Адмирал Империи - 71

Добивать.

Борисевич стоял у дверей, уперев приклад в пол, и смотрел под ноги. После только что увиденного генералу нечего было сказать.

Государь уже шёл ко мне через зал, и я смотрел на него, вероятно, неправильно — потому что, подойдя, он присел рядом на корточки, по-детски, и заглянул мне в лицо снизу, как заглядывают взрослому.

Взгляд его прошёл по мне с внимательностью врача и скоростью писаря, принимающего опись.

— Не шевелитесь, Александр Иванович, — сказал он. Голос был прежний: ровный, звонкий. — Вам нельзя. Врачи скоро будут. Вы мне нужны живым.

Он по-отечески положил руку мне на плечо. Я подчинился...

Глава 3

Доклад пришёл в шестнадцать сорок по местному времени, и первые секунд десять Птолемей Граус искал в нём опечатку.

Слова были короткие, знакомые по отдельности и немыслимые вместе. «Сводный штурмовой отряд Порты уничтожен. Полностью». Не «понёс тяжёлые потери», не «отброшен», не «запрашивает поддержку» — те формулировки первый министр уже научился читать по диагонали. Уничтожен. Полностью. Отборная пехота султана, которую час назад грузили в десантные боты под завывание корабельных сирен, перестала существовать за следующий неполный час в здании, чей гарнизон штабисты накануне обозначали словом «горстка».

Граус перечитал донесение дважды. Опечатка не находилась.

— Подтверждение, — сказал он, не оборачиваясь.

— По двум независимым каналам, ваше высокопревосходительство. — Варенцов держался на полшага позади; голос у капитана «Агамемнона» был тот самый, нейтрально-ровный, каким он много лет доставлял дурные вести людям, не умеющим их слышать. — Третий канал молчит. Полагаю, отвечать по нему уже некому.

Мостик флагмана работал вполголоса. Операторы сидели прямее обычного, вахтенные сверялись с экранами чаще, чем требовала вахта, и ни один человек не смотрел в сторону первого министра — верный признак того, что смотреть хотелось всем. Птолемей ценил свой мостик именно за это. Страх здесь был вышколенный, дисциплинированный, застёгнутый на все пуговицы.

Собственный страх он пока не классифицировал. Отложил, как откладывают письмо с неприятным обратным адресом: вскрывать придётся, но не при свидетелях.

— Генерала Каткова, — распорядился он. — С поверхности. Немедленно.

Соединение дали через минуту, и минута эта окупилась сполна.

Экран развернулся рваным, прыгающим кадром: коридор, дым, спины в штурмовой броне цветов первого министра. Генерал, командующий планетарными частями, человек, бравший укреплённые районы на многих планетах, смотрел с экрана так, как не смотрел ещё никогда. Каска сидела криво. По виску тянулась кровь.

— …повторяю: мы атакованы!.. — Связь резала фразы, как торопливый цензор. — Роботы. Андроиды, модель не опознана, в каталогах серия не значится… Они прошли сквозь нас. У меня рота держала лестничный марш. Роты нет. Полторы минуты — и роты нет, ваше высокопревосходительство…

Титул генерал выговорил одним словом, скороговоркой. Человек на четвёртом десятке лет службы начал экономить слоги; Граус отметил это той частью рассудка, которая ведёт протокол при любой погоде.

— Сколько этих... машин? — спросил он ровно.

— Подсчитать невозможно… они не различаются! Темп нечеловеческий, стрелковое их не берёт… — Генерал обернулся за кадр, и стало слышно, как он сглатывает. — Докладываю: подразделения выходят с линии соприкосновения. Это не манёвр, это бегство. Я не могу их остановить и не уверен, что хочу…

Кадр дёрнулся. В глубине коридора, за спинами, мелькнуло серое — один раз, на полсекунды, без подробностей.

Связь оборвалась и больше не восстановилась.

Граус смотрел в погасший экран дольше, чем позволял себе на людях. Серый цвет он уже видел. В другом подземелье, на другой планете, среди собственных мёртвых операторов, под улыбку машины, которой улыбаться не полагалось по конструкции. Тогда его вытащили двадцать гвардейцев Волохова. За янычарами султана сегодня не пришёл никто.

— Гинце, — произнёс Птолемей вслух, на пробу.

Фамилия легла в картину, как ключ в замок. Профессор. Корпорация «Имперские КиберСистемы». Безымянная серия. Мальчик в резиденции не был чудом света. Мальчик был инвестицией, и сегодня инвестор предъявил доходность.

— Дежурный по связи, — окликнули из боевой части; голос молодой, старательно спокойный. — Сводка по поверхности. Подразделения первого министра отходят от резиденции по всем направлениям. Централизованного управления нет. Потери уточняются. Резиденция и прилегающие кварталы под контролем… — пауза вышла короткая, но Граус её расслышал, — …противника.

Противника. Ещё совсем недавно это слово означало кучку недобитков во главе с восьмилетним ребёнком. Слова, отметил Граус, приспосабливаются к обстановке быстрее генералов.

— Понятно, — медленно сказал первый министр. — Капитан Варенцов, орбитальный эшелон держать, курс без изменений. И освободите канал союзной связи.

— Ожидаете вызова, ваше высокопревосходительство?

— Ожидаю крика.

Крик пришёл минуты через четыре.

Керем Рейс ворвался в экран, как входят в чужой дом с обыском.

Граус видел старого османа разным. Вкрадчивым учеником за плечом Бозкурта. Невозмутимым триумфатором в час, когда того же Бозкурта объявляли предателем, — с лицом человека, у которого совесть и арифметика давно подписали мировое соглашение. Видел методичного флотоводца, двигавшего дивизию, как двигают мебель: без спешки и без зазора. Таким, как сейчас, он не видел его никогда.

— Мои янычары! — Титулы и приветствия сгорели где-то по дороге. — Все. Все до последнего, в одном здании! Я сам начинал в абордажных командах. Я знаю, сколько лет растят одного такого бойца и чего он стоит. Их вырезало железо!

— Мне уже доложили, — спокойно сказал Граус.

— Доложили! — Голос адмирала-паши сорвался на верхней ноте и вернулся вниз, страшнее прежнего. — Тогда вам доложили и остальное. Ваша пехота бежит из квартала. Моей больше нет. Между моими орудиями и этим зданием не осталось ничего, кроме воздуха. Я требую: орбитальный залп по резиденции. Немедленно. По всему квадрату. Я хочу видеть на месте этого дворца геометрически правильную яму!

Граус выдержал паузу. Не ради эффекта — эффектами он кормил Сенат, а потому что думал. Думал он быстро: единственное упражнение, в котором первый министр не изменял себе никогда.

Залп действительно решал всё. Мальчик, машины профессора, свидетели, само здание с его неудобной символикой — один накрывающий удар главного калибра превращал весь этот список в примечание. Соблазн был крупный и наглядный как витрина ювелирной лавки.

И опять-таки неприемлемый. По двум причинам, из которых Птолемей Граус, как всякий опытный администратор, собирался озвучить только вторую.

Первая называлась историей. В историю входят по-разному: регентом, спасителем отечества, на худой конец государственным мужем, трагически не понятым современниками, — все эти двери Граус держал для себя открытыми и смазанными. Человек, отдавший приказ сжечь восьмилетнего императора вместе с дворцом, входит через другую дверь, одну-единственную, и она захлопывается навсегда, без права на редактуру. Цареубийце не прощают даже победы. Победы — в первую очередь.

Вторая причина в эту минуту ротами и взводами бежала по кварталам вокруг резиденции, бросая тяжёлое снаряжение. Накрывающий удар сжёг бы отступающих вместе с противником, и этого первому министру не простили бы уже не историки, а собственные экипажи. Историки хотя бы работают медленно.

— Нет, — сказал Граус.

Рейс замер, будто налетел на стекло.

— Что — нет?

— Огня пока не будет, адмирал-паша. Мои подразделения выходят из зоны поражения. Отход неуправляем, маршруты не заданы, люди рассеяны по всему административному сектору. Любой удар по резиденции сейчас — удар по ним. Я не сожгу собственные войска. — Он дал голосу похолодеть на градус. — В Империи такая щепетильность считается старомодной, но я, видите ли, консерватор.

— О, эта ваша щепетильность! — Рейс подался к самому экрану. — Ваша пехота побежала первой, господин первый министр. Моя осталась лежать. Не говорите мне о щепетильности — вы, купивший меня, как покупают лошадь.

— И заметьте, не торговался, — парировал Птолемей.

Секунды три адмирал-паша молчал. За его спиной, на мостике «Барбароса Хайреддина», кто-то монотонно, по-турецки, дочитывал сводку потерь; судя по тому, как темнело лицо старика, список ещё не кончился.

— Мне нужна эта резиденция, первый министр, — произнёс наконец Рейс, и хрип в его голосе был уже не от ярости. — Мне нужен этот мальчик и это железо, которое он прятал. Мне нужно послать домой, в Порту, хоть что-нибудь, кроме списков погибших. Вы понимаете? Хоть что-нибудь.

— Я вас прекрасно понимаю, — сказал Граус.

Редкий случай: он не солгал.

Он сцепил руки за спиной и некоторое время смотрел мимо экрана — на тактическую сферу, где над синим шаром планеты висели ровные строчки османских отметок.

— Однако, — произнёс он.

Рейс поднял голову. Тридцать лет этот человек прослужил под началом тех, кто не договаривает, и слово «однако» умел слышать всем корпусом.

— Однако?

— Ваши корабли стоят на орбите, адмирал-паша. Орбита — это далеко: сотни километров вакуума между вашим гневом и его причиной. Атмосферная позиция сокращает подлётное время до неприличия. — Граус говорил размеренно, тоном лектора, диктующего под запись. — Введите свою дивизию в атмосферу. Займите эшелон над столицей. Проведите… учения. И будьте готовы ко всему.

— К чему именно?

— Ко всему, — повторил Птолемей Граус с удовольствием человека, нашедшего юридически безупречную формулировку. — Через полчаса, самое большее через сорок пять минут, последние мои подразделения покинут нужный сектор. Зона поражения опустеет. Что станет делать командующий Южным космофлотом со своей готовностью после этого — вопрос его компетенции. Я не командую флотом Порты, адмирал-паша. А также не отдаю ему приказов. И, что мне особенно дорого, не отвечаю за его решения.

Наступила пауза. Керем Рейс был в ярости, но ярость у людей его выучки не отменяет слуха. Старик услышал всё: предложение, конструкцию вокруг предложения и заботливо приготовленное алиби — не для себя.

— Самостоятельно, — повторил он наконец, медленно, по слогам, как читают мелкий шрифт в чужом договоре.

— Совершенно самостоятельно.

— Когда-нибудь, Граус, вы составите бумагу, — сказал адмирал-паша почти спокойно, и это спокойствие нравилось первому министру куда меньше давешнего крика. — Она будет безупречна. По ней вас и повесят.

— Возможно, — согласился Птолемей, пожимая плечами. — Но составлять её буду я. Меня устраивает такое разделение труда.

Рейс задержался на экране ещё секунду — с ненавистью, с пониманием и с той особой брезгливой благодарностью, какую испытывает человек, получивший желаемое из рук, которых не стал бы пожимать.

— Дивизия войдёт в атмосферу через двадцать минут, — сказал он и оборвал связь сам, не прощаясь.

Варенцов возник рядом прежде, чем погас экран, капитан выучился появляться в паузах.

— Ваше высокопревосходительство. Осмелюсь уточнить: если османы откроют огонь по резиденции… там же государь.

— Там мятежники, захватившие правительственное здание, капитан, — ответил Граус, не отводя глаз от тактической сферы. — Остальное установит комиссия. Я лично прослежу, чтобы она работала тщательно. И долго.

Варенцов наклонил голову и отошёл к своим операторам. Вопросов у него больше не было; у людей Грауса вопросы заканчивались быстро — это входило в условия найма.

Про себя первый министр уже составлял завтрашнее обращение. Трагическая гибель юного государя… нет: злодейское убийство законного императора озверевшим от потерь османским командованием, действовавшим вопреки прямому и документированному запрету главы правительства. Скорбь. Общеимперский траур. Виновные понесут наказание — виновные предусмотрительно находились на чужих кораблях, под чужим флагом и вне имперской юрисдикции. Текст складывался сам, абзац за абзацем. Лучшие свои бумаги Граус всегда сочинял загодя.

Через двадцать одну минуту, пунктуальность старика Граус оценил, первые отметки османских кораблей поползли вниз с орбитальных эшелонов.

Он вывел на главный экран картинку с поверхности и больше от неё не отрывался. Корабли Порты сходили с орбиты тяжело и неотвратимо, как сходит лавина, которой некуда спешить. Линкор не создан для неба: он создан для пустоты, где нет ни верха, ни низа, ни свидетелей. Втискиваясь в атмосферу, махина такого тоннажа оскорбляет собой всю науку о полёте разом, и науке приходится терпеть. Воздух горел на бронированных скулах, за каждым корпусом тянулась дымная борозда, и скоро небо над столицей оказалось расчерчено ими, как страница — линейками. Написанного на странице ещё не было. Почерк уже угадывался.

Камеры наружных постов показывали одно и то же: замершие перекрёстки, задранные подбородки, экипажи, вставшие посреди улиц. Городам не нужно объявлять военное положение. Города считывают его с неба.

«Барбарос Хайреддин» шёл во главе. Флагман Рейса продавился сквозь облачный слой, грузный, обросший орудийными палубами, встал над центральными кварталами и завис, накрыв их тенью размером с площадь. Остальные вымпелы расходились от него по эшелону, разбирая сектора над правительственной частью города. Двигатели держали десятки тысяч т