шим.

Мэри, с неестественно прямой спиной, привалилась плечом к переборке, и когда одна из тварей прорвалась мимо строя, сделала два шага и вогнала ей штык под панцирь. Отступать дальше было некуда. Она села рядом с андроидом, и тот, к чести его, промолчал.

Салон был невелик. Барятинский, который никогда не интересовался его размерами, вдруг узнал его длину точнее, чем свой рост: потому, как отмерял её пятками. Слева от него, где ещё недавно стояли штурмовики, остались пустота, гильзы и полосы, которые волочили за собой скорпионы.

Шаг. Ещё шаг. Ещё один, самый короткий. Арифметика сержанта Рычкова подтвердилась с опереж